Я посмотрела на это безработное создание и отправила одно сообщение свекрови. Она сразу поперхнулась колбасой…
Дверца холодильника чмокнула, отлипая от резинки, и свет ударил по пустым стеклянным полкам. Лариса моргнула, не веря своим глазам.
Пустота была стерильной — исчезла не только кастрюля с борщом, но и все мелочи, даже спрятанный кусочек пармезана. Она прошла в комнату, где муж сидел в кресле‑мешке, уставившись в экран со взрывами. Он снял наушники, скривился и выдал:
— Мама звонила, давление подскочило, ноги отекли. Собрал, что было, и отвёз. А ты, молодая кобыла, до магазина добежишь.
Лариса почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Последняя транзакция в банке — супермаркет, креветки, икра, торт. Он не просто отдал остатки, а устроил щедрость за её счёт. Полгода без работы, поиски себя в шутерах, а теперь — аттракцион невиданной заботы о маме.
Дни холодной войны тянулись: она ела на работе, дома пила чай, Wi‑Fi «сломался». Он сопел, жалуясь на отсутствие вдохновения.
А потом — визит к свекрови, где на столе — её колбаса, сыр, икра. Премия сына, якобы.
Лариса отложила вилку, глядя на мужа с перекошенным лицом. Решение созрело. Она вышла, сменила замки, а когда он явился мириться, упёрлась рукой в его грудь. И отправила то сообщение свекрови — с фото полного холодильника.
Та сразу поперхнулась колбасой…
Через минуту телефон зазвонил уже у Кости в кармане. Он стоял на площадке, между лифтом и мусоропроводом, в тапках, потому что вышел мириться по-домашнему, и слушал мать, прижав трубку плечом.
— Мам, ну какое фото. Какой холодильник. Мам… — он поднял глаза на Ларису. — Она говорит, дай ей тебя.
Лариса взяла телефон, не заходя в квартиру.
— Тамара Ивановна, Костя у вас поживёт немного. Еды у вас на месяц, я видела своими глазами. Икра в дверце, если не найдёте.
И вернула трубку.
Костя дёрнул дверь, дверь не поддалась, он дёрнул сильнее, потом ударил по ней ногой — один раз, без размаха, чтобы соседи не вышли.
— Ты совсем? У меня там вещи. Куртка. Приставка.
— Куртка в среду. С двух до трёх. Приставку заберёшь, когда я буду дома.
Он сел на подоконник между этажами и просидел там, наверное, минут сорок. Лариса слышала, как он звонит, как объясняет кому-то, что жена «психанула из-за жратвы». Потом хлопнула дверь подъезда.
Она заказала доставку — пиццу и салат, три двести с чем-то, — и ела стоя у стола, потому что садиться было почему-то стыдно. Хозяйке квартиры, Вере Аркадьевне, написала честно: замок поменяла, вот чек, второй ключ отдам в субботу. Вера Аркадьевна ответила через час: «Хорошо, только цилиндр нормальный, не китайский. И платите как всегда до десятого». Про Костю не спросила. Костю она за три года видела дважды.
Тамара Ивановна позвонила сама, в одиннадцатом часу.
— Ты выставила моего сына на улицу.
— Он у вас. Улица — это другое.
— Ты фотографировала мой холодильник.
— Я его открывала, чтобы поставить туда торт. Тот, который вы уже съели. Тамара Ивановна, там всё моё. До последней упаковки креветок.
В трубке стало слышно, как она садится — стул у неё скрипел так, что Лариса узнавала его через телефон.
— Он сказал — премия. Девяносто тысяч премия, — сказала Тамара Ивановна медленно. — Я его спросила: сынок, откуда. Он сказал: заработал.
— Он полгода не работает. Вы это знаете.
— Я думала, он подрабатывает. Он говорил, что что-то там с компьютером.
Пауза была недолгой. Тамара Ивановна умела быстро находить, за что держаться.
— Всё равно ты не имела права. Мужа кормить — это твоё дело. У меня муж двадцать лет с завода приходил, и всегда на столе было.
— У вас муж приходил с завода, — сказала Лариса. — Мой приходит с кресла-мешка.
Она положила трубку первой и потом полночи не спала, но не из-за разговора, а потому что впервые за месяцы легла в кровать одна и лежала неудобно, всё время сдвигаясь на свою половину.
Утром машины во дворе не было. Рио стоял под окном три года, на своём месте у второго подъезда, и место было пустое, только масляное пятно осталось. Ключи от машины были у Кости в куртке, а куртка была на нём — он ведь пришёл мириться, не переселяться.
Лариса зашла в приложение банка, села в кофейне у метро, взяла эспрессо и минут двадцать методично закрывала краны. Заблокировала дополнительную карту. Отключила три подписки. В списке списаний за месяц набралось шесть тысяч восемьсот на игры и ещё девятьсот за какой-то стриминг, который она сама никогда не открывала. Мобильный тариф на её имени оставила пока — не из жалости, а потому что не разобралась, как переоформить.
На объект в Одинцово она поехала на такси. Тысяча девятьсот в одну сторону. На обратном пути прораб подвёз до электрички.
Игорь Семёнович поймал её в коридоре в среду, с бумагами под мышкой:
— Лариса Викторовна, тверской объект. Подрядчик тянет, сметы у них слепые. Мне нужен там свой человек раз в неделю. Плюс тридцать к окладу. Только это выезды, четверг, ночевать иногда.
— Я согласна.
— Так быстро?
— У меня освободились вечера.
Коллега Женя, услышав про Тверь, сказала, что в Твери есть нормальная гостиница и ужасный пирожок с картошкой на вокзале, и что если Лариса будет каждую неделю мотаться, ей нужна машина, потому что объект в промзоне и туда автобус ходит два раза в день. Лариса сказала, что знает.
Заявление она отнесла в конце той же недели. Мировому судье, по месту жительства, госпошлину оплатила с телефона, пока стояла в очереди. Написала коротко, без «не сошлись характерами» — так и написала: совместная жизнь не сложилась, имущественного спора нет. Про машину решила отдельно.
Костя узнал не от неё. Написал вечером: «Ты подала??? Ты вообще человек?» Потом: «Из-за продуктов, серьёзно?» Потом фотографию своей руки с обручальным кольцом. Она не ответила.
Тамара Ивановна приехала в субботу без предупреждения. Стояла на площадке с пакетом, тем самым, из «Магнита», с треснувшей ручкой, и держала его двумя руками, потому что тяжело.
— Забирай своё, — сказала она. — Я не нищая.
В пакете была палка колбасы, початая, банка икры и кусок сыра в фольге. Больше ничего. Остальное съели вдвоём за две недели, и это было понятно и без пересчёта.
— Заходите, — сказала Лариса. — У вас ноги.
Тамара Ивановна зашла. Села на кухне, вытянув ноги под стол, и минут пять молчала, отдыхая от лестницы, потому что лифт в её доме не работал, а здесь работал, но она всё равно устала.
— Он мне соврал, — сказала она наконец. — Я его спросила ещё раз. Он сказал: мам, ну какая тебе разница, ешь. Вот это меня и обидело — «какая тебе разница».
— А меня обидело слово «кобыла».
— Он так сказал?
— Он так сказал.
Тамара Ивановна поправила фольгу на сыре, зачем-то завернула плотнее.
— Я двадцать шесть тысяч получаю, — сказала она. — Я ни у кого никогда ничего не просила. Я его просила хлеб и кефир, у меня давление скакнуло, я до магазина не дошла. Он привёз четыре сумки. Я думала, он наконец на ноги встал. Я обрадовалась, Лариса.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Тебе тридцать три. — Она сказала это не зло, просто как факт, который её саму раздражал. — Дай ему полгода. Мужику надо, чтобы в него верили.
— В него верили полгода. Он за это время прошёл три игры и одну ни разу не сходил на собеседование.
— Ходил.
— Одно. В сентябре. Ему предложили сорок пять, он сказал, что за сорок пять только грузчики работают.
Тамара Ивановна замолчала. Она это, видимо, слышала раньше в другой редакции.
— Не разводись, — сказала она. — Хотя бы не сейчас.
— Я уже подала.
Пакет она всё-таки оставила. У двери обернулась, посмотрела на новый замок, на блестящую личинку, и ничего про замок не сказала — только:
— Икру сама ешь. Я её не люблю, если честно. Соль одна.
Дальше пошли обычные недели, и в них ничего не происходило, кроме жизни. Лариса повесила в коридоре полку, которую Костя обещал повесить с марта: одолжила у соседа перфоратор, просверлила, пробила проводку, вызвала электрика, заплатила три тысячи, повесила заново на двадцать сантиметров левее. По четвергам ездила в Тверь на электричке с пересадкой, возвращалась в пятницу к обеду, спала в дороге и потом до ночи разбирала чужие сметы, где бетон был посчитан дважды, а вывоз грунта не посчитан вообще. Купила себе дурацкую машинку для кофе. Стала покупать сыр, который ей нравится, а не тот, который «нормально плавится».
Костя писал раз в несколько дней. Сначала про то, какая она жестокая. Потом про то, что у него появился канал и триста подписчиков и что ему нужны нормальный микрофон и карта захвата, всего тысяч сорок, это вложение, и он через полгода будет отдавать больше, чем она получает. Лариса написала: «Нет».
«То есть ты просто никогда в меня не верила».
«Я оплачивала твою квартиру, твою еду, твой интернет и твой телефон. Это называется по-другому».
Он не ответил до двух ночи, а в два ночи написал: «прости». В восемь утра — «удали, я был не в себе». Она не удаляла и не отвечала.
Тамара Ивановна позвонила в конце ноября. Голос был другой — не воинственный, а замотанный.
— Лариса, он у меня спит до двух. Я в семь встаю, я привыкла. Он ночью в этих наушниках кричит на всю квартиру: «слева, слева!» Валентина снизу уже два раза приходила. Я ему говорю: сынок, посуду. Он говорит: мам, я потом. Потом — это никогда.
— Я знаю, как это выглядит.
— Я ему дала пятнадцать тысяч на телефон. Он купил не телефон.
Лариса молчала. Это было не злорадство и не удовольствие, а какая-то тупая усталость за двоих.
— Ты его к себе на работу не пристроишь? У вас же стройка, там всегда люди нужны.
— Тамара Ивановна, чтобы он у меня в подчинении был? Нет.
— Ну хоть поговори с ним.
— Мы разговариваем. Через суд.
— Господи, — сказала Тамара Ивановна. — Я ему сказала: или работа, или обратно к жене, или живи как знаешь, но я тебе не столовая. Он на меня посмотрел, знаешь, как будто я его предала.
Суд в первый раз перенесли: Костя не пришёл. Во второй пришёл — в чёрной куртке, гладко выбритый, с папкой, в которой ничего не было. Судья спросила, есть ли спор об имуществе. Лариса сказала, что нет. Костя сказал: «Я против развода». Ему дали срок на примирение. Он вышел в коридор и первый раз за два месяца заговорил с ней нормально, без «ты» с нажимом.
— Я работу нашёл.
— Хорошо.
— Пункт выдачи. Смены двенадцать часов. Сорок пять на руки.
— Это те самые сорок пять, за которые только грузчики?
— Лариса. — Он потёр лицо. — Не начинай.
Он позвонил через три недели, в декабре, и попросил приехать. Не «пустить» — «приехать поговорить». Она сказала: приезжай, но в семь, у меня в восемь звонок с подрядчиком.
Костя пришёл в семь. Похудел, постригся коротко, у него были обветренные руки и на большом пальце — заклеенный пластырем порез от какой-то коробки. Он сел на свой прежний стул, посмотрел на новую полку в коридоре, ничего не спросил, потом достал из внутреннего кармана конверт и положил на стол.
— Двадцать. Аванс. Это тебе.
— Мне не надо.
— Надо. — Он подвинул конверт ближе к ней. — Я хочу вернуться. Я всё понял. Я реально всё понял, ты не смотри так. Я утром встаю в шесть. Я вчера сорок восемь заказов выдал за смену, у меня руки в этом скотче.
Лариса смотрела на конверт. Он лежал на том месте, где раньше стояла её кружка.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай по-взрослому. Квартира сорок пять. Твоя половина — двадцать две пятьсот. Продукты пополам, я обычно тысяч на пятнадцать в месяц выхожу, значит семь с половиной. Свои подписки, свой телефон, свой бензин. Раз в неделю ты один делаешь всё по дому, потому что я в Твери.
Он молчал секунд десять.
— У меня всего сорок пять.
— Я знаю.
— То есть я тебе всю зарплату отдам и мне на сигареты не останется.
— Мне остаётся. Я платила за двоих полгода и мне оставалось.
— Ты получаешь сто двадцать!
— Сто восемнадцать, — сказала она. — И я их получаю не потому, что мне повезло.
Он встал, прошёл к окну, посмотрел на пустое место под окном, где раньше стоял Рио.
— Давай я первые месяцы буду десять. Пока не выйду на нормальную. Мне обещали старшим смены к весне, это плюс пятнадцать.
— Нет.
— Почему нет? Я же не отказываюсь, я предлагаю!
— Потому что весной будет другое «пока». Я это уже слышала весной.
Он повернулся, и лицо у него стало прежнее — то, из кресла-мешка.
— Ты просто хочешь, чтобы я тебе был должен. Тебе не муж нужен, тебе нужен арендатор с графиком.
— Мне нужен человек, который не отвезёт мою зарплату своей маме, чтобы почувствовать себя молодцом.
— Я матери помог! Ей семьдесят почти!
— Ей шестьдесят три, и ты ей помог моими креветками.
Он замолчал. И тогда Лариса сказала то, что стало понятно ей самой минуты за две до этого — не в суде, не на площадке с пакетом, а вот сейчас, когда она услышала своё же слово «график».
— Костя. Даже если ты согласишься на всё. На двадцать две пятьсот, на посуду, на всё. Я не хочу. Вот это главное, а не деньги.
Он взял конверт со стола. Не резко, не демонстративно — просто протянул руку и убрал его обратно во внутренний карман, разгладив сверху куртку, чтобы не топорщилось. И это было честнее всех его сообщений за два месяца.
— Тогда я подписываю ваш развод, — сказал он. — И машина моя. Она на мне.
— Она куплена в браке. Половина моя.
— Я на ней ездил один!
— Ты на ней возил продукты своей матери.
Развели их в феврале, на втором заседании, за девять минут. Рио он продал в январе за миллион двести, потому что нужны были деньги на первый взнос за комнату, которую он снял с каким-то знакомым в Лобне: жить с матерью он больше не мог, а мать, судя по звонкам, уже и не предлагала. Половину отдавать отказывался долго, торговался, писал, что «по-человечески надо четыреста», потом «пятьсот, но в марте». Лариса согласилась на пятьсот, чтобы закончить. Триста он перевёл в феврале, двести — в начале апреля, на две недели позже обещанного, без объяснений, одной строкой: «остаток».
Она добавила своих и взяла Логан пятнадцатого года, серый, с пробегом сто восемьдесят, у мужика из Дубны, который честно показал ей всё, включая ржавчину под порогом. В первый четверг доехала до Твери за два часа десять и потом ещё сидела в машине на промзонной парковке, доедая бутерброд, — просто потому что не надо было бежать на электричку.
За приставкой Костя пришёл в конце апреля. Лариса вынесла ему коробку на площадку: приставка, два джойстика, гантели, зимняя куртка, кружка с логотипом фирмы, где он работал в позапрошлой жизни.
— Тяжёлая, — сказал он, приподняв. — Ты гантели тоже положила?
— Они не мои.
Он поставил коробку на пол, помолчал.
— У меня старшим смены не вышло. Взяли другого, он там дольше.
— Бывает.
— Мать спрашивает, ты на её день рождения приедешь. Ей семнадцатого.
— Нет. Но я ей позвоню.
Он кивнул, будто именно этого и ждал, и уже поднял коробку, но остановился.
— Лариса. Ты резюме умеешь? Мне бы нормально написать. Я не знаю, что там пишут.
Она посмотрела на его руки, на новый пластырь, теперь на указательном.
— На тверском объекте снабженцу нужен кладовщик. Шестьдесят плюс, с проживанием. Я скину контакт, скажешь — от меня. Только звонить будешь сам. Я за тебя больше никуда не звоню.
— Понял, — сказал он и потащил коробку к лифту.
Лифт приехал, двери постояли открытыми, потом закрылись. Контакт она отправила вечером, из машины, одной строкой, без пожеланий.
