Но мы узнали об этом только после того, как она впервые взяла ребёнка на руки и сказала: «Вы ещё не знаете, кого принесли домой»
Когда родилась моя дочь, я первым делом позвонила маме и бабушке. Бабушке Людмиле недавно исполнилось 65 лет, и она очень ждала встречи с правнучкой.
Через несколько дней после выписки я привезла малышку к ней. Бабушка долго держала девочку на руках, рассматривала её лицо, а потом неожиданно сказала:
— Вы всё ещё не знаете, кого принесли домой.
Мы с мужем Сергеем рассмеялись. Бабушка всегда любила говорить загадками, и мы решили, что это очередная шутка.
Тогда мы ещё не знали, насколько правдивыми окажутся её слова.
Моя дочь появилась благодаря ЭКО. Беременность проходила нормально, роды тоже, поэтому мы были уверены, что все трудности остались позади.
Но через несколько недель мне позвонили из клиники и попросили приехать вместе с ребёнком. Врач объяснил, что в медицинских документах обнаружилось несоответствие и необходимо провести дополнительное генетическое исследование.
Я решила, что произошла ошибка при оформлении бумаг. Однако результаты ДНК потрясли всех.
Оказалось, что я не являюсь генетической матерью своей дочери.
Сначала я даже не поняла, как такое возможно. Я сама вынашивала ребёнка и родила её. Но врач объяснил: при процедуре ЭКО могли использовать не тот эмбрион.
Тогда мы с мужем согласились на дополнительные анализы. Позже врачи предложили проверить и мою бабушку.
Когда пришли результаты, в кабинете стало тихо.
Генетический анализ показал: моя 65-летняя бабушка с вероятностью более 99,9 процента была биологической матерью моей дочери.
Получалось, что девочка, которую все считали её правнучкой, на самом деле была её дочерью — только родившейся спустя сорок лет после создания эмбриона.
Много лет назад, ещё в начале восьмидесятых, бабушка с дедушкой проходили экспериментальное лечение от бесплодия. Тогда врачи создали несколько эмбрионов и заморозили их, но позже сообщили семье, что биологический материал был уничтожен из-за сбоя в клинике.
Однако бабушка, похоже, никогда не верила в эту версию.
Когда мы сообщили ей результаты ДНК, она не удивилась. Только посмотрела на меня и сказала:
— Я ждала, когда вы наконец узнаете правду.
Потом бабушка достала маленький ключ и попросила меня найти старую коробку в шкафу её спальни.
Я ещё не знала, что внутри этой коробки лежит доказательство, способное разрушить нашу семью....
Коробка была из-под зимних сапог, обклеенная скотчем в трёх местах. Ключ подошёл не к ней, а к жестяной шкатулке, которая лежала внутри, под сложенным пуховым платком. В шкатулке — свидетельство о смерти дедушки Виктора, его военный билет и общая тетрадь в клеёнчатой обложке, из тех, что продавали по восемь рублей.
Я села на пол у шкафа и открыла тетрадь.
Первая страница: «1998, октябрь — 300. Ноябрь — 300». Дальше суммы менялись, появлялись нули, потом снова становились аккуратными: «2007, за год — 9 600», «2015, апрель — 1 800». Последняя запись была сделана в марте: «4 800, перевод О.Т.». Между страницами лежали сложенные квитанции, распечатки переводов из Сбербанка, а на последнем листе — ксерокопия договора о хранении биологического материала, где заказчиком была указана Дегтярёва Людмила Петровна.
И ещё там был листок из моей клиники. Копия. Протокол, номера, дата переноса. Мой протокол.
Варя спала в коляске в коридоре. Сергей на кухне пил чай и разговаривал с бабушкой про пробки на Щёлковском. Я сидела на полу и слушала, как он смеётся.
Потом бабушка появилась в дверях спальни. Она не спросила, нашла ли я. Она посмотрела на тетрадь у меня в руках и сказала:
— Их было четыре. Один не пережил разморозку. Осталось двое.
— Двое кого?
— Ты сама прекрасно понимаешь.
Я встала. Ноги затекли, и я держалась за створку шкафа.
— Бабушка. Ты знала.
— Я платила за них двадцать семь лет, Катя. Конечно, я знала.
Она вошла, села на кровать, поправила покрывало рядом с собой, будто приглашала. Я не села.
— Тамара Львовна была тогда молодая, младший научный сотрудник. Когда нам сказали, что всё погибло, она мне ничего не сказала. Она мне сказала в девяносто восьмом, когда лабораторию закрывали и надо было или платить, или всё списать. Приехала ко мне на работу, я картошку чистила на двести человек. Стоит и говорит: «Людмила Петровна, у вас там четыре». Я думала, она надо мной шутит.
— И ты двадцать семь лет платила.
— А что мне надо было сделать? Написать отказ? Витя уже больной был, ему пятьдесят один был, когда он умер. Это его дети. Единственное, что от него осталось, кроме Ирки и тебя.
— Это не дети. Это...
Я не смогла закончить. Я не знала, как это назвать, и до сих пор не знаю.
— Ольга — дочка Тамары Львовны, — сказала бабушка. — Тамару Львовну два года назад похоронили. Ольга работает эмбриологом. Работала.
Я вспомнила, как она уговаривала меня идти именно туда. Три года у нас ничего не получалось, я обошла всех в районе, потом мне сказали про трубы, потом мы стали копить. Бабушка позвонила однажды вечером и сказала: не надо никуда бегать, есть хорошая клиника, там знакомая, всё сделают по-человечески. И привезла двести пятьдесят тысяч, в файлике, перетянутых аптечной резинкой. Сказала, что продала гараж деда. Гараж она действительно продала.
— Ты нам дала деньги, чтобы мне подсадили твой эмбрион.
— Я дала деньги, чтобы у тебя был ребёнок. У тебя есть ребёнок.
— Не мой.
— Твой, — сказала бабушка спокойно. — Ты её носила. Ты её родила. Кто ещё-то?
Мы с ней смотрели друг на друга, и я поняла, что она не собирается ни оправдываться, ни просить прощения. Она ждала этого разговора сорок лет и приготовила все ответы.
— Ольга сказала: только если сама выносишь. А я в шестьдесят пять кто? Мне никто ничего не разрешит. Я пробовала, Катя. Я в две клиники ходила с бумагами, ещё до тебя. Меня там за сумасшедшую держали.
— Поэтому ты выбрала меня.
— Я выбрала тебя, потому что ты хотела ребёнка и у тебя не получалось.
Она встала, подошла и взяла меня за руку. У неё были холодные пальцы, она всегда мёрзла.
— Их двое осталось. Мальчик и девочка, Ольга смотрела. Катюша. Выноси хотя бы одного.
Я убрала руку.
— Ты сейчас это серьёзно?
— Я за них плачу каждый месяц. Я комнату сдаю студентке не потому, что мне скучно. У меня кредит на сто тридцать, я его в семьдесят три года закрою. Я не могу их просто выкинуть.
— Тогда плати дальше.
— Я умру, и их спишут в тот же месяц.
Я взяла тетрадь под мышку, вышла в коридор и стала одевать Варю. Она проснулась и заорала. Сергей выглянул из кухни с полотенцем в руках, посмотрел на меня, потом на бабушку и молча пошёл за коляской.
Бабушка стояла в дверях спальни и сказала мне в спину:
— Ты можешь тетрадь забрать. Я всё наизусть помню.
В машине Варя плакала до самого Некрасовки. Сергей вёл и не задавал вопросов, только один раз спросил, не открыть ли окно. Дома он покормил её из бутылочки, уложил, вышел на балкон и курил там минут двадцать, хотя бросил в мае.
Потом сел на кухне, разложил тетрадь и стал листать. Он листал её очень долго, как инструкцию к чему-то, что не работает.
— Двести пятьдесят тысяч, — сказал он наконец. — Мы ей ещё спасибо говорили. Я ей плитку в ванной переложил.
— Серёж.
— Нет, я нормально. Я просто считаю. Мы отдали за протокол триста сорок. Из них её двести пятьдесят. Получается, она нам заплатила за то, чтобы ты родила ей ребёнка, и ещё девяносто мы доложили сами.
— Не говори так.
— А как говорить? — Он не кричал. Он говорил ровно, и это было хуже. — Катя, я не имею к Варе никакого отношения. Вообще никакого. Ни ты, ни я.
— Она наша дочь.
— Я знаю, что она наша дочь. Я знаю. — Он закрыл тетрадь. — А теперь скажи мне, кто она твоей маме.
Я не ответила.
— Сестра, — сказал он. — Родная сестра. Тёща у нас теперь Варина сестра, а бабушка Люда — мать.
Он ушёл спать в комнату к кроватке, на раскладушке, как спал первый месяц, когда я не отпускала Варю от себя. Ночью я слышала, как он вставал к ней, качал и что-то бормотал. Слов я не разобрала.
В клинику мы поехали вместе, через неделю. Нас принимала не врач, а женщина из юридического отдела, Марина Андреевна, в кабинете без таблички на двери. Ольга Тамаровна к тому времени уже не работала: инвентаризацию криобанка делал новый эмбриолог, и цифры в журнале не сошлись — материал Дегтярёвой Л.П. числился на хранении в полном объёме, а его там не было.
— Юридически мать — та, кто родила, — сказала Марина Андреевна. — Это первое, что я хочу, чтобы вы услышали. Ребёнок ваш, никто его у вас не забирает и забрать не может. Свидетельство о рождении оспорить в этой ситуации никому не выгодно и, честно говоря, некому.
— А неюридически? — спросил Сергей.
— Неюридически произошло то, чего не должно было произойти, и клиника это признаёт.
Она предложила вернуть стоимость программы и выплатить компенсацию. Восемьсот тысяч. И подписать соглашение: мы не идём в суд, не пишем в Росздравнадзор, не даём интервью.
— Три миллиона, — сказал Сергей.
— У меня нет полномочий на три миллиона.
— Тогда мы пишем заявление в полицию.
Марина Андреевна помолчала, поправила степлер на столе.
— Вы можете, — сказала она. — Я обязана вам объяснить, как это будет выглядеть. Наш сотрудник действовал не одна. У неё была договорённость с пациенткой, которая много лет оплачивала хранение и которая, насколько я понимаю, является вашей родственницей. Если возбудят дело, её будут допрашивать. Не как потерпевшую.
Мы вышли на улицу. Был конец сентября, тепло, у входа стояли беременные и курили в сторонке от вывески.
— Она нас купила, — сказал Сергей. — И эти нас покупают. Все всё уже решили, кроме нас.
Маме я рассказала сама, на кухне у неё в Балашихе, пока Варя лежала на её диване, обложенная подушками. Мама слушала стоя. Она сначала не поверила про ДНК, потом поверила, а потом взяла тетрадь.
Она читала её минут пять. И на этих пяти минутах вся история для неё стала совсем другой историей.
— В двадцать первом я у неё просила девяносто тысяч, — сказала мама. — На импланты. Мне сказали: денег нет, Ира, живи на что есть. Я до сих пор с этим мостом хожу, он мне жуёт неудобно. — Она перевернула страницу. — Двадцать первый год: пятьдесят четыре тысячи за год. Вот они, мои импланты.
— Мам.
— И комнату она сдаёт. Я ей говорила: зачем тебе чужая девка в квартире, тебе шестьдесят пять. Она мне: для компании. Для компании!
Мама положила тетрадь на стол и стала вытирать стол вокруг тетради.
— Я в девяносто девятом в одном пальто три зимы ходила. У меня ты была маленькая, я после работы полы мыла в конторе. Я у неё просила. А она в это время каждый месяц по триста рублей отдавала в холодильник.
— Она думала, что это её дети.
— Я её дочь, — сказала мама. — Я вот тут стою, живая. Меня можно было покормить.
Она позвонила бабушке в тот же вечер, при мне. Разговор был короткий. Мама спросила только одно: знала ли бабушка, что подсаживают мне её эмбрион. Бабушка, видимо, сказала, что знала. Мама сказала: «Понятно», — и положила трубку.
Потом сидела и щёлкала пультом, не глядя в телевизор.
— Я к ней больше не поеду, — сказала мама. — Ты как хочешь, а я не поеду. Я на неё смотреть не могу.
— А Варя?
Мама посмотрела на диван, где Варя пыталась засунуть в рот собственный кулак.
— Варя ни при чём, — сказала мама. И больше про это не говорила ни слова, ни в тот вечер, ни потом.
Дальше пошла обычная осень. Варе делали прививку, она орала так, что медсестра сказала: «О, эта у вас будет с характером». Врач в поликлинике спросила про наследственность, и я открыла рот и остановилась. Потом сказала: у дедушки инфаркт в пятьдесят один, у бабушки гипертония и сахар. Врач кивнула и записала — она поняла это как «прабабушка», и правильно поняла, и всё равно всё, что я сказала, было правдой, только более прямой, чем она думала.
Сергей брал вторые смены. Он монтирует вентиляцию, осенью у них сдача объектов, и он приходил в девять, ел, сидел с Варей на руках и смотрел ролики про мотоциклы без звука. Один раз я вошла и увидела, как он держит её лицом к себе и разглядывает, близко-близко, как бабушка тогда разглядывала. Он заметил меня и сказал:
— У неё бровь как у тёщи. Одна, левая.
— Это одна и та же бровь, — сказала я. — Тёща ей сестра.
Он засмеялся. Первый раз за месяц.
В ноябре бабушка приехала к нам сама. Без звонка, с пакетом: две пачки печенья, банка своих кабачков и вязаная кофточка на Варю, крохотная, с оранжевыми пуговицами.
Я её впустила. Она разулась в коридоре, аккуратно поставила боты носками к стене и первым делом пошла мыть руки, потому что ребёнок.
Варя лежала в кроватке и гулила. Бабушка стояла над ней и не брала на руки. Я стояла в дверях.
— Ася, — сказала она тихо. — Ну что ты, Ася.
— Её зовут Варя.
Бабушка выпрямилась.
— Я её так называла все девять месяцев, — сказала она. — Пока ты ходила. Я ей это имя в восемьдесят пятом выбрала.
— Её зовут Варя, — сказала я. — Если ты будешь называть её как-то ещё, ты не будешь сюда приходить.
Она села на стул у окна, сложила руки на коленях. И тогда сказала то, зачем приехала.
— Я была в четырёх местах, Катя. В двух мне сразу сказали — нет. В третьем девочка молодая, она вежливая, объясняла долго: показаний нет, возраст, одинокая, программа не положена. Спрашивала, не хочу ли я отдать. Чужой паре. Чтобы, значит, кто-то другой их выносил и я никогда их не увижу.
— И что ты ответила?
— А ты бы что ответила?
Она достала из сумки сложенный лист, развернула и положила на подоконник. Я не подошла.
— У меня двушка на Первомайской. Тридцать девять метров, я её в две тысячи третьем приватизировала. Я на тебя её перепишу. Хоть завтра, к нотариусу поедем. Твоя будет, не Иркина, твоя. Я в комнату уйду, я на кухне могу спать, я нигде никому мешать не буду.
— За что?
— За одного. Одного, Катя. Я не прошу двоих. Ты молодая, тебе двадцать семь. Ты родишь и забудешь.
Я стояла и смотрела, как она достаёт из сумки ещё паспорт, зачем-то паспорт, будто мы сейчас поедем.
— Ты понимаешь, что ты сейчас предлагаешь мне квартиру за ребёнка?
— Я предлагаю тебе квартиру за то, что ты десять месяцев потерпишь. — Она подняла на меня глаза, и они были совершенно сухие и очень упрямые. — Ты думаешь, я не понимаю, как это звучит? Я всё понимаю. Мне некому больше это предложить. Ирка со мной не разговаривает. У Ирки давление и она бы всё равно не смогла. Больше у меня никого нет.
— Уходи, — сказала я.
— Катюша.
— Уходи, бабушка. Забери паспорт.
Она собрала всё в сумку, долго не могла застегнуть молнию. В коридоре обулась, потом остановилась и сказала в стену:
— Я вас не обманывала в главном. Я хотела, чтобы у тебя был ребёнок. Просто мне ещё надо было, чтобы у меня.
И ушла. Печенье и кабачки остались на столе в кухне. Кабачки мы съели в декабре.
Заявление в полицию мы не написали.
Это было моё решение, и Сергей до сих пор считает, что я не права. Мы спорили две недели, один раз громко, ночью, и Варя проснулась, и мы замолчали и стали шёпотом.
— Они с этой Ольгой сделали с тобой то, чего ты не просила, — говорил он. — С тобой. Не с бабушкой. Ты понимаешь, что там могло быть что угодно? Гепатит, генетика, да просто чужое всё. И мы теперь это должны погладить и забыть, потому что бабушка старенькая?
— Её посадят.
— Может, и не посадят.
— Посадят или не посадят, но её будут возить на допросы, и маму будут допрашивать, и меня, и я буду сидеть и объяснять следователю, кто у меня в семье кому мать. Серёжа, я это не выдержу.
— А я выдержу?
— Не знаю. Ты сам решай, что ты выдержишь. А я не пойду.
Мы взяли деньги. Триста сорок вернули, восемьсот выплатили, соглашение подписали в том же кабинете без таблички, и Марина Андреевна дала мне ручку, которая не писала, и пришлось искать другую. Ольгу Тамаровну мы ни разу не видели. Я знаю только, что из клиники её уволили и что у неё сын, школьник. Больше ничего не знаю и, наверное, знать не хочу.
Деньги лежат на отдельном счёте. Весной мы пойдём в другую клинику, на Ленинском, там нас берут по квоте, а эти деньги — на второй протокол, если первый не выйдет. Свои. Мои и его.
Сергей записал их себе в заметки как «на второго». Не «на своего». Я видела, я лазила в его телефон, чтобы найти телефон электрика. «На второго».
Бабушке я позвонила сама, в конце декабря. Она взяла трубку сразу, как будто держала телефон в руке.
— Приходи в воскресенье, — сказала я. — К двум. Часа на полтора.
— Приду.
— Бабушка. Ты можешь приходить. Одну я тебя с ней не оставлю никогда. И мама к тебе не поедет, это не я решаю, это она.
— Я поняла.
— И когда Варя вырастет, я ей всё расскажу. Тетрадь у меня. Я её не выброшу.
Бабушка помолчала.
— Расскажи, — сказала она. — Только не так, будто я её украла.
Она пришла в воскресенье в двадцать минут третьего, потому что автобус. Принесла лимон и мандарины. Разулась, вымыла руки, села на диван и стала ждать, пока я вынесу ребёнка, — не пошла сама в комнату.
Варя к тому времени уже держала голову крепко и хватала всё, до чего дотягивалась. Я посадила её бабушке на колени, лицом от себя, и села рядом.
— Здравствуй, — сказала бабушка. И запнулась. И потом сказала: — Здравствуй, Варвара.
Варя схватила её за палец и дёрнула к себе, в рот. Бабушка держала её осторожно, двумя руками, чуть на отлёте, как держат чужого ребёнка, которого попросили подержать минуту.
Так и просидела всё время, пока не пора было на автобус.
