Звонок раздался в половину одиннадцатого утра, когда Марина стояла у плиты и помешивала кашу для завтрака. Не телефонный — дверной, долгий и настойчивый, как будто палец на кнопке не отпускали, а просто держали.
Роман поднял голову от газеты.
— Кто это ещё?
— Не знаю, — Марина убавила огонь, вытерла руки о полотенце и пошла в прихожую.
Марина взглянула в глазок, в подъезде стояла Алина Павловна. Рядом с ней — Григорий Андреевич, муж тётки, с двумя большими клетчатыми сумками у ног.
Марина несколько секунд стояла неподвижно, не открывая замок.
За стеной, в своей комнате, зашевелился Егор. Сын проснулся поздно — в пятницу вечером засиделся допоздна, и утром они договорились никуда не торопиться. Выходные были запланированы чётко: Марина хотела разобрать шкафы, Роман обещал поменять кран на кухне, Егор собирался встретиться с одноклассниками во второй половине дня. Тихий, свой день без чужих планов.
Марина вернулась на кухню.
— Тётя Алина, — сказала она Роману. — С Григорием Андреевичем. С сумками.
Роман опустил газету на стол.
— Она предупреждала?
— Нет.
В прихожей снова затрезвонило. Длинно, с паузой, потом опять.
Роман помолчал. Потом произнёс спокойно, без особого выражения:
— Твоё решение. Открывать или нет — сама смотри.
Марина присела на табурет, налила себе чаю, которого так и не попила с утра. Чашка была холодная. Она обхватила её ладонями и уставилась в окно.
Если открыть сейчас — это будет как минимум трое суток. Марина знала это так же точно, как знала собственное имя. Алина Павловна никогда не приезжала на один день. Она приезжала пожить. Раскладывала вещи по полкам, осваивала кухню, переставляла что-то в гостиной. Григорий Андреевич молчал и ел — он вообще предпочитал не вмешиваться, просто существовал рядом, занимая место в пространстве.
В дверь звонили снова.
Из комнаты вышел Егор — в футболке и спортивных штанах, волосы ещё после сна.
— Это кто? — спросил сын.
— Тётя Алина.
Егор остановился в дверях кухни и посмотрел на мать с таким выражением лица, которое не требовало слов.
— В прошлый раз они пробыли шесть дней, — произнёс Егор. — Я тогда вообще из комнаты почти не выходил, потому что Григорий Андреевич занял телевизор на весь день.
Это была правда. Последний визит растянулся почти на неделю. Алина Павловна тогда переставила в гостиной два кресла — «так удобнее», по её словам — и до сих пор они стоят не так, как Марина хотела бы. Кресла она передвинула обратно на следующий день после отъезда тётки, но что-то в ощущении от гостиной всё равно осталось чужим.
Марина сделала глоток холодного чаю.
История с этими визитами тянулась уже третий год. Алина Павловна, старшая сестра матери Марины, считала себя вправе появляться когда угодно. Никаких звонков накануне, никаких сообщений. Просто звонок в дверь и широкая улыбка: «Мы мимо проезжали, решили заглянуть». Хотя они жили в другом конце города, и «мимо» тут было совсем неуместным словом.
Первый раз Марина растерялась и впустила. Потом так получилось ещё раз. Потом ещё. Постепенно это стало чем-то вроде нормы — во всяком случае, Алина Павловна явно так думала.
Тётка вела себя в чужой квартире как в собственной. Открывала холодильник и комментировала содержимое. Просила приготовить то, что сама любила, — обычно это был какой-то суп с перловкой, который никто в семье Марины не ел. Включала телевизор в гостиной, пока Роман пытался читать. Давала советы по поводу того, как расставить мебель, как хранить крупы, как правильно проветривать комнаты.
Однажды Марина набралась и попросила — спокойно, без скандала — предупреждать о приездах хотя бы за день. Алина Павловна обиделась так, будто ей сказали что-то чудовищное. Вечером позвонила Зоя Павловна — мать Марины.
— Алина очень расстроена, — сказала мать. — Она говорит, ты её как чужую встретила.
— Мама, я просто попросила предупреждать заранее. Это нормальная просьба.
— Ну ты же понимаешь, у неё такой характер. Она не умеет по-другому. Не обижай её, она старше тебя.
Марина тогда промолчала. Не стала объяснять, что возраст — это не право распоряжаться чужим домом. Не стала говорить, что Роман устаёт от посторонних людей в квартире, что Егор запирается в комнате, что у неё самой от этих визитов остаётся ощущение, будто она побывала не дома, а в гостях у кого-то другого.
Просто промолчала. И в следующий раз снова открыла дверь.
Теперь снова звонили.
— Может, не открывать? — тихо спросил Егор. Не как совет — просто вслух произнёс то, о чём все трое думали.
Роман встал, поставил чашку.
— Делай, как считаешь нужным, — сказал муж. — Я за инструментами, буду кран чинить.
Он вышел, не добавив больше ничего. Это тоже был ответ — молчаливый, без давления. Роман давно научился не вмешиваться в отношения Марины с тёткой, хотя Марина знала: он не рад этим визитам нисколько. Просто считал, что решение должна принять она сама.
Звонок в дверь прозвучал снова — уже немного нетерпеливее, с раздражением.
Егор сел на соседний табурет, налил себе чаю из чайника.
— Мама, ты помнишь, как в прошлый раз Алина Павловна переложила мои учебники на нижнюю полку, потому что «наверху пыль»? А я потом полдня их искал.
Марина помнила. Тётка переложила вещи Егора без спроса, и Егор обнаружил это только вечером, когда сел готовиться к контрольной.
За дверью послышался голос — приглушённо, через стену. Алина Павловна что-то говорила Григорию Андреевичу. Тон был недовольный.
Марина поставила чашку на стол.
Две недели назад она разговаривала с Романом — уже серьёзно, не просто «опять она приехала». Они сидели вечером на кухне после того, как тётка с мужем наконец уехали, и Марина сказала: нужно что-то менять. Роман согласился, но не стал предлагать конкретных решений. «Ты лучше знаешь, как с ней разговаривать», — сказал он. Это была правда и одновременно не совсем то, что Марина хотела услышать.
Зоя Павловна снова встала бы на сторону сестры. Это было очевидно. Мать всегда объясняла поведение Алины Павловны одним и тем же набором слов: характер, возраст, одиночество. Алина Павловна была старше на восемь лет, детей у неё не было, жила она с Григорием Андреевичем в двухкомнатной квартире на другом конце города, и Зоя Павловна считала, что старшей сестре нужно снисхождение.
Может, и нужно. Но не за счёт чужого покоя.
Дверной звонок прозвучал ещё раз — короткий, почти обиженный.
Марина встала. Подошла к окну, посмотрела на двор. Воскресное утро, почти безлюдно. Голые ветки клёна у подъезда. На лавочке внизу сидел кто-то с собакой.
Она не открыла дверь.
Просто стояла у окна и слушала, как за стеной тётка снова нажимает на кнопку звонка.
Звонок прозвучал ещё раз. Потом ещё. Потом — пауза.
Алина Павловна заговорила прямо через дверь, громко, не стесняясь соседей:
— Марина, ты дома, я знаю. Открывай. Мы с Григорием устали с дороги, нам отдохнуть надо.
Марина не двинулась с места.
— Это что вообще такое? — голос тётки стал напряжённее. — Племянница родную тётю за порог не пускает? Мы семья или кто?
Егор посмотрел на мать. Марина покачала головой — тихо, одним движением. Сын кивнул и остался сидеть.
— Марина, — Алина Павловна сменила тон на более мягкий, почти обиженный. — Ну что ты как чужая. Мы просто в гости приехали. Или нам теперь и зайти нельзя?
Марина подошла к двери. Не открыла — просто встала рядом и произнесла ровно, без повышения голоса:
— Алина Павловна, мы не ждали гостей сегодня. Вы не предупредили.
— Да что за предупреждение! — тётка всплеснула руками — это было слышно по звуку. — Я твоя тётя, а не посторонний человек с улицы! Старших принимают без всяких записей!
— Возраст тут ни при чём, — сказала Марина. — В гости приезжают по приглашению, а не по привычке.
За дверью несколько секунд стояла тишина.
Потом Алина Павловна произнесла — медленно, как будто не веря:
— Что ты сказала?
— То, что сказала, — Марина прислонилась спиной к стене рядом с дверью. — Сегодня мы не принимаем гостей. Позвоните заранее в следующий раз, договоримся о дне.
Тишина стала длиннее. Марина слышала за дверью какое-то движение — шорох, переступание ногами. Потом тихий голос Григория Андреевича:
— Алина, пойдём. Не надо.
— Как пойдём? — тётка зашипела вполголоса, но в тонкой двери это было прекрасно слышно. — Она нас выставила как бродяг!
— Алина, — Григорий Андреевич повторил спокойно. — Поедем домой.
Марина слышала, как он поднял сумки с пола — по звуку, тяжёлые. Собирались не на час.
Алина Павловна ещё раз нажала на звонок — один короткий раздражённый сигнал. Марина не сдвинулась.
Потом шаги — сначала медленные, потом быстрее. Лязгнула дверь лифта.
Егор подошёл и встал рядом с матерью в прихожей. Оба молчали, пока не стало тихо — по-настоящему тихо, так, что слышно было, как на кухне тихо гудит холодильник.
— Уехали? — спросил Егор.
— Да, — сказала Марина.
Роман вышел из кухни с гаечным ключом в руке. Посмотрел на жену, на сына.
— Слышал, — произнёс муж. — Ты правильно сделала.
Марина вернулась к окну.
Через несколько минут внизу показались двое. Григорий Андреевич шёл первым, обе сумки в руках, плечи перекошены. Алина Павловна за ним, налегке, в коричневом пальто, прямая, как всегда. Марина ждала, что они свернут к остановке — через двор и налево, там маршрутка идёт до метро. Но у соседнего подъезда Григорий Андреевич опустил сумки на асфальт и сел на лавочку. Мужчина с собакой поднялся и ушёл, освободив место. Алина Павловна осталась стоять и достала телефон.
Через минуту зазвонил телефон у Марины. На экране высветилось «Мама».
— Марина, что у вас там происходит? — Зоя Павловна говорила быстро, на высоких нотах. — Мне Алина звонит, плачет, стоит на улице с вещами.
— Она не плачет, мама. Она стоит и разговаривает с тобой.
— Не придирайся к словам. Почему ты им не открыла?
— Потому что мы не ждали гостей.
— Как не ждали? — мать даже задохнулась. — Я же с тобой договорилась. У них в доме стояки меняют, с понедельника бригада заходит в квартиру. Воды не будет, пыль, грязь. Я тебе про это говорила.
Марина отошла от окна и села на табурет в прихожей, на который обычно ставили сумки.
— Ты сказала, что у тёти Алины в доме затевают капремонт. В прошлое воскресенье, по телефону, между прочим. Ты не говорила, что они переезжают ко мне.
— А куда им ещё? — искренне удивилась Зоя Павловна. — Не в гостиницу же.
— Мама. Ты сказала ей, что я их приму?
Пауза была короткая, но её хватило.
— Я сказала, что Марина, конечно, не откажет.
Марина смотрела на носки собственных тапок. За стеной Роман возился под мойкой, звякал ключом. Из комнаты Егора доносилась музыка — сын включил её негромко, чтобы не мешать, и в этом было что-то такое, от чего у Марины сжалось внутри.
— Ты пообещала за меня, — сказала она. — И даже не предупредила, чтобы я успела хотя бы кровать разложить.
— Ой, вот только не начинай про кровать. Они пожилые люди. У неё давление. У Григория ноги.
— Сколько дней?
— Ну... неделю. Или полторы, как пойдёт.
— Полторы, — повторила Марина.
— Марина, они на улице стоят! — мать перешла на тот голос, которым обычно всё и заканчивалось. — Ноябрь на дворе!
— Я перезвоню.
Она положила трубку, надела куртку прямо на домашнее и вышла на площадку. В лифте пахло чужими духами — резкими, сладкими. Такими душилась Алина Павловна.
Григорий Андреевич увидел её первым и начал подниматься с лавочки. Алина Павловна не обернулась.
— Здравствуйте, — сказала Марина. — Идёмте в машину, там теплее. Роман сейчас спустится.
— Мы уж как-нибудь на улице постоим, — не поворачивая головы, произнесла тётка. — Нам не привыкать.
— Алина, — сказал Григорий Андреевич.
Он взял сумки и пошёл к машине, не дожидаясь ответа. Через полминуты Алина Павловна двинулась следом.
Роман вышел с ключами, открыл старую «Октавию», завёл двигатель и включил печку. Сумки положили в багажник. Марина села вперёд, боком, чтобы видеть заднее сиденье. Стёкла начали запотевать.
— Рассказывайте, — сказала она. — Что именно у вас в доме делают и с какого числа.
— Всё делают, — Алина Павловна поджала губы. — Всё разворотят.
— Меняют стояки, холодную и горячую, — вмешался Григорий Андреевич. Он сидел, положив ладони на колени. — Приходят завтра к девяти. В квартире работы дня на три. Короб в туалете придётся ломать, там доступ.
Роман достал телефон.
— Подрядчик кто? Бумажка какая-нибудь в подъезде висит?
— Висит, — кивнул Григорий Андреевич. — С телефоном.
— Завтра сфотографирую, — сказал Роман и убрал телефон в карман.
Марина повернулась к тётке.
— Алина Павловна, я скажу прямо, чтобы потом не было обид. У нас двухкомнатная. Комната Егора — его комната, там он спит, делает уроки и никого не принимает. Гостиная у нас же и спальня, мы разложим диван для вас, а сами ляжем в комнате на полу.
— Ой, не надо мне таких жертв, — начала тётка.
— Я не закончила, — Марина сказала это ровно и негромко, и Алина Павловна замолчала, скорее от неожиданности, чем из уважения. — Вы живёте у нас с понедельника по четверг. В четверг утром едете домой. Пока живёте, у нас есть правила. Вещи в комнате Егора не трогать. Мебель не двигать. В шкафах на кухне ничего не перекладывать. Телевизор до десяти. Готовлю я, что могу, то и готовлю, но перловки не будет, у нас её никто не ест.
В машине стало очень тихо, только гудела печка.
— Ты слышал? — сказала Алина Павловна мужу. — Родная племянница мне условия ставит. Как квартирантке.
— Условия ставят и родным, — сказала Марина. — Сегодня ночуете дома, вода у вас ещё есть, ничего страшного не случится. Завтра к десяти Рома вас заберёт.
— Мы уже приехали! — тётка повысила голос. — Собрались, сумки, дорога через весь город!
— Вас никто не звал на сегодня.
Алина Павловна отвернулась к окну и стала смотреть на детскую площадку, будто там показывали что-то важное. Григорий Андреевич кашлянул в кулак.
— Спасибо, — сказал он. — До четверга нам хватит. Дальше сами.
Он произнёс это так, будто ставил точку в разговоре, который вёлся давно и не здесь.
Роман отвёз их на вокзальную сторону, к дому, и вернулся через час. Кран он в тот день так и не починил: пришлось ехать в магазин за другой прокладкой, а магазин у них закрывался в пять.
В понедельник в половине одиннадцатого они уже сидели на кухне. Алина Павловна оглядела стены так, как оглядывают квартиру, в которую заходят впервые, хотя была здесь уже раз шесть.
— Обои-то у вас потемнели, — сказала она.
— Потемнели, — согласилась Марина. — Чай будете?
Первый день прошёл почти мирно. Григорий Андреевич обнаружил под мойкой разложенный инструмент и молча, никого не спрашивая, поменял прокладку в смесителе, а потом подтянул то, что подтекало у бачка. Он сорок лет отработал на стройке, и руки у него были куда моложе ног. Когда Роман вернулся с работы и увидел сухой пол под мойкой, он сказал только: «Ну, спасибо», и они с Григорием Андреевичем полчаса стояли у окна, обсуждая, какие сейчас пошли трубы.
Егор пришёл из школы, поздоровался, забрал тарелку в комнату. Алина Павловна проводила его глазами.
— В наше время за стол садились все вместе.
— У него завтра зачёт, — сказала Марина.
Во вторник она вернулась с работы в семь и не сразу поняла, что изменилось на кухне. Потом дошло: банки с крупами стояли в другом порядке, чайник переехал к окну, а из верхнего шкафа исчезли кружки, которыми они пользовались каждый день.
— Я вам порядок навела, — сообщила Алина Павловна из гостиной. — У вас же ничего не найдёшь. Кружки я убрала вниз, чего им наверху пылиться.
— Мы договаривались, что в шкафах ничего не перекладываем.
— Так я же для вас старалась!
— Я знаю, — сказала Марина. — И всё равно верните, как было.
Тётка сделала вид, что не расслышала. Кружки Марина переставила сама, после ужина, и ничего больше по этому поводу не сказала.
В тот же вечер приехала Зоя Павловна — «на часок, сестру повидать». Сёстры сели в гостиной, и через полчаса Марина, проходя мимо, услышала:
— ...а что ты хочешь, у неё же теперь свои порядки. Мы с тобой в коммуналке росли, нам никто условий не выписывал.
Мать ответила что-то невнятное, примирительное. Она всегда так отвечала.
Ужинали вшестером, тесно. За чаем Алина Павловна отставила чашку и сказала буднично, как о деле решённом:
— Марина, я тут договорилась с ребятами из бригады. Раз уж стену всё равно вскрыли, они мне заодно и плитку в санузле переложат. А то стыдно смотреть, ей двадцать лет. Так что мы у вас ещё поживём, недельки полторы, пока они закончат и пыль осядет.
Роман медленно поставил чашку.
— Мы договаривались до четверга, — сказала Марина.
— Ну что ты заладила, четверг, четверг. — Тётка махнула рукой. — Куда мы в четверг поедем, там пыль столбом.
— В четверг, — повторила Марина. — Плитка — это ваше решение, и оно не имеет отношения к нашим срокам.
— Зоя, ты слышишь? — Алина Павловна повернулась к сестре. — Родная тётка ей мешает.
Зоя Павловна посмотрела в свою чашку.
— Мариночка, ну полторы недели, что тебе стоит.
— Мне стоит, мама.
Егор поднялся из-за стола и понёс свою тарелку в раковину. Марина видела, как он остановился на секунду за спиной у тётки, посмотрел на мать и вышел, не сказав ни слова. Ему было шестнадцать, и он уже понимал, когда взрослым лучше не помогать.
Ночью Марина долго не могла уснуть на матрасе, брошенном на пол в комнате сына. Егор перебрался спать на пол сам, уступив кровать матери, и наотрез отказался меняться обратно. Роман лежал рядом и смотрел в потолок.
— Ты серьёзно насчёт четверга? — спросил он тихо.
— Да.
— Тогда я в четверг отпрошусь на утро. Отвезу.
В среду с работы Марина позвонила по номеру, который Роман сфотографировал в подъезде. Трубку взял прораб, назвался Сергеем.
— Квартира сорок один, Ковригина, — сказала Марина. — Скажите, когда там заканчиваются работы?
Слышно было, как он листает что-то или отходит в сторону от шума.
— По стояку сегодня закрываем. Завтра с утра заделка, часа два, и всё. Вода в доме со среды вечера, по графику.
— А плитка?
— Плитка не наша тема. Это она с нашими парнями частным порядком, в свободное время. Они раньше следующей недели не начнут, у нас ещё три подъезда.
— То есть жить в квартире с четверга можно?
— Живите на здоровье, — сказал Сергей. — Пыль подмести, и живите. Вода будет.
Марина поблагодарила и положила трубку. Никакого торжества она не почувствовала. Стало только яснее и спокойнее: тётка не спасалась от беды, тётка устраивалась поудобнее и рассчитывала, что неудобства возьмёт на себя кто-то другой. Так было всегда, просто раньше это называлось «мы мимо проезжали».
В среду вечером она сказала об этом за столом, без обвинений, просто пересказав разговор с прорабом.
Алина Павловна выслушала и ответила без всякого смущения:
— Ну и что? Я не собираюсь дышать пылью в мои годы.
— Значит, будете дышать ею дома, — сказала Марина. — Или найдёте себе другое место.
— Ты меня выгоняешь.
— Я вас не выгоняю. Я не продлеваю.
Тётка встала, ушла в гостиную и включила телевизор громче обычного. В десять Марина вошла и выключила его сама, не сказав ни слова, и Алина Павловна тоже промолчала.
В четверг Марина проснулась в шесть. Сумки стояли в прихожей нераскрытыми — Алина Павловна собрала их с вечера, демонстративно, ещё до того, как её попросили. В восемь она сидела на кухне в пальто.
— Куда мы поедем, — сказала она в пространство. — Никому не нужны.
— Домой, — ответила Марина, ставя перед ней тарелку. — Или к маме. Я ей позвонила вчера, она вас ждёт.
Это была правда, и она далась Марине дороже всего остального. Разговор с матерью накануне длился сорок минут. Зоя Павловна перебирала все причины сразу: однокомнатная, спина, диван продавлен, она сама не молодая. Марина слушала и говорила одно и то же:
— Мама, ты её позвала. Не я. Значит, принимаешь ты.
— Я её не звала, я сказала, что ты...
— Вот именно.
В конце концов мать согласилась. На два дня, до субботы, пока не закончится заделка и не осядет пыль.
Роман погрузил сумки в багажник. Алина Павловна вышла из квартиры первой и на площадке всё-таки обернулась.
— Тебе это ещё вспомнится, — сказала она. — Когда сама старая будешь.
— Может быть, — ответила Марина.
Григорий Андреевич задержался в дверях. Он посмотрел на сухой пол под мойкой в кухне, будто прощался со своей работой, и сказал:
— Ты не думай, я всё понимаю. Она с меня-то не слезает шестьдесят лет. Мне-то куда деваться.
И пошёл вниз пешком, не дожидаясь лифта.
В пятницу в половине двенадцатого ночи позвонила мать. Голос был совершенно другой, сдутый.
— Марина, ты спишь?
— Нет.
— Она мне всю посуду переставила, — сказала Зоя Павловна. — Всю. Я сегодня чашку свою полчаса искала. И говорит, что у меня чайник не там стоит. Мой чайник. В моей квартире.
Марина сидела в темноте на кухне и молчала. Молчание длилось долго, но мать его почему-то не прервала.
— И перловку требует, — добавила Зоя Павловна почти шёпотом. — А у меня и крупы такой нет.
— Мам.
— Что?
— Скажи ей.
— Я не могу, — просто сказала мать. — Я её всю жизнь боюсь. Она меня старше на восемь лет. Когда мать умерла, мне четырнадцать было, а ей двадцать два, и она за меня всё решала. Я как её голос слышу, у меня язык деревенеет. Поэтому я всегда... — Она не договорила.
— Поэтому ты обещала за меня.
— Да.
Больше мать ничего объяснять не стала, и Марина не стала спрашивать. В субботу Роман отвёз Алину Павловну и Григория Андреевича домой, и всё закончилось буднично: воду дали, пыль подмели, короб пообещали закрыть в понедельник.
Родня узнала обо всём за неделю. Позвонила двоюродная сестра Романа, которая обычно не звонила, и осторожно поинтересовалась, правда ли, что Марина не пустила тётку на порог. Позвонила соседка Зои Павловны, знавшая семью тридцать лет, и сказала, что «Алиночка очень переживает». Марина отвечала всем одинаково и коротко: они прожили у нас четыре дня, всё в порядке. Постепенно отстали.
С матерью они не поссорились, но что-то между ними сделалось суше и точнее. Зоя Павловна больше не начинала фразы со слов «я тут за тебя сказала». Один раз попробовала — про день рождения, куда Марине следовало прийти обязательно, — и осеклась на середине сама, и это было заметно им обеим.
Вечером в воскресенье Роман сидел на кухне и разбирал ту самую коробку с инструментами, которую так и не убрал с прошлого выходного.
— Я вот думаю, — сказал он, не поднимая головы, — зря я тогда сказал «твоё решение».
— Ты не хотел лезть.
— Я не хотел с ней связываться. — Он аккуратно вложил ключ на место. — Больше так говорить не буду.
Через две недели, в четверг вечером, зазвонил телефон. Алина Павловна. Марина смотрела на экран три гудка, потом взяла.
— Здравствуй, — сказала тётка тем ровным голосом, каким говорят с людьми, перед которыми не собираются извиняться. — Мы с Григорием хотели в субботу к вам заехать. На пару часов.
Она сказала «хотели» и остановилась. Это была не та фраза, к которой Марина привыкла за три года, и молчание после неё висело неудобно для обеих.
— В субботу мы с Егором едем за зимними ботинками, — ответила Марина. — Приезжайте в воскресенье, к двум.
Пауза.
— К двум так к двум, — сказала Алина Павловна и первой положила трубку.
В воскресенье они пришли ровно в два. Григорий Андреевич принёс пакет яблок из своего сада на даче — жёлтых, мелких, побитых. Алина Павловна сняла в прихожей сапоги, чего раньше никогда не делала, и остановилась посреди кухни, ожидая, пока ей покажут, куда сесть. За обедом она похвалила котлеты и один раз, не удержавшись, сказала, что занавески лучше бы повесить светлее, но тут же сама перевела разговор на цены на лекарства.
Егор просидел с ними минут сорок, отвечал на вопросы про школу, потом сказал, что договорился с ребятами, и ушёл. Никто не сделал из этого события. Григорий Андреевич посмотрел телевизор, задремал в кресле, проснулся и виновато сказал, что вчера плохо спал.
В половине шестого он поднялся первым.
— Пойдём, Алина. На автобус.
В прихожей тётка долго застёгивала сапоги, придерживаясь за стену. Марина подала ей пальто.
— В следующий раз позвоню заранее, — сказала Алина Павловна, глядя куда-то в сторону дверного косяка. — Раз у вас так принято.
— Позвоните, — сказала Марина.
Григорий Андреевич кивнул ей, взял пустую сумку и пошёл вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.
