У Аллы хорошая память.
Она может забыть, куда положила очки, в какой день записалась к парикмахеру и кому обещала перезвонить. Но сто тысяч рублей, которые дала мне шесть лет назад, помнит до сих пор.
Я тоже их помню.
Тогда я осталась без работы и почти одновременно разошлась с мужем. Жить какое-то время пришлось в съёмной квартире. На новое место меня уже взяли, но до первой зарплаты было далеко, а хозяйке требовались деньги за месяц и залог.
Я не просила у Аллы сразу сто тысяч. Позвонила спросить, нет ли у неё на примете недорогой комнаты. Она выслушала, сказала: «Ничего не ищи», — и через час перевела деньги.
Потом приехала с двумя пакетами продуктов. Привезла чай, крупу, стиральный порошок и новый комплект постельного белья. Мне тогда почему-то особенно нужны были эти чистые, ещё жёсткие от упаковки наволочки. В квартире всё было чужое, даже подушки пахли не моим домом.
Я плакала у Аллы на плече. Она гладила меня по спине и говорила:
— Выберешься. Ты у нас не пропадёшь.
Я её любила. Мы дружили с двадцати лет. Видели друг друга без денег, без причёсок, с неудачными мужьями и глупыми надеждами. Алла всегда была смелее меня. Могла войти в незнакомый кабинет, заговорить с кем угодно, добиться, чтобы ей перезвонили.
Я обычно стояла рядом и восхищалась.
Деньги я вернула за десять месяцев. Переводила частями, иногда больше, иногда меньше. Последние десять тысяч отправила вечером после зарплаты и сразу написала: «Всё. Я рассчиталась. Спасибо тебе ещё раз».
Она ответила сердечком.
Я тогда купила ей хороший платок. Не в счёт долга, просто в подарок. Мы сходили в кафе, я заплатила за ужин. Алла шутила, что теперь можно снова начинать богатеть.
А потом почему-то оказалось, что мы не рассчитались.
Сначала это были мелочи, на которые стыдно обращать внимание. Алла просила посидеть в её магазине, пока она ездит по делам. Я соглашалась. Просила встретить доставку на даче. Ехала. Просила помочь с большим семейным ужином. Резала салаты.
Я и раньше ей помогала. Она тоже помогала мне. Дружба у нас никогда не была по расписанию. Только теперь после любого моего отказа возникала небольшая пауза.
— Понятно, — говорила Алла. — Я-то думала, ты сможешь.
И я сразу начинала объяснять, почему не могу. Как школьница, которая забыла дневник.
Однажды я сказала, что в субботу занята.
— Чем?
— Хочу дома побыть.
Алла засмеялась:
— Ир, ну ты даёшь. Когда тебе жить негде было, я тоже могла дома побыть.
Она сказала это легко. Даже без злости. Я тут же почувствовала себя мелочной и приехала помогать ей разбирать склад.
Потом таких фраз стало больше.
За столом, когда кто-то хвалил мою новую стрижку, Алла могла сказать:
— Вы бы её видели, когда она от Пашки ушла. Я её буквально собирала по кусочкам.
В магазине, знакомя меня с новой продавщицей:
— Это Ира, моя подруга. Я её в своё время из такой ямы вытащила, вы не представляете.
На дне рождения общего знакомого:
— Она без меня вообще не знаю, как бы тогда справилась.
Я каждый раз улыбалась. Иногда добавляла: «Алла мне очень помогла». Это была правда. Только мне становилось всё труднее слушать, как мою жизнь сводят к одному году, когда я не справлялась.
За шесть лет я сменила работу на лучшую, накопила небольшой запас, обустроилась. Научилась сама решать то, с чем раньше сразу бежала к Алле. Она, кстати, этому радовалась. Могла искренне похвалить: «Ну вот, совсем другое дело».
Но потом снова рассказывала кому-нибудь про пакеты с продуктами.
Я пробовала поговорить.
— Алл, мне неприятно, когда ты при всех вспоминаешь, в каком я была состоянии.
Она удивилась:
— А чего стесняться? Всякое бывает.
— Я не стесняюсь. Просто не хочу, чтобы об этом постоянно говорили.
— Хорошо, больше вообще ничего не буду говорить.
И обиделась.
Я почувствовала себя неблагодарной, позвонила вечером, мы помирились. Потом ещё несколько месяцев всё было нормально.
Поэтому, когда Алла попросила помочь с её шестидесятилетием, я даже не задумалась.
Она собиралась отмечать в небольшом зале. Еду заказывала, гостей звала немного. От меня требовалось выбрать фотографии для слайд-шоу, подписать несколько снимков и помочь накануне с рассадкой.
Я согласилась. Мы сидели у неё дома до позднего вечера, перебирали старые альбомы. Смеялись над причёсками. На одной фотографии Алла стояла в таком коротком пальто, что теперь отрицала его существование.
— Не было у меня такого.
— Было. Ты ещё говорила, что длинное старит.
— Убери немедленно. Я сейчас и так не девочка.
Мы смеялись до слёз. В такие вечера я понимала, почему столько терплю. Потому что за всеми неприятными словами оставалась моя Алла. Та, с которой можно было вспомнить один взгляд продавщицы из старого универмага и хохотать десять минут.
За три дня до праздника она прислала мне текст.
«Посмотри, я тут набросала для видео. Ты это скажешь на камеру, а потом мы вставим наши фотографии».
Я открыла сообщение.
Начиналось всё хорошо. Про дружбу, про молодость, про то, что Алла умеет поддерживать. Потом пошёл мой развод. С подробностями. Где я жила, сколько у меня было денег, в каком состоянии она меня нашла. Дальше стояла фраза: «Алла буквально спасла меня от нищеты и вернула к жизни».
Я перечитала текст дважды.
Потом позвонила.
— Алла, я это говорить не буду.
— Почему?
— Потому что не хочу рассказывать всем за столом про свои деньги и развод.
— Там все свои.
Не все. Там были её сотрудники, знакомые мужа, несколько человек, которых я видела один раз. Но даже если бы все были своими, мне не хотелось сидеть под большим экраном, пока гости смотрят на фотографию моей чужой съёмной кухни.
— Я могу сказать о тебе много хорошего. Своими словами. Без этого.
— Ир, это же не про тебя видео. Это про меня.
Она не повысила голос. Просто объяснила очевидное.
Я села на край дивана.
— Вот именно. Про тебя. Зачем в нём подробно рассказывать, как плохо жила я?
— Чтобы люди поняли, какая у нас дружба.
— Можно рассказать, как мы ездили за грибами и заблудились. Как ты мне помогала обои клеить. Как я тебе ночью платье перешивала. У нас тридцать с лишним лет дружбы. Почему обязательно это?
Алла молчала. Потом сказала:
— Потому что это было важно. Для меня тоже.
Я понимала. Она действительно сделала хороший поступок. Не все одалживают такие деньги человеку, который только что остался без работы. Не все едут с продуктами и наволочками. Ей было приятно помнить себя надёжной, щедрой, нужной.
Только я устала быть подтверждением её доброты.
— Я не забываю, что ты сделала, — сказала я. — Но мне больно, когда ты каждый раз представляешь меня человеком, которого надо было спасать.
— А разве не надо было?
— Надо. Тогда.
— Ну вот. Чего теперь переписывать историю?
Мы закончили разговор плохо.
На следующий день Алла прислала голосовое. Длинное. Я слушала его на остановке, пряча телефон от мелкого дождя.
Она говорила, что не ожидала от меня такой реакции. Что я теперь встала на ноги и хочу забыть, кому обязана. Что сама она никогда не считала нашу дружбу услугой. Что я почему-то всё свела к деньгам.
Последняя фраза была:
— Я тебе не чужая женщина, Ира. Могла бы и потерпеть пять минут ради моего праздника.
Я не сразу ответила.
Вечером открыла банковскую историю и нашла переводы. Все десять месяцев. Собрала их на одном экране. Палец уже лежал над кнопкой отправки.
Потом я закрыла приложение.
Алла прекрасно знала, что деньги возвращены. Ей не нужен был банковский документ. И мне тоже не хотелось превращать тридцать лет дружбы в сверку платежей.
Я написала: «Я благодарна тебе за помощь. Но рассказывать мою личную историю на празднике и показывать эти фотографии без моего согласия нельзя. Поздравить тебя я готова. Участвовать в таком видео — нет».
Она ответила почти сразу:
«Тогда не надо себя заставлять вообще».
Я перечитала. Хотела спросить, означает ли это, что меня не ждут. Потом решила не вытягивать из неё более точное приглашение не приходить.
На юбилей я не пошла.
Это оказалось совсем не похоже на красивый поступок женщины, которая наконец поставила себя на первое место. Я сидела дома, слушала, как за окном шуршат машины по мокрому асфальту, и думала, что сейчас Алла надевает серьги, которые мы вместе выбирали. Что подруга со школы приехала из другого города. Что на экране будут фотографии, среди которых я оставила наш смешной снимок в одинаковых полосатых кофтах.
Мне было ужасно жалко пропустить этот вечер.
И ещё страшно, что остальные решат: из-за денег поссорились. Из-за старого долга. Ведь объяснять им всё я не собиралась.
Позвонила наша общая знакомая.
— Ну вы даёте. Столько лет дружить и из-за ерунды…
— Что Алла сказала?
— Что ты не захотела пару добрых слов записать.
Я даже не удивилась.
— Добрые слова я хотела. Не хотела рассказывать при посторонних о своём разводе и долгах.
Знакомая замолчала.
— Там правда про это было?
— Да.
— Ну, я не знала.
Она не стала сразу вставать на мою сторону, обещать поговорить с Аллой. Просто сказала, что жаль. И мне впервые за несколько дней стало немного легче. Не потому, что кто-то меня оправдал. Потому что хотя бы один человек услышал весь разговор, а не удобный кусок.
Через неделю Алла позвонила сама.
Я смотрела на её имя на экране, пока телефон не перестал звонить. Потом перезвонила.
— Ну и чего мы добились? — спросила она.
Старое, знакомое начало. Обычно после него я начинала смеяться, Алла вздыхала, и всё заканчивалось фразой: «Ладно, проехали».
В этот раз я сказала:
— Я не хотела ничего добиваться. Я просила не рассказывать мою историю.
— Я убрала этот кусок.
— Спасибо.
— Но ты всё равно не пришла.
— Ты написала, чтобы я не заставляла себя вообще.
Алла вздохнула.
— Я сгоряча. Ты же меня знаешь.
Я действительно её знала. Знала, как быстро она говорит неприятное и как трудно ей потом признать, что сказала. Знала, что может быть щедрой до безрассудства. Знала, как ей важно, чтобы люди помнили её заслуги.
— Алл, я не могу больше каждый раз доказывать, что я тебе благодарна, — сказала я.
— А мне кажется, ты вообще перестала во мне нуждаться.
Вот это было уже не про юбилей.
Я сидела на кухне и перебирала пальцем край скатерти.
— Стала меньше нуждаться в помощи, — ответила я. — В тебе не перестала.
Она долго молчала.
Разговор на этом не превратился в примирение. Мы ещё немного поговорили о гостях, о том, как прошёл вечер. Голоса у нас были осторожные, чужие. Перед прощанием Алла сказала, что устала и ей надо разбирать подарки.
Прошёл месяц. Мы несколько раз переписывались, один раз созвонились. Я больше не предлагаю помощь прежде, чем меня попросят, и не оправдываюсь заранее, если не могу приехать. Алла пока не очень понимает, что с этим делать.
Я тоже.
На полке у меня лежит книга, которую я купила ей на юбилей. Хорошее издание, тяжёлое, с красивыми фотографиями мест, куда мы когда-то собирались поехать вместе. Я даже успела подписать.
«Моей самой близкой подруге».
Книгу я пока не отдала. Страницу вырывать не стала.
