Вместо романтики я услышала, как моя свекровь обсуждала, как она собирается завладеть моим домом, как его любовница с гордостью рассказывала о своей беременности, и как мой новоиспеченный муж строил планы моего падения. ㅤㅤㅤ Они были уверены, что поймали беззащитную женщину, лишенную власти… пока я не раскрыла истинное происхождение своей семьи и тайно сделанные записи.
Пыль закружилась под кроватью и раздражала мой нос.
Я, Эмма Картер, тридцатилетняя новобрачная, лежала на ковре роскошного свадебного номера в отеле в центре Чикаго.
Мое свадебное платье было помято подо мной, его нежное кружево зацепилось за ножку тумбочки.
Это должна была быть глупая свадебная шутка.
Итан спустился вниз, чтобы проводить нескольких гостей, и я хотела удивить его, когда он вернется.
Я представила, как он входит в комнату, ласково называет меня по имени, а затем разражается смехом, когда я внезапно появляюсь.
Два года он говорил мне, что мой смех — лучшее, что он когда-либо слышал.
Всего два часа назад, перед толпой из ста пятидесяти человек, он поклялся любить меня вечно.
Поэтому, когда я услышала, как открылась дверь номера, я улыбнулась про себя.
Потом я поняла, что это не его шаги.
Звук доносился от пары туфель на каблуках.
Щелк.
Щелк.
Щелк.
Из своего укрытия я увидела, как по комнате движутся серебряные туфли.
Я узнала их сразу.
Ванесса.
— Моника, я уже в номере, — сказала она, бросив телефон на матрас и включив громкую связь. — Итан все еще внизу. Эта девушка, наверное, смывает свою дешевую косметику в ванной.
Эти слова словно ударили меня в грудь.
Всего несколько часов назад она обняла меня и назвала своей дочерью.
— Значит, всё прошло по плану? — спросил женский голос из динамика.
— Конечно. Свидетельство о браке подписано. Кольцо на её пальце. И эта квартира скоро станет нашей.
Моё тело напряглось.
Квартира?
За несколько недель до свадьбы мы с Итаном купили потрясающий дом в Оквуд-Хиллз.
Огромные окна выходили на город. Там была красивая терраса, несколько спален и достаточно места для будущего, о котором я мечтала.
Я лично заплатила за каждый цент.
Он этого не знал.
— Что будет, если она его бросит? — спросила звонившая.
Ванесса фыркнула.
— Она не поймет, что с ней случилось. Итан постепенно убедит всех, что она неуравновешенная. Будут ссоры, обвинения, свидетели. В конце концов, она уйдёт в слезах, и мы оставим квартиру себе.
У меня скрутило сердце.
Всё, во что я верила относительно своего брака, начало рушиться.
— Кроме того, — добавила Ванесса, — у Итана уже есть документы, подтверждающие, что средства поступили с его счёта. Мы заявим, что это был семейный заём. Она не сможет позволить себе судебную тяжбу.
Я закрыла глаза.
Если бы она знала, кто я на самом деле, она никогда бы не была так уверена в себе.
Итан думал, что я обычная административная сотрудница без связей.
Он понятия не имел, что меня зовут Эмма Картер, дочь Ричарда Картера, человека, стоящего за Apex Development, одной из самых влиятельных компаний по развитию недвижимости в стране.
Моя покойная мать всегда предупреждала меня, чтобы я никогда не позволяла богатству определять, кто меня любит.
Поэтому я скрывала свою личность.
Я жила скромно. Ездила на старой машине. Работала в обычном офисе.
Я хотела, чтобы кто-то выбрал меня за моё сердце, а не за семейное состояние.
И тут появился Итан.
Он казался искренним.
Он принёс мне цветы с местных рынков. Угостил меня уличной едой поздно вечером.
Он говорил о желании спокойной жизни, счастливого брака и семейных ужинов каждое воскресенье.
Я полностью ему доверяла…
Но в ту ночь под кроватью я услышала не только разговор свекрови. Через несколько минут в номер вошёл Итан — и вместе с ним женщина, которая держала руку на животе и называла моего мужа отцом своего ребёнка.
То, что я записала дальше на телефон, разрушило их план за один день.
Но сначала мне пришлось пролежать под кроватью ещё сорок минут.
Я нашла телефон в складках платья, прижала его к ковру и накрыла краем кружева, чтобы не светился экран. Палец дрожал, я два раза промахнулась по красной кнопке. Пыль лезла в горло. Я думала только об одном: не кашлять.
Ванесса ушла в ванную, включила воду. Дверь номера открылась снова, и я услышала его шаги. Их я знала. Он всегда наступал на пятку сильнее, чем на носок, и в новых туфлях это было слышно особенно.
— Заходи, — сказал Итан. — Пять минут.
— У меня спина отваливается, — ответил женский голос. Молодой. — Я весь вечер простояла у стойки, как чужая.
— Ты и была чужая. Тебя вообще не должно было быть в списке.
— Меня Моника вписала.
Серебряные туфли Ванессы вышли из ванной. Рядом с ними встали белые кроссовки и очень отёкшие ноги.
— Хлоя, — сказала Ванесса ровно. — Ты обещала уехать в десять.
— А я передумала.
Матрас надо мной просел. Кто-то сел, потом лёг. Пружина ткнулась мне в лопатку через сетку.
— Пять месяцев, — сказала Хлоя. — Через месяц я уже ничего не спрячу. Итан, я не собираюсь ходить с этим и слушать, как твоя жена выбирает шторы.
— Никаких шторов она не выберет, — сказала Ванесса. — Она через полгода будет собирать вещи.
— Полгода.
— Год, — сказал Итан. — Мам, не давай ей цифры. Год.
Хлоя засмеялась, но как-то нехорошо, коротко.
— Ты мне в феврале говорил — до свадьбы разберёмся. Теперь свадьба прошла, а разбираться будем год?
— Потому что дом на ней.
Он сказал это спокойно, как про погоду. И я лежала и слушала, как мой муж объясняет своей беременной любовнице, почему меня нельзя выбросить прямо сейчас.
— Как это на ней? — Хлоя даже привстала, матрас качнулся. — Ты говорил, вы вместе покупали.
— Мы вместе смотрели. Платила она.
— Откуда у неё?
— Мать умерла, что-то оставила. Она мне не говорит сколько. Она вообще про деньги молчит, у неё это как болезнь.
— И ты подписал бумаги, где дом только на ней?
— Я не подписывал, — сказал он раздражённо. — Меня там не было. Она купила до свадьбы, всё оформила сама, я узнал по факту. Хлоя, я тебе это уже объяснял.
— Ты мне много чего объяснял.
Ванесса щёлкнула замком сумки.
— Хватит. Итан, скажи ей про письмо, и пусть уходит.
Пауза. Я слышала, как он дышит через нос.
— У меня есть письмо из банка, — сказал он. — Что деньги на покупку пришли с моего счёта. Семейный заём, оформленный между мной и матерью, а потом внесённый в сделку. Двести восемьдесят тысяч.
— Какое письмо, если денег не было?
— Бланк, — сказал он. — У нас на работе такие бланки лежат в шкафу. Я оформляю ипотеки, Хлоя, я знаю, как выглядит письмо из банка. Подпись менеджера я срисовал с одобрения по клиенту.
— Ты серьёзно.
— Моника сказала, этого хватит, чтобы её адвокат сел и подумал, — вставила Ванесса. — А адвоката у неё всё равно не будет. Она получает пятьдесят две тысячи в год, я видела её налоговую в папке для ипотеки. Ей нечем платить юристу.
— И что дальше? — спросила Хлоя.
— Дальше она устанет, — сказала Ванесса. — Мы её доведём. Полгода скандалов, полгода «ты неадекватная». Итан пару раз вызовет полицию, просто чтобы был протокол. Соседи, подруги, все увидят, что она истеричка. Потом мы предложим ей развод по-тихому и половину, и она подпишет, лишь бы это кончилось. Люди всегда подписывают.
Я лежала на ковре в своём свадебном платье и слушала, как женщина, которая вчера плакала на примерке и называла меня дочкой, расписывает по месяцам, как из меня будут делать сумасшедшую.
— А я? — спросила Хлоя.
— А ты родишь и подождёшь, — сказала Ванесса.
— Мама.
— Что «мама»? Я говорю как есть.
Хлоя встала. Матрас поднялся, и я наконец смогла вдохнуть нормально.
— Итан, посмотри на меня. Ребёнок твой?
— Мой.
— Скажи это ей.
— Она это знает, — сказал он. — Она это первая узнала, ты вообще в курсе?
Кроссовки постояли на месте секунд десять.
— Ладно, — сказала Хлоя. — Год.
— Иди, — сказал Итан. — Я тебя провожу до лифта. Мам, она сейчас из душа выйдет, тебя тут быть не должно.
— Я и не собираюсь смотреть на её лицо в этом халате, — сказала Ванесса.
Щёлк. Щёлк. Щёлк. Дверь закрылась, и в номере остался только гул кондиционера.
Я выбралась из-под кровати минуты через две. Платье зацепилось, я рванула, кружево треснуло по шву. На ковре остался серый след от моего локтя.
В ванной я села на бортик и посмотрела на телефон. Двадцать две минуты записи. Восемьдесят один процент заряда. Час сорок ночи.
Я не заплакала. Я потом много раз пыталась вспомнить, почему не заплакала, и не смогла.
Я открыла контакты и нашла номер, по которому не звонила с марта.
Он взял на четвёртом гудке.
— Эмма?
— Пап, ты спал?
— Я в самолёте сижу, мы не взлетели ещё. — Пауза. — У тебя сегодня свадьба.
— Была.
Он молчал. Мой отец умеет молчать так, что хочется говорить быстрее.
— Мне нужен Лэнг, — сказала я. — Завтра к восьми утра, в отель. И мне нужно, чтобы ты приехал к одиннадцати.
— Что случилось.
— Приезжай как ты есть, — сказала я. — Не как подрядчик из Аризоны. Как Ричард Картер. С машиной, с людьми, со всем.
— Эмма.
— Пап, я тебя не позвала на собственную свадьбу. Ты можешь один раз не задавать вопросов?
Я слышала, как он там переложил что-то из руки в руку.
— Ты понимаешь, что это в одну сторону, — сказал он. — Один раз это делаешь — и обратно уже не спрячешься. Ни от них, ни от кого.
— Понимаю.
— Хорошо, — сказал он. — Лэнг будет в семь.
Итан вернулся в номер в два. Я лежала под одеялом лицом к окну.
— Ты не спишь? — Он сел на край, снял часы, положил на тумбочку. — Долго тебя не было в ванной.
— Голова.
— Опять? — Он лёг рядом, положил руку мне на бедро, поверх одеяла. Рука была тёплая и совершенно спокойная. — Тебе таблетку принести?
— Не надо.
— Эмма.
— М.
— Я тебя люблю, — сказал он в подушку. — Я весь вечер только на тебя смотрел.
Я сказала: «И я». Больше я в ту ночь ничего не сказала. Он уснул через минуту, а я лежала и считала лепестки на лепнине у карниза, дошла до сорока и начала сначала, потому что сбилась.
Грегори Лэнг работал с моим отцом двадцать лет и никогда в жизни не удивлялся. Он выслушал запись в лобби отеля, в наушниках, с чашкой кофе, и на середине снял один наушник.
— Плохая новость, — сказал он. — Иллинойс. Записывать частный разговор без согласия всех участников нельзя. В суд с этим идти нельзя, и лучше вообще не размахивать этим публично, вопросы могут возникнуть к вам.
— То есть это мусор.
— Это не доказательство. — Он допил кофе. — Но это карта. У вас теперь есть то, чего у них нет: вы знаете весь их план целиком, а они не знают, что вы знаете. И у нас есть настоящее.
— Что настоящее?
— Дом. — Он раскрыл папку. — Покупка за одиннадцать дней до брака, титул на одно имя, деньги с вашего личного счёта, ни цента общего. В Иллинойсе это раздельное имущество. Хоть десять лет живите. — Он перевернул лист. — И второе. Он сказал вслух, при двух свидетелях, что подделал письмо на бланке банка, в котором работает. Вот это уже не семейный скандал. Это подлог документа финансовой организации.
— Я не хочу, чтобы его посадили, — сказала я, и сама удивилась.
— Его никто и не посадит скорее всего, — сказал Лэнг. — Его уволят и внесут в базу. Для брокера это хуже.
— А как мы докажем письмо, если запись нельзя?
Лэнг посмотрел на меня почти с удовольствием.
— Мы не будем доказывать. Мы просто скажем банку, что письмо существует, и попросим его проверить. У них есть номер, дата и фамилия менеджера. Дальше они всё сделают сами, у них за это лицензии отбирают.
В четверть двенадцатого в отдельном зале ресторана сидело человек тридцать: родня Итана, две мои коллеги, Моника с мужем. На столе стояли яйца бенедикт и бутылки с апельсиновым соком. Ванесса разливала кофе и рассказывала, как она рада, что у неё наконец появилась дочь.
Я сидела и ела.
Итан положил руку мне на плечо и сказал тёте:
— Она у меня вчера чуть в обморок не упала. Ей врач говорил не пить на нервах, а она у нас упрямая.
Он начал раньше срока. Прямо за завтраком, при свидетелях, как по учебнику.
— Я не пила вчера, — сказала я.
— Малыш, я же не в упрёк.
— Я не пила вчера, — повторила я.
В зал вошёл мой отец.
Он был в сером костюме без галстука, и с ним вошли Лэнг и молодая женщина с двумя папками. Кто-то из родни решил, что это администратор отеля, и подвинулся, освобождая место.
— Простите, что опоздал, — сказал отец. — Ричард Картер. Отец невесты.
Я смотрела в тарелку, потому что не могла на них смотреть.
— Очень приятно, — сказала Ванесса. — А мы вас ждали вчера. Эмма говорила, вы в Аризоне.
— Я был в Аризоне, — сказал отец. — И в Далласе. Apex Development, у нас там два объекта.
Моника поставила чашку. Она первая поняла, потому что она паралегал и у неё в голове есть список фамилий.
— Apex? — сказала она.
— Apex, — сказал отец.
Итан убрал руку с моего плеча. Медленно, как будто это надо было сделать незаметно.
— Эмма, — сказал он. — Ты чего не сказала?
— А ты чего не сказал? — спросила я.
— Что не сказал?
— Хлоя, — сказала я. — Пять месяцев.
Тётя Итана положила вилку. Двоюродный брат встал и вышел из зала, никого не спросив.
— Кто такая Хлоя? — сказала Ванесса.
Вот тут я почти сорвалась. Я думала, они замолчат. Я почему-то была уверена, что они замолчат, когда поймут, что я всё знаю, и мне останется только сказать, что я о них думаю.
Они не замолчали. Ванесса сидела с прямой спиной и спрашивала, кто такая Хлоя. Итан налил себе сока.
— Мистер Картер, — сказал он. — Я не понимаю, что тут происходит, но я люблю вашу дочь.
Лэнг открыл первую папку.
— Тогда вам это будет неинтересно, — сказал он. — Господин Рид, дом в Оквуд-Хиллз оформлен на Эмму Картер, приобретён до брака, оплачен с её личного счёта. Мы это фиксируем сегодня, при вас, чтобы потом не было недоразумений.
— Я не претендую на дом.
— Прекрасно. — Лэнг положил перед ним лист. — Тогда вы не откажетесь подтвердить письменно, что никаких заёмных средств вами или вашей матерью в эту покупку не вносилось.
Итан не взял ручку.
— Я не буду ничего подписывать в ресторане.
— Разумно, — сказал Лэнг. — Тогда второй вопрос. В нашем распоряжении сведения о письме на бланке Норт-Ридж Банк за подписью менеджера Кейси Уоллер, где говорится о переводе двухсот восьмидесяти тысяч долларов с вашего счёта. Такого перевода не было. Мы направляем запрос в комплаенс банка и вашему работодателю сегодня до конца дня. Я обязан вам об этом сообщить.
Ванесса встала так резко, что кофе выплеснулось на скатерть.
— Это ловушка, — сказала она. — Она нас записывала. Итан, она нас записывала, я тебе говорила про её телефон.
— Мама, — сказал Итан.
— Она врала нам два года! — Ванесса развернулась ко мне, и у неё дрожал подбородок. — Ты пришла в мой дом в этих своих тряпках, ты ездила на своей развалюхе, ты сидела у меня на кухне и жаловалась на начальника! Ты нам всё это время врала! Ты нас проверяла, как насекомых!
И это было правдой. Вот что самое поганое. Она кричала на меня подлую, мерзкую правду, и мне нечего было ответить.
— Да, — сказала я. — Врала.
— Слышали? — Ванесса обвела зал рукой. — Слышали?
— Ванесса, сядь, — сказала Моника тихо.
— Я не сяду.
— Сядь. У тебя не тот случай.
Мой отец за всё это время не сказал ни слова. Он стоял у стола, смотрел на Итана и молчал, и я знала, что это значит, потому что он так молчал, когда его подводили подрядчики. К вечеру этих подрядчиков переставало существовать.
— Пап, — сказала я. — Не надо.
— Я ничего не делаю.
— Ты уже.
Итан уволили в четверг. Не за поддельное письмо — с письмом банк разбирался ещё месяц, — а за то, что при проверке шкафа с бланками у него нашлись ещё три чистых, вынесенных с рабочего места. Ему дали формулировку про нарушение внутренних регламентов и внесли в отраслевую базу. Через полтора года он работал в автосалоне в Джолиете, я узнала это случайно, от Моники, которая почему-то стала мне иногда писать.
Он звонил мне двадцать раз в первую неделю. Потом стал писать. Сначала «я всё объясню», потом «ты меня подставила», потом «ты понимаешь, что ты сделала с моей матерью», потом опять «я всё объясню».
Один раз я взяла.
— Эмма. Я не хотел никакого дома.
— Ты хотел.
— Я его хотел до тебя, — сказал он. — До того, как всё стало настоящим. Ты не понимаешь, я пришёл на это как на работу, а потом ты мне варила эту свою дрянную лапшу с креветками, и я...
— Не надо про лапшу.
— Она была вкусная.
— Итан, — сказала я. — Ты сказал ей: полгода скандалов, полгода «ты неадекватная». Ты сказал «пару раз вызову полицию, чтобы был протокол».
Он помолчал.
— Это мать придумала.
— Ты повторил.
— Я не хотел...
— Ты за завтраком, при тридцати людях, сказал тёте, что мне врач запрещает пить, — сказала я. — Уже начал. Через десять часов после того, как расписался.
Он бросил трубку. Я стояла в пустой кухне в Оквуд-Хиллз, среди коробок с подарками, которые надо было возвращать, и у меня был выбор: сесть на пол или разобрать коробки. Я разобрала коробки. Я отвезла двадцать три подарка обратно в четыре магазина, и на четвёртый день у меня были обклеены пластырем оба плеча от лямок пакетов, и это оказалось единственное, что тогда помогало.
Хлоя приехала ко мне сама, через десять дней. Просто позвонила в дверь в семь вечера, в майке, с огромным животом, на маленькой красной машине.
— Я не буду заходить, — сказала она.
— Заходи.
Она зашла и села на нижнюю ступеньку лестницы, потому что стулья ей были неудобные.
— Красиво, — сказала она. — Он говорил, тут вид.
— Тебе воды?
— Мне денег.
Я села на пол напротив неё.
— Нет.
— Я не прошу за ребёнка, — сказала она быстро. — Я знаю, что я никто. Мне на квартиру. Меня хозяйка выселяет с первого числа, потому что я не платила два месяца, потому что он говорил, что закроет, и не закрыл. Мне сорок дней до срока.
— Он не закроет, — сказала я. — Его уволили.
Она посмотрела на меня и засмеялась. Не зло. Устало.
— Ну конечно.
— Хлоя, я тебе денег не дам, — сказала я. — Не потому что мне жалко. Потому что ты сидела на моей кровати и торговалась, за сколько месяцев меня уберут.
— Я не знала, что ты под кроватью.
— Это не сильно меняет.
Она потёрла ладонями лицо.
— Он сказал, ты офисная мышь с наследством от матери, — сказала она. — Сказал, ты старая, тридцатник, и хватаешься за него, потому что больше никого не будет. Что ты плаксивая. Что ты сама уйдёшь, только надо надавить.
— Я знаю. Я слышала.
— А про меня он что говорил, когда я вышла?
Я могла сказать «ничего». Я до сих пор не знаю, зачем сделала иначе. Я взяла телефон, отмотала на конец записи и дала ей послушать место, где Ванесса говорит «а ты родишь и подождёшь», а Итан, уже в коридоре, отвечает матери: «ребёнок — это рычаг, мам, без ребёнка она бы вообще не молчала».
Хлоя слушала с закрытыми глазами. Потом отдала мне телефон и минуты две ничего не говорила, только дышала.
— Дай ещё раз.
— Нет.
— Ладно. — Она встала, держась за перила. — У меня дома его бумаги.
— Какие.
— Он у меня печатал. У меня принтер, а у него не было. Договор какой-то, там от руки правки. Про заём от его матери. Лежит в ящике с зарядками.
— Хлоя, — сказала я. — Я тебе за это денег не дам. Ни сейчас, ни потом. Чтобы ты не думала, что это сделка.
— Я поняла.
— Но у меня есть юрист, который бесплатно объяснит тебе, как получить с него алименты, когда он найдёт работу. И он их найдёт, он умеет разговаривать.
— Это я знаю, — сказала Хлоя.
Она привезла бумаги через два дня, в пакете из-под хлеба. Черновик договора о займе, датированный задним числом, с правками его рукой: «280» зачёркнуто, сверху написано «265», и стрелочка к слову «наличными». Лэнг посмотрел на это и сказал, что теперь можно спокойно ждать.
Ждать пришлось до октября. Итан подал ответное заявление, где просил половину стоимости дома, ссылаясь на «вклад в семейное имущество». В ноябре его адвокат увидел почерк на черновике и попросил перерыв. В декабре Итан подписал развод без раздела и без содержания.
Ванесса написала мне один раз, в январе, длинное сообщение. Там было про то, что она осталась одна, что она вырастила сына без мужа, что я разрушила семью из-за квартиры, которую могла бы просто купить ещё одну, и что Бог видит. В конце был вопрос, не могу ли я «войти в положение» и помочь с адвокатом для Итана, потому что банк подал заявление.
Я не ответила.
А проиграла я другое, и это выяснилось не сразу.
В понедельник после того завтрака я пришла на работу в свой обычный офис, где семь лет сидела за третьим столом у окна и вела документооборот по договорам аренды. Про свадьбу знали все, меня поздравляли в пятницу тортом. К обеду в интернете вышла заметка на два абзаца: «Дочь основателя Apex Development семь лет работала под своим именем в компании-подрядчике, никому не сообщив о родстве». Фотография с ресторана, отец у стола, я в профиль.
Тесс подошла к моему столу в половине второго и села на край.
— Это правда?
— Правда.
— То есть Apex — это твой отец Apex.
— Да.
Она смотрела на монитор, не на меня.
— Мы с тобой в прошлом марте считали, хватит ли тебе на шины, — сказала она. — Ты у меня брала сорок баксов до пятницы.
— И вернула.
— Эмма, дело не в сорока баксах. — Она наконец повернулась. — Я тебе рассказывала, как мне отказали в кредите. Я тебе плакалась про мамину операцию. Я думала, ты такая же, как я. Я поэтому и рассказывала.
— Я и была такая же.
— Нет, — сказала Тесс. — Ты в любой момент могла выйти. А я не могла. Это разное, и ты это знала, а я нет.
Мне нечего было ей сказать, потому что она была права, и потому что я знала, что она права, ещё когда брала эти сорок долларов. Просто мне тогда было приятно быть человеком, который берёт сорок долларов до пятницы.
Мы с ней потом сходили один раз в кафе, в апреле. Разговор был вежливый и очень аккуратный, и посередине я поняла, что она следит, чтобы не сказать ничего про деньги. Больше мы не ходили.
Я проработала там ещё два месяца. В офисе меня не то чтобы травили. Просто перестали при мне жаловаться на зарплату, потом перестали звать курить, потом руководитель отдела начал согласовывать со мной вещи, которые семь лет решал сам, и в мае я поняла, что от меня уже никогда не отстанут, и написала заявление.
Отец не сказал «я же говорил». Он вообще ни разу не сказал, что был прав насчёт того, что спрятаться обратно не выйдет. Он позвонил в июне и предложил должность в Apex, менеджером проекта в отделе реновации, с испытательным сроком и с тем же окладом, что у остальных.
— Мне тридцать один, — сказала я. — Я умею только договоры аренды.
— Договоры аренды — это девяносто процентов моей работы, — сказал он. — Остальное — сидеть с людьми в комнате и не отводить глаза. Это ты вчера доказала на весь Чикаго.
Я согласилась не сразу. Я согласилась через три недели, и он за эти три недели не позвонил ни одного раза, и это, наверное, было единственное, что могло меня убедить.
В сентябре я вторую неделю сидела в переговорной на девятнадцатом этаже, где обсуждали подрядчиков по объекту на Кларк-стрит. В списке была Норт-Ридж, у них там финансирование двух корпусов. Кто-то из юристов вспомнил историю с письмом и посмотрел на меня.
— Мы можем их снять, — сказал он. — Это ваше право.
— За что? — спросила я. — Их сотрудник украл бланк, они его уволили и сами сообщили в надзор. Они сделали ровно то, что надо.
— То есть оставляем?
— Оставляем.
В перерыве позвонили с незнакомого номера. Я вышла в коридор.
— Это Хлоя, — сказала она. — Родился в июле. Мальчик. Три двести.
— Поздравляю.
— Я не за деньгами.
— Я знаю, — сказала я.
— Он приезжал два раза, — сказала Хлоя. — Первый раз с игрушкой, второй раз пьяный. Я ему больше не открываю. Тот юрист, которого вы дали, подал в суд.
— Хорошо.
— Я просто хотела, чтобы кто-то знал.
Она помолчала, потом сказала «ладно» и отключилась.
Я убрала телефон в карман, взяла со стола свою папку и вернулась в переговорную. Без меня там ничего не решили.
