То, что он произнёс, заставило её оцепенеть…
Екатерина никогда не считала себя неординарной женщиной. Она принадлежала к той породе людей, которые не ищут ярких софитов, не требуют громких комплиментов и не выставляют напоказ свои достижения. Соседи называли её приветливой, коллеги – надёжной, а друзья знали: если Екатерина дала слово, то непременно сдержит его, даже если для этого придётся не спать ночами. Но была у неё одна тайна, которую она бережно хранила почти десятилетие, не посвятив в неё даже самого близкого человека – своего мужа Андрея. Всё началось случайно, почти десять лет назад, в один из тёплых летних вечеров. Они возвращались с дачи друзей, и дорога пролегала мимо живописного озера, на берегу которого приютились уютные деревянные домики с резными верандами. Андрей вдруг остановил машину на обочине и, заглушив двигатель, долго смотрел на водную гладь, подёрнутую золотисто-розовыми отблесками заката. В воздухе пахло тиной и нагретой хвоей, где-то далеко стучал колёсами поезд, а с озера доносился тихий плеск волн.
— Вот бы когда-нибудь поселиться в таком месте, — мечтательно проговорил он. — Просыпаться под шелест волн, выходить на террасу с чашкой кофе и забыть обо всех бесконечных проблемах. Екатерина мягко улыбнулась, положив голову ему на плечо. — Купим, когда-нибудь обязательно купим.
Андрей рассмеялся, но в его смехе прозвучала лёгкая горечь: — Такой дом стоит бешеных денег. Чтобы его приобрести, надо быть миллионером.
Она тогда ничего не ответила, но эта фраза занозой засела в её памяти…
Двадцать второго сентября, через девять лет и три месяца после того вечера, Екатерина отсчитала Валентину Петровичу Гущину триста тысяч задатка за дом в Кузьминке. Не за тот, с резной верандой, — тот давно перестроили и обнесли забором в два человеческих роста, — а за соседний, через две калитки: семьдесят восемь квадратов, печь, дощатая терраса, двенадцать соток, спуск к воде через ольшаник. Гущину было семьдесят четыре, он переезжал к дочери в Калугу и торопился: сделку назначили на пятнадцатое октября, потому что четырнадцатого за ним приезжал зять с прицепом.
Деньги были её. Все четыре миллиона триста пятьдесят тысяч, лежавшие на счёте, до которого Андрей не имел никакого отношения. Начиналось всё смешно: после сокращения в торговой сети Екатерина сшила племяннице развивающую книжку из фетра — с пуговицами, липучками, кармашками, — и мать девочки выложила фотографию в родительский чат. Первые четыре года всё, что приходило, тут же уходило обратно: ткань, фурнитура, промышленная машинка в кредит, потом вторая. Она шила по ночам на кухне, а утром гладила Андрею рубашки и говорила, что подрабатывает шитьём на заказ, — и это была чистая правда, просто не вся. Потом появились маркетплейсы, потом цех на сто двадцать квадратов в бывшем заводском общежитии, потом шесть швей и Настя, дочь, которая после колледжа вместо офиса ушла к матери вести карточки товара. Оборот в сезон подходил к миллиону в месяц. Чистыми выходило двести пятьдесят, иногда триста.
Сюрприз был расписан по минутам. Четвёртого октября, в день пятидесятилетия, она усадила бы Андрея в машину, соврала бы про дачу к Ольге, свернула бы на кузьминскую грунтовку и остановилась у синей калитки. Она даже репетировала лицо, с которым скажет: «Ну, выходи, миллионер».
Двадцать шестого он пришёл с завода раньше обычного, не разулся сразу, постоял в прихожей, держась за косяк. Екатерина резала капусту и по спине почувствовала, что он не разувается.
— Кать, — сказал он. — Я уволился. Заявление подал ещё в понедельник, отработка до пятого. Шестого улетаю в Новый Уренгой, вахта шестьдесят через тридцать. Двести пятьдесят обещали, с надбавками больше.
Нож остановился на середине кочана. Она обернулась и увидела, что он улыбается — виновато и упрямо, как улыбался в девяносто восьмом, когда без спроса продал материн сервиз, чтобы купить ей зимние сапоги.
— Мне пятьдесят, — сказал Андрей, — а я тебе за двадцать пять лет ничего не купил. Три года там — и мы возьмём тот дом. Помнишь, у озера? Я узнавал, они там стоят четыре, четыре с половиной. Я посчитал всё, Кать. Я не с ума сошёл, я посчитал.
Она стояла с ножом и молчала. В голове с трудом, как заржавевший станок, проворачивалась одна мысль: он уже уволился. Не собирается — уволился. Место наладчика с двадцативосьмилетним стажем на механическом заводе уже отдали Пашке Ерохину, потому что таких мест не держат пустыми даже неделю.
Она сказала всё в тот же вечер. Не так, как готовила, — без озера, без калитки, без «выходи, миллионер». Сидя напротив него за кухонным столом, она положила телефон экраном вверх, открыла приложение банка и повернула к нему.
Андрей смотрел долго. Потом взял телефон, отодвинул на расстояние вытянутой руки, как человек, забывший очки, и вернул на стол.
— Это что.
— Это моё. Я девять лет шью. Сейчас цех, шесть человек, оборот около миллиона в месяц, чистыми двести пятьдесят. Двадцать второго я отдала задаток за дом в Кузьминке. Пятнадцатого сделка. Это был подарок на юбилей.
Он не закричал. Он встал, налил себе воды из-под крана, выпил, поставил стакан и сказал ровным голосом, от которого ей стало страшнее, чем от крика:
— В марте я занимал у Гриши сто восемьдесят тысяч. Мамке на глаз, на хрусталик. Полгода отдавал.
— Я знаю.
— Ты рядом сидела, когда я ему звонил. Ты чай наливала.
— Андрюш.
— Я в прошлом году отпуск не взял, потому что ты сказала — дорого. Мы с тобой в Анапе последний раз были, когда Настька в шестом классе училась. — Он говорил и загибал пальцы, и это было хуже всего: он не выдумывал, он помнил. — Куртку я себе четыре зимы не покупал, а ты миллион в месяц.
— Не миллион. Оборот миллион. Из него ткань, зарплаты, аренда, налоги, комиссия площадки…
— Не надо мне про комиссию. — Он наконец сел. — Ты почему молчала?
И тут она сказала то, что девять лет не разрешала себе говорить вслух:
— Потому что в две тысячи четвёртом ты отдал Ковалёву семьсот тысяч. Все, что мы собрали на квартиру Насте.
Андрей поднял голову.
— Один раз. Двадцать лет назад. И ты за это меня десять лет держала на коротком поводке и молчала, как со слабоумным.
— Я не держала.
— Держала. Ты меня в няньки записала, Кать. Кормить, обувать, а денег в руки не давать.
Она хотела сказать, что дело было не только в Ковалёве, что сначала не было никаких денег, потом было страшно, а потом стало поздно и осталось только сделать из этого подарок. Но он уже ушёл в комнату и включил телевизор на футболе, которого не любил.
Вахту он не отменил.
В цех Андрей пришёл в пятницу, сам, без предупреждения. Екатерина увидела его в дверях раскройной и на секунду увидела своё хозяйство его глазами: шесть машин в два ряда, стеллажи с рулонами фетра до потолка, коробки с надписью «ФБО, 30.09», запах пара от утюгов, радио, шесть женщин, которые все разом на него посмотрели.
— Здрасьте, Андрей Николаевич, — сказала Настя, не отрываясь от ноутбука. Слишком спокойно сказала.
Он повернулся к дочери.
— Ты знала.
— Я тут работаю четвёртый год, пап.
— И молчала.
— Я маме говорила: скажи ему. Триста раз говорила. — Настя всё-таки встала. — А потом привыкла молчать. Это, оказывается, легко.
Он обошёл цех медленно, как обходил в цеху чужой станок. Постоял у оверлока, потрогал раскройный стол — самодельный, из двух сваренных рам, с прогнувшейся серединой. Тронул привод на большой машине, послушал.
— Ремень у тебя тянутый на второй. И стол этот выкинуть надо, у тебя на нём ткань уводит.
— Уводит, — согласилась Екатерина.
Он кивнул и ушёл, не попрощавшись с женщинами.
Юбилей не отмечали. Заказанный зал в «Веранде» она отменила ещё во вторник, соврав, что заболела мать. Четвёртого октября собрались втроём дома, потом приехал Гриша с женой, привёз шуруповёрт в подарочной коробке и всё удивлялся, почему стол такой пустой. К девяти позвонила Лариса, сестра Андрея, поздравила и между делом спросила, правда ли, что Катя миллионерша.
— Кто сказал? — спросил Андрей.
— Настя Оле сказала, Оля мне.
Он положил трубку и посмотрел на Екатерину так, будто и в этом была её вина. Отчасти была.
Шестого он улетел. Она отвезла его в аэропорт в Мигалово, помогла затащить в багажник огромную клетчатую сумку с валенками и термобельём, купленным в «Спецодежде» на прошлой неделе. У стойки регистрации он вдруг сказал:
— Дом купи. Раз задаток отдала — купи, чего деньгам пропадать.
— Андрей.
— Я в нём просто жить не буду, — сказал он и пошёл к рамке.
Двенадцатого октября позвонила Тамара Сергеевна из управляющей компании и сообщила, что здание бывшего общежития продано целиком, новый собственник делает там склад-холодильник, и всех арендаторов просят освободить помещения до десятого ноября. По договору её обязаны были предупредить за два месяца, но в договоре, подписанном три года назад на коленке, стояло «за тридцать дней».
Екатерина села на коробку и просидела минут двадцать. Потом достала блокнот и стала считать. До двадцать пятого ноября нужно было отгрузить пять тысяч восемьсот наборов — новогодний заказ, под который уже закуплен фетр на восемьсот тысяч; срыв поставки — штраф и обвал карточек, которые она поднимала три года. Значит, до десятого ноября нужно было переехать, не останавливая шитьё больше чем на четыре дня. Значит, нужно было помещение. Своё, потому что арендовать в ноябре что-то приличное под швейное производство в их городе было нечего: она обзвонила за два дня одиннадцать вариантов и посмотрела четыре.
Пятое, последнее, ей показал риелтор в четверг: бывшая заводская столовая на Кировском, двести квадратов, отдельный вход, три фазы, крыша перекрыта в позапрошлом году. Три миллиона шестьсот. Плюс переезд, плюс новый раскройный стол, плюс электрику под шесть машин и утюжку — итого выходило ровно столько, сколько у неё было.
Четырнадцатого октября, за день до сделки, она поехала в Кузьминку.
Валентин Петрович вышел на террасу в валенках с калошами, повёл её показывать погреб, который она и так уже видела. Прервать его получилось не сразу.
— Я не смогу купить, — сказала она. — У меня цех выгоняют. Мне надо покупать помещение под работу, а на два дома у меня нет.
Старик долго молчал, глядя на воду.
— Я Синицыным отказал, — сказал он наконец. — Они в сентябре давали четыре двести, наличными. Я им отказал, потому что вы задаток отдали и потому что вы про печь спрашивали, а они сказали — сломаем и поставим камин.
— Я понимаю. Задаток ваш.
— Задаток мой, — согласился он. — Сто тысяч я вам верну. У меня зять шестнадцатого приедет, а покупателя нет теперь.
Она не спорила и денег этих не ждала, но через неделю он перевёл их со своей сберкнижки, через дочь, с назначением «возврат части».
Андрею она позвонила вечером, из машины, стоя на обочине у поворота на трассу. Связь в Новом Уренгое была плохая, он выходил куда-то из вагончика, шумел ветер.
— Дом не купила, — сказала она. — Отказалась. Мне цех негде ставить, здание продали. Покупаю бывшую столовую на Кировском.
Пауза была такая длинная, что она решила — сорвалось.
— Я тут второй месяц в минус двадцать шесть железо ворочаю, — сказал Андрей. — Ради этого дома. А ты его на швейные машинки поменяла.
— Ты уехал раньше, чем узнал про дом.
— Не передёргивай.
— Андрей, там шесть человек работают. Люда одна двоих тянет. Если я двадцать пятого не отгружу, я всё это закрою и пойду в «Магнит» кассиром. Дом — это подарок. Подарок можно не купить.
— Ты опять всё сама решила.
— Да, — сказала она. — Сама. Потому что решать надо было за три дня, а ты за три тысячи километров.
Он бросил трубку. Не в сердцах, а как человек, у которого кончилась смена и который просто не знает, что ещё сказать.
Переезжали с первого по седьмое ноября. Машины таскали вчетвером с грузчиками, две недели цех работал наполовину, электрик Валера пил и пропадал, и Екатерина сама, по видео на телефоне, вместе с Настей перекидывала автомат подачи. Тридцать первого октября сломалась вторая машина — та самая, с тянутым ремнём, — и мастер по промышленному оборудованию, единственный в городе приличный, приехал только через четыре дня и взял за визит одиннадцать тысяч.
Тогда же позвонила Лариса. Начала издалека, про Ларискиного Кирилла, которому нужна машина, чтобы устроиться в такси, а без машины никак, и что восемьсот тысяч для человека с миллионом в месяц — это же, Катюш, ерунда, отдадим потихоньку.
— У меня нет восьмисот тысяч, Лариса.
— Ой, ну не надо. Про тебя весь город говорит.
— Пусть говорит. У меня на счёте сорок тысяч и кредит на электрику.
Вечером Андрей позвонил сам, впервые за две недели.
— Ларка звонила?
— Звонила.
— Не давай. — Он помолчал. — Я ей уже сказал. Она теперь и со мной не разговаривает.
Это был весь разговор, но после него Екатерина полночи не спала — не от обиды, а оттого, что впервые за месяц ей стало легче.
Двадцать пятого ноября она отгрузила пять тысяч восемьсот двенадцать наборов. Приехала домой в час ночи, села в прихожей на пуфик и уснула прямо в куртке. Настя разбудила её в четыре и увела в комнату.
А в конце ноября дочь пришла к ней с распечаткой.
— Мам. Я четыре года веду тебе всё: карточки, фото, отзывы, рекламу, поставки. У меня зарплата тридцать пять тысяч и никакой должности. Я не хочу скандала. Я хочу договор и процент от продаж. Или я осенью открою своё, я умею, ты знаешь.
Екатерина смотрела на дочь и узнавала себя — ту, которая девять лет молчала и терпела, потому что просить было стыдно.
— Пятнадцать процентов с чистой прибыли, — сказала она. — И оформим тебя коммерческим директором. Только не осенью. Осенью я одна не вытяну.
Андрей вернулся шестого декабря, на два дня позже обещанного: рейс из Уренгоя переносили из-за метели. Он вошёл в квартиру с той же клетчатой сумкой, обросший, с обветренным до кирпичного цвета лицом, и первым делом спросил, где Настя.
— В цеху. Она теперь до восьми.
Он поел, поспал четыре часа, а потом надел куртку.
— Поехали, покажешь.
Бывшая столовая на Кировском встретила их запахом свежей краски и грохотом. Андрей прошёл вдоль ряда машин, остановился у той, что стояла последней, послушал её на холостых, выключил, посмотрел на потолок, где Валера вывел проводку в гофре кое-как, петлями.
— Кто это делал?
— Электрик.
— Электрика этого больше не пускай. — Он присел, заглянул под стол. — Стол новый?
— Тот же. Сварили длиннее.
— Он у тебя гуляет. — Андрей взялся за край, качнул. Стол пошёл. — Ткань уводит?
— Уводит. На двойном фетре особенно.
Он снял куртку и повесил её на спинку стула, и по одному этому движению — не быстрому, а хозяйскому, будто он делал так каждый день последние двадцать лет, — Екатерина поняла, что он уже всё для себя решил.
— У меня четыреста шестьдесят тысяч, — сказал Андрей, не оборачиваясь. — За две вахты. Пятого января я должен лететь обратно.
— И?
— И я не полечу. — Он выпрямился. — Там нормально, Кать. Там мужики нормальные и платят как обещали. Я там за два месяца понял одну вещь. Я думал, ты меня жалела. А ты не жалела. Ты просто привыкла всё тащить и никого не звать. Это разные вещи, но обе поганые.
Она молчала.
— Стол закажем нормальный, промышленный, с вакуумом, — продолжал он. — Тысяч триста двадцать. Ремни на все шесть, привод на третьей менять, проводку я перекину сам, у меня допуск есть. Дальше смотрим по загрузке.
— Андрей, я не могу тебе платить как…
— Ты меня дослушай. — Он повернулся. — Оформишь официально. Наладчик, оклад семьдесят. Испытательный три месяца. Через три месяца скажешь, тяну я или нет, и если не тяну — я в феврале в «Точмаш» пойду, там ищут. И запомни: я не подарок и не приложение. Я работник.
— Это твои деньги, — сказала она про стол.
— Мои, — согласился он. — Первые за двадцать пять лет, которые я на что-то потратил с умом.
Про дом в Кузьминке они не говорили ни в тот вечер, ни потом. В середине ноября Гущин всё-таки продал его тем самым Синицыным, за четыре сто, и, по слухам от Ольги, печь они уже разобрали.
Настя пришла из подсобки с рулоном флизелина, увидела отца в цеху без куртки, с отвёрткой в руке, и молча вернулась обратно.
Андрей вытер руки о джинсы и оглядел ряд машин.
— Значит, так. Ремни три штуки, лучше сразу шесть. Привод, лампы над второй и четвёртой — у тебя там девчонки в темноте шьют. И стол к окну переставим, у тебя свет не с той стороны падает.
Екатерина достала из кармана блокнот и записала: ремни — шесть.
