Маргарита Николаевна обошла праздничный стол, застеленный белоснежной скатертью. Она брезгливо ткнула ухоженным ногтем в край фарфорового блюда.
На нем возвышался «Наполеон» — двадцать четыре тончайших коржа, которые я своими руками раскатала накануне. На это ушла половину ночи.
Мои пальцы до сих пор ныли от деревянной скалки. Под ногтями, казалось, все еще оставался запах ванили.
Я замерла с салатником в руках. Воздух в гостиной мгновенно стал липким и тяжелым.
Это был день рождения моего мужа, Матвея. Я готовилась к этому празднику два дня.
Запекла баранью ногу с розмарином, приготовила три сложных салата, вылизала квартиру до зеркального блеска. Мне хотелось, чтобы все было идеально. Мне хотелось, чтобы меня наконец похвалили.
— Маргарита Николаевна, я пекла его сама, — тихо, но отчетливо произнесла я. Внутри начинала закипать привычная, глухая обида. — Спросите у Матвея, он видел, сколько продуктов я купила.
Свекровь лишь снисливо улыбнулась, поправляя безупречную укладку. Она сама прекрасно готовила и знала цену домашней еде.
Мой ответ ее не интересовал. Ей нужно было нанести очередной точный удар.
— Матвей! — крикнула она в сторону коридора. — Сынок, иди-ка сюда!
Матвей вошел в комнату, на ходу застегивая запонки на рубашке. Эту рубашку я лично отпаривала утром. Он привалился к косяку двери и окинул нас ленивым взглядом.
— Что тут у вас? — спросил он, улыбаясь.
— Вот, спрашиваю у твоей жены, где она заказывала такую красоту, а она обижается, — притворно вздохнула Маргарита Николаевна. — Говорит, сама всю ночь у плиты стояла. Смешно даже. С ее-то графиком и вечной усталостью.
Я с надеждой посмотрела на мужа. Внутри все сжалось в ожидании защиты.
Мне нужно было всего одно слово: «Мам, перестань, Оксана действительно пекла его сама, я видел муку на кухне». Но Матвей лишь переступил с ноги на ногу.
— А я не видел, как она готовила, — выдал он и коротко рассмеялся, будто это была самая удачная шутка дня. — Меня же дома не было, я у друга задерживался. Так что, мам, может, ты и права. Из кулинарии у дома притащила.
Маргарита Николаевна торжествующе хмыкнула и победоносно расправила плечи.
— Ну вот, я так и знала. Ладно, заверни мне потом кусочек, оценю работу профессионалов.
В горле встал комок, а к щекам прилил жар. Я молча поставила салатник на стол, повернулась и ушла на кухню.
Пальцы мелко дрожали, когда я перекладывала горячее мясо на поднос. За пять лет брака этот сценарий повторился сотни раз.
Я посадила цветы на балконе — «наверное, соседка помогла, ты же в земле ковыряться не любишь».
Я связала свекрови шерстяной шарф на Новый год — «купленный, сто процентов, я вижу машинную вязку, ручная работа выглядит аккуратнее».
Я пробежала свой первый полумарафон — «ну, может, она срезала трассу, кто там проверяет на этих забегах».
Каждое мое достижение, каждое усилие обесценивалось с молчаливого согласия Матвея. Его максимум защиты всегда звучал одинаково: «Ну ты чего обижаешься? Мама же просто шутит. У нее такой юмор, Оксан».
Этой ночью я лежала в темноте, слушая ровное дыхание спящего мужа. В животе разливался противный, грызущий холод.
Почему он никогда, абсолютно никогда не встает на мою сторону? Почему я продолжаю улыбаться и глотать эту токсичную грязь?
Тогда я еще не знала, что на журнальном столике в коридоре лежит документ. Через несколько месяцев он превратит нашу семейную жизнь в пепелище.
— Ты думала, я не узнаю? — Матвей стоял посреди гостиной.
Он держал в руках синюю пластиковую папку, которую я прятала на самой верхней полке шкафа среди постельного белья.
Я только что вернулась с работы. Ноги гудели от усталости.
В сумке лежал приказ о моем назначении на должность руководителя регионального отдела логистики. Два года я работала без выходных, брала самые провальные проекты, прошла сложнейшую сертификацию.
И вот — победа. Но дома меня ждал не праздничный ужин, а обыск.
— Что ты там делал, Матвей? — мой голос прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри все сжалось от нехорошего предчувствия. — Это мои личные документы по обучению и выписки.
— Личные? В совместном браке нет ничего личного! — он швырнул папку на стол. — Откуда у тебя эти счета, Оксана? Ты оплатила курсы повышения квалификации на двести тысяч рублей. Из каких денег? Мы же копили на новую машину мне!
Я медленно сняла туфли и прошла в комнату. Внутри меня что-то надломилось.
Машину. Ему. На деньги, которые я зарабатывала на своей второй, фриланс-работе, не досыпая ночами.
— Это мои премиальные за годовой проект, Матвей. Я говорила тебе, что инвестирую их в свое образование. Ты тогда даже не слушал, кивал в экран телефона.
— Не надо делать из меня идиота, — Матвей подошел ближе, его лицо исказилось от злости. — Ты утаила от семьи крупную сумму.
— А сегодня мне звонит мать и говорит, что видела тебя в кафе с каким-то мужиком. Ты сидела и улыбалась ему, пока я ждал тебя дома с ужином!
Я на секунду зажмурилась. Маргарита Николаевна снова оказалась в нужное время в нужном месте.
— Это был Дмитрий Сергеевич, наш генеральный директор, — выдохнула я. Я чувствовала, как побелели пальцы, сжимающие ремешок сумки. — Мы обсуждали мое вступление в новую должность. Меня повысили, Матвей. Я теперь руководитель отдела.
Матвей осекся. Его глаза округлились, но на лице отразилась вовсе не радость.
Это было выражение уязвленного самолюбия, смешанное с растерянностью.
— Руководитель? — переспросил он тихо. — И какая... какая теперь у тебя зарплата?
Я назвала цифру. Сумма была почти в два раза больше его стабильного, но скромного оклада инженера. Этот оклад не менялся последние три года.
Лицо Матвея потемнело. Он отвернулся, судорожно сглотнув, и начал нервно собирать разлетевшиеся из папки листы.
— Понятно, — процедил он сквозь зубы. — Успешная карьеристка, значит. А муж так, сбоку припека.
— Матвей, я летела домой, чтобы отпраздновать это с тобой! Я купила твое любимое вино, думала, ты порадуешься за меня...
— Я рад, — резко оборвал он, даже не глядя на меня. — Очень рад.
— Только учти, завтра мама приедет. Она просила подготовить документы по коммунальным платежам загородного дома, которые мы якобы «забыли» оплатить. Вот у нее и спросишь, как выглядит нормальная радость.
Он ушел в спальню и громко хлопнул дверью. Я осталась стоять посреди комнаты.
На полу лежал забытый чек от оплаченных курсов. На экране телефона высветилось сообщение от свекрови: «Завтра буду в 18:00. Разговор есть».
Что-то подсказывало мне, что этот визит не предвещал ничего хорошего.
— Карин... ой, прости, Оксана, ну мы же взрослые люди, — Маргарита Николаевна вальяжно устроилась на моей кухне, помешивая чай ложкой. — Какое повышение? Просто так молодых женщин на такие должности не продвигают.
Она намеренно назвала меня именем бывшей девушки Матвея, как делала всегда, когда хотела уколоть посильнее.
Я стояла у плиты, спиной к ней, и чувствовала, как воздух вокруг становится густым и липким.
— Что вы имеете в виду, Маргарита Николаевна? — я повернулась, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно.
— А то и имею, милая, — свекровь прищурилась, окинув меня своим фирменным оценивающим взглядом. — Ты, видимо, шашни с начальником крутишь, вот он тебя и продвигает.
— Я не осуждаю, жизнь сейчас тяжелая, каждая крутится как может. Но Матвею-то хоть не ври. Ему и так тяжело переносить твои вечные задержки.
В кухне повисла звенящая тишина. Мне показалось, что стены начали давить на меня.
Такого прямого, грязного оскорбления в моем доме еще не звучало. Это была уже не просто «шутка» или «специфический юмор». Это было обвинение в измене ради карьеры.
Я медленно перевела взгляд на Матвея. Он сидел за столом, усердно ковырял вилкой остывшую котлету и упорно не поднимал глаз. Он слышал все. Каждое слово своей матери.
— Матвей, — тихо, но с нажимом сказала я. — Ты слышал, что твоя мать сейчас сказала?
Он замер. Вилка звякнула о тарелку. Муж пожал плечами, сделал глубокий вздох и наконец посмотрел на меня.
В его глазах я увидела не стыд, а странное, злорадное удовлетворение.
— Ну, Оксан, а что такого? — глухо произнес он. — Версия вполне правдоподобная. Ты ведь и правда в последнее время часто задерживаешься на работе.
— Домой приходишь уставшая, ко мне не подходишь. И начальник твой, Дмитрий этот... молодой, неженатый. Мужчина в самом соку, при деньгах. Что я должен думать?
В этот момент внутри меня что-то оглушительно хрустнуло. Пять лет брака. Пять лет моей верности, поддержки, экономии на себе ради его комфорта.
И вот итог. Мой собственный муж сидит напротив и спокойно, перед своей матерью, соглашается с тем, что его жена получила должность через постель.
— Ты действительно так думаешь? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает холодная, расчетливая ярость.
— Алина, не драматизируй, — перебила свекровь, прихлебывая чай. — Матвей просто смотрит на вещи трезво. Мы же не слепые.
— Кстати, раз уж ты теперь так «хорошо зарабатываешь», нужно переоформить долю в этой квартире на Матвея.
— А то мало ли что, вдруг твой Дмитрий решит тебя пристроить куда-то еще, а мой сын останется на улице?
Она достала из сумки какую-то бумагу и с легким стуком положила ее на стол. Это было готовое брачное соглашение. Они подготовились. Они все продумали заранее.
— Что это? — я сделала шаг к столу, даже не прикасаясь к документу.
— Это гарантия безопасности моего сына, — надменно ответила Маргарита Николаевна. — Давай без сцен. Подпишешь у нотариуса в четверг.
— Матвей имеет право на компенсацию за моральный ущерб, учитывая твои... новые обстоятельства на работе.
Я посмотрела на Матвея. Он придвинул бумагу к себе ближе, как будто защищал ее от меня.
— Да, Оксан. Так будет честно, — добавил он, не глядя мне в глаза. — Мама права.
— Если у вас там все серьезно с директором, то зачем тебе эта квартира? Тебе новый хахаль побольше купит. А мне нужна стабильность.
В эту секунду пять лет терпения, молчания, проглоченных обид и вечных попыток заслужить их одобрение будто выгорели дотла.
На их месте осталась абсолютная, звенящая, кристальная ясность.
Мне стало противно.
Не больно и не обидно. Противно — как от чужой чашки с засохшим чаем, которую надо мыть чужими руками.
Я взяла со стола эту их бумагу. Два листа, шрифт мелкий, снизу пустые строчки для подписей. Кто-то распечатал это заранее, аккуратно, и даже скрепку поставил.
— Маргарита Николаевна, а кто вам это составил?
— Юрист хороший, — сказала она. — Не переживай, там все по закону.
— По закону, — я положила листы обратно. — Хорошо. Тогда давайте по закону. Ипотека оформлена на меня. Платеж уходит с моей карты первого числа. Три года из пяти я платила его одна, потому что у Матвея то ремонт машины, то курсы английского, то он «в минусе до зарплаты».
Матвей дернулся на табуретке.
— Ты сейчас будешь мне копейки считать?
— Я не считаю. Я говорю то, что и так есть в выписке.
— Я дала вам восемьсот тысяч на первоначальный взнос, — спокойно сказала свекровь и отставила чашку. — Вот с этого и начинай считать, милая. Мои деньги. Не твои.
— Вы дали их Матвею.
— Я дала их своему сыну. И хочу, чтобы они остались у сына, а не ушли с тобой к твоему Дмитрию.
Я стояла у плиты. За спиной шипела остывающая сковородка, и от нее шел запах жареного лука, самый обычный, домашний. От этого запаха мне стало совсем невыносимо.
— Уходите, — сказала я.
Маргарита Николаевна даже не пошевелилась.
— Я в квартире своего сына.
— Мама, — вяло сказал Матвей. — Ну ладно.
— Что «ладно»? Я никуда не пойду. Это она пусть идет остывать.
Я не стала спорить. Прошла в спальню, вытащила из-под кровати его большую спортивную сумку, ту, с которой он ездил на рыбалку, и начала кидать туда вещи. Футболки, носки, зарядку, зубную щетку из стакана.
Он появился в дверях через минуту.
— Ты что делаешь?
— Собираю тебя к маме. Вы же оба считаете, что мне надо остыть. Остывать удобнее одной.
— Оксана, положи.
Он вцепился в лямку. Я отпустила. Сумка упала на пол, из нее вывалилась его домашняя серая футболка с растянутым воротом.
— Ты потом жалеть будешь, — сказал он тихо. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?
— Понимаю.
Они ушли минут через двадцать. Маргарита Николаевна в прихожей долго застегивала сапоги и говорила в воздух, что нервы у нее не железные, что она предупреждала, что в четверг нотариус все равно записан и «пусть подумает». Матвей вынес сумку и не обернулся.
Я закрыла дверь, вымыла ее чашку, вытерла ее и поставила в шкаф. Потом достала обратно и убрала в самый низ, за банки.
Утром я позвонила в мастерскую и поменяла замок. Мастер приехал в одиннадцать, работал сорок минут, взял четыре тысячи и оставил три ключа в целлофановом пакетике. Я села на пуфик в прихожей и просидела так, наверное, полчаса. Легче не стало. Стало тише.
В субботу они приехали вдвоем.
Сначала он звонил в дверь. Потом стучал. Потом кричал через дверь, что это его квартира, что он собственник, что сейчас вызовет полицию. И вызвал.
Участковый приехал часа через полтора, молодой, в мокрой куртке, с папкой под мышкой. На площадке уже стояли соседи с восьмого — женщина с мусорным пакетом, который она так и не донесла до бака, и ее муж в тапках.
— Открывайте, — сказал участковый мне через дверь. — Разберемся спокойно.
Я открыла.
— Он мне угрожает, — сразу сказала Маргарита Николаевна. — Она. Она нам угрожает.
— Кто собственники?
— Мы вдвоем с мужем, — сказала я. — По половине. И ипотека на мне.
Участковый вздохнул так, как вздыхают люди, которым это все за смену рассказывают в четвертый раз.
— Тогда, женщина, вы не имеете права его не пускать. Это гражданский спор, идите в суд, делите. А замки менять — это вы зря.
— Слышала? — сказал Матвей.
— Слышала. Пусть заходит и забирает свои вещи. При вас.
Он собирался час. Ходил по квартире, открывал шкафы, гремел вешалками. Мать стояла в коридоре и командовала: возьми дрель, возьми телевизор, он на твою премию куплен. Участковый стоял у двери, смотрел в телефон и один раз сказал: «Только без порчи имущества, ладно?»
Телевизор Матвей не взял. Взял дрель, ноутбук, зимнюю куртку и почему-то мою чугунную сковороду — ту самую, на которой я жарила ему котлеты. Я не стала отбирать.
Когда они уехали, соседка с восьмого все еще стояла с пакетом.
— Оксаночка, ты держись, — сказала она. — Мы все слышали. Мать у него — это, конечно, что-то.
Я кивнула и закрыла дверь.
В понедельник я отнесла заявление в суд. Юриста мне нашла Лена из соседнего отдела, свою — Веру Павловну, женщину лет шестидесяти, с сумкой-баулом и очками на цепочке.
— Развод разведут, тут делать нечего, — сказала Вера Павловна, листая мои выписки. — Вопрос в квартире. Курсы ваши забудьте, это доход в браке, тратить его вы имели право. Плохо другое.
— Взнос?
— Взнос. Восемьсот тысяч пришли на его счет от матери за девять дней до сделки. Если она подтвердит, что это дар именно ему, суд, скорее всего, эти деньги признает его личными. И доля у него получится больше половины.
— То есть я три года платила, а он получит больше?
— Вы платили общими деньгами, Оксана. Так это выглядит с точки зрения закона. Не надо на меня так смотреть, я не суд.
Я вышла от нее на улицу и купила в киоске какую-то булку с корицей. Съела ее стоя, у мусорки, и почти не заметила вкуса.
Через полторы недели меня вызвала Наталья из службы комплаенса.
Я вошла в переговорку и сразу поняла, что дело не в отчетах. Наталья сидела прямо, перед ней лежала распечатка, а рядом с ней — начальник службы безопасности, которого я до этого видела только в лифте.
— Оксана Игоревна, на горячую линию поступило обращение, — сказала Наталья. — Анонимное. О конфликте интересов. Что ваше назначение связано с личными отношениями с генеральным директором.
— Это неправда.
— Я обязана провести проверку. Это не про доверие, это процедура. Мне нужны ваши пояснения и документы по сертификации.
Она помолчала и добавила уже другим голосом:
— И еще. Такое же письмо ушло в «Севертранс». На корпоративную почту их закупок.
«Севертранс» — это был наш самый большой клиент. Сорок процентов оборота моего направления.
Я взяла распечатку. Три абзаца, без ошибок, с датами. И там было написано: «двенадцатого марта в 19:20 в кафе на Некрасова руководитель отдела и генеральный директор сидели вдвоем, и это видели свидетели».
Двенадцатого марта в 19:20 в этом кафе меня видел один человек.
— Можно я это сфотографирую?
— Нет, — сказал безопасник. — Но копию для суда мы, если понадобится, выдадим по запросу.
Дмитрий Сергеевич вызвал меня к себе в тот же день, ближе к восьми, когда этаж уже опустел.
Он не предложил сесть. Стоял у стола и складывал бумаги в одну ровную стопку, хотя они и так лежали ровно.
— Оксана, я хочу, чтобы вы понимали. Я в это не влезаю. Не потому что мне все равно, а потому что любое мое слово в вашу защиту сейчас будет выглядеть как подтверждение.
— Я понимаю.
— Игорь Валентинович из «Севертранса» звонил мне лично. Он сказал: «Мне неважно, правда там или нет, мне важно, чтобы про мой контракт не было писем». Он просит поменять руководителя по их направлению.
— Он просит или требует?
— Он просит так, как просят люди с сорока процентами оборота.
Я стояла и смотрела на его стопку бумаг.
— Кто это написал, вы знаете? — спросил он.
— Да.
— Муж?
— Или его мать. Разницы нет, они это делают вместе.
Он кивнул и сел наконец в кресло.
— Я не буду вас увольнять и не буду делать вид, что вы виноваты. Но приказ по региональному отделу я на этой неделе не подпишу. Извините.
Я приехала к Маргарите Николаевне в четверг вечером, без звонка.
Открыл Матвей. В домашней футболке, босиком, с телефоном в руке. За его спиной пахло тушеной капустой, и на кухне работал телевизор.
— Ты одна? — спросил он зачем-то.
— Одна. Выйди на площадку.
Он вышел. Прикрыл дверь, но не до конца.
— Письмо в «Севертранс» ты отправлял?
— Какое письмо?
— Матвей.
Он потер ладонью лицо. У него всегда так — когда врет, начинает трогать себя, за нос, за подбородок.
— Я ничего в твою фирму не писал.
— Там указано время. Девятнадцать двадцать, двенадцатое марта, кафе на Некрасова. Это твоя мать мне звонила в тот вечер? Нет. Это она тебе звонила.
Из-за двери донеслось:
— Матвей, кто там?
— Мам, минуту.
Он сделал шаг ко мне и заговорил быстро, тише:
— Она сама нашла эту вашу форму на сайте. Сказала — надо, чтобы ты испугалась и села за стол разговаривать по-человечески. Я ей адрес не давал. Я просто... я не стал ее останавливать.
— И почту клиента она в интернете нашла?
Он молчал.
— Матвей.
— Ну я, — сказал он. — Я нашел. Один адрес. Один, Оксана.
— Из-за этого одного адреса меня сняли с назначения. Ты понимаешь, что ты сделал?
И тут он посмотрел на меня почти с надеждой.
— То есть ты не начальник теперь? — Он торопливо добавил: — Я не в этом смысле.
— Именно в этом.
Дверь открылась. Маргарита Николаевна вышла в халате и тапках, посмотрела на меня сверху вниз, хотя была ниже на полголовы.
— Явилась. Что, Карина, поговорить захотелось?
— Оксана, — сказала я.
— Да какая разница.
— Разница есть. Вы написали моему клиенту, что я сплю с директором. Клиент попросил меня убрать с проекта. Вы этого хотели?
— Я хотела, чтобы мой сын не остался голым на улице, — сказала она. — И я своего добьюсь. Мне юрист объяснил: восемьсот тысяч мои, я это докажу, и квартиру мы продадим, и он получит свое. А ты походи по съемным, узнаешь цену деньгам.
— Мама, — сказал Матвей.
— Что «мама»? Я тебе с двенадцати лет одна все тащу, я тебе на взнос последнее отдала, а ты стоишь на площадке и оправдываешься.
Она развернулась и ушла в квартиру. Матвей остался.
— Оксан, — сказал он. — Подожди. Я не хочу продавать квартиру. Я хочу... давай ты меня просто выкупишь, и все закончится.
— Сколько?
— Пять миллионов.
Я засмеялась. Первый раз за много недель, некрасиво, коротко.
— Половина этой квартиры на рынке стоит три двести. И на ней висит долг, который тоже делится. Ты сейчас сказал цифру, которую тебе мать в блокноте написала?
Он не ответил. Я пошла к лифту.
— Ты правда с ним не спала? — спросил он мне в спину.
Я нажала кнопку и не обернулась.
Проверка шла три недели. Я собрала все: договор на сертификацию, оплату с моей карты, протоколы по проектам, цифры по трем убыточным направлениям, которые я вытащила в плюс. Наталья все это подшивала и один раз сказала мне: «У вас документов больше, чем у всей коммерческой службы вместе».
Заключение вышло в пятницу. Признаков конфликта интересов не установлено. Мне прислали его на почту, в pdf, с электронной подписью.
Я перечитала два раза и ничего не почувствовала. Приказ на региональный отдел к этому времени уже был подписан. На Пашу из аналитики, хорошего парня, который два года ходил ко мне за подсказками.
Он подошел ко мне в столовой и мялся с подносом:
— Оксана, я не просил. Мне просто сказали.
— Я знаю. Садись, поешь.
Лена вечером принесла мне в кабинет кофе и села напротив.
— Уйдешь?
— Куда я уйду посреди развода. Тут хоть зарплата.
— Ты хоть плакала?
— Один раз. У юриста в коридоре, и то потому, что она мне про взнос сказала.
По разделу мы сходились три месяца. Два заседания, одно перенесли из-за неявки — Маргарита Николаевна легла в стационар с давлением, и мне даже прислали справку, будто я ее просила.
Ее свидетельские показания сработали. Восемьсот тысяч суд посчитал личными деньгами Матвея. Доли получились не по половине, а сорок на шестьдесят в его пользу. Вера Павловна сказала: «Я предупреждала. Идем в мировое, иначе будете продавать».
А потом случилась вещь, которую я в первые дни ждала как чуда, а дождалась как обычной бытовой мелочи: Матвей не смог взять кредит.
Ему нужно было выкупить у меня мою часть, чтобы остаться в квартире с матерью и потом продать. Банк ему отказал. Второй банк тоже. Оклад инженера, который не менялся три года, две карты в просрочке и открытый спор в суде — с таким никто не дает четыре миллиона.
Он позвонил мне сам, в среду, в час дня.
— Оксана, давай мировое. Ты меня выкупаешь.
— Я готова. Три восемьсот и я беру на себя весь остаток долга.
— Мама говорит, четыре шестьсот.
— Пусть мама и покупает.
Он молчал секунд десять. Я слышала, как у него на фоне лает чья-то собака.
— Ладно, — сказал он. — Три восемьсот.
Мировое подписывали в июне, у нотариуса на Ленина, в кабинете с пыльным фикусом и вентилятором, который гонял по столу бумажки. Маргарита Николаевна пришла с ним. Села у стены, сложила руки на сумке и всю процедуру смотрела в одну точку.
Я перевела деньги — часть накоплений, часть новый кредит, который дали мне, потому что мой оклад банк устроил. Расписалась четыре раза. Нотариус сказала: «Поздравляю, теперь квартира ваша полностью».
В коридоре Маргарита Николаевна догнала меня у лестницы.
— Довольна?
— Нет.
— Ты его сломала, — сказала она. — Он два месяца не спит нормально.
— Маргарита Николаевна, вы правда думаете, что это я?
Она открыла рот и закрыла. Потом сказала:
— Наполеон тот, зря я, конечно. Он вкусный был.
Я посмотрела на нее и не нашла, что ответить. Это оказалось самым странным за весь год — что мне это уже было не нужно. Пять лет я ждала от нее одного слова, и вот слово прозвучало, и оно было пустое, как чек из магазина.
— До свидания, — сказала я.
Матвей вышел на улицу вместе со мной. Мать осталась у нотариуса — забирать какую-то копию.
— Я в Челябинск, наверное, поеду, — сказал он. — Там у Витьки контора, зовет.
— Съезди.
Он потоптался. Достал сигареты, посмотрел на них и убрал.
— Скажи одно. Если бы я тогда, на дне рождения, сказал ей про муку... ну, что видел, как ты пекла. Ты бы осталась?
— Не знаю. Скорее всего, да. Мне немного надо было.
— Вот и я так думаю, — сказал он.
Мы постояли молча. Мимо прошла женщина с двумя пакетами и наступила мне на ногу, и извинилась, и я сказала «ничего».
— Сковородку верни, — сказала я. — Чугунную.
— Она у мамы.
— Значит, пусть у мамы.
Я села в машину и позвонила Наталье из комплаенса, потому что ей проще было дозвониться, чем в HR.
— Наталья, скажите Дмитрию Сергеевичу, что я согласна на Кемерово. Распределительный центр, восемнадцать месяцев, с проживанием. Да, я читала условия. Да, я понимаю, что это стройка, а не отдел.
Она уточнила, с какого числа.
— С первого августа, — сказала я. — Квартиру сдам.
В четверг я сняла с верхней полки шкафа постельное белье и вытащила оттуда синюю пластиковую папку — она так и лежала все это время, между наволочками. Сертификат, выписки, чек на двести тысяч.
Чек я порвала, а остальное сложила в рабочий рюкзак, к билетам.
