— Если ты сейчас же не оторвешь башку от подушки, я вылью эту заварку прямо на твою клавиатуру, — прохрипел над ухом знакомый тяжелый бас. Я резко дернулся, сбил одеяло на пол и заслонил рукой монитор. — Бать, половина первого дня, — я с трудом разлепил воспаленные глаза. — Дай поспать. — Люди в это время уже полсмены на заводе отпахали! — рявкнул он и с силой стукнул алюминиевым костылем по старому линолеуму.
Отец стоял надо мной в вытянутой майке. В правой руке он сжимал надколотую кружку, из которой на ковер капала коричневая жижа. Левая рука опиралась на костыль. Его правая нога висела почти плетью. Последствие аварии на стройке, разрушенный тазобедренный сустав. — Ты думаешь, я буду терпеть тунеядца в своем доме? — отец поставил кружку на край моего стола. — Двадцать три года парню. Здоровый лоб. А сидит на шее у инвалида. — Я работаю, — тихо ответил я и потер виски. В голове стоял гул от недосыпа. — Где ты работаешь? В интернете своем кнопочки жмешь? — отец скривился, демонстрируя редкие зубы. — Нормальные мужики утром на проходную идут. А ты всю ночь по клавишам стучишь, а потом до обеда храпишь. Паразит. Я промолчал. Спорить было бесполезно. Отец развернулся и неуклюже похромал к выходу из комнаты. В дверях он обернулся. — Вечером придет тетя Нина. Убери этот свинарник. Мне перед людьми за тебя стыдно. Дверь громко захлопнулась.
В морозильном цехе оптовой базы стоял густой белый пар. Термометр у входа стабильно показывал минус восемнадцать. Я стянул обледенелую рабочую рукавицу и подул на окоченевшие пальцы. Время близилось к трем часам ночи. — Тёма, давай еще два поддона с горбушей! — крикнул бригадир Михалыч с эстакады. Я кивнул, схватил рукоятку рохли и потащил тяжелую платформу по скользкому бетонному полу. Колеса противно скрежетали. Мышцы спины горели огнем от постоянного напряжения. Я брал двойные смены уже третий месяц подряд. Днем я спал по четыре часа, а вечерами уезжал на другой конец города. Отцу я говорил, что "фриланшу", чтобы не выслушивать лекции про грузчиков и дворников. В кармане моей куртки лежал телефон. Я знал, ради чего надрываюсь. До операции по замене сустава в частной клинике оставалось собрать всего пятнадцать тысяч рублей. Государственная квота отодвинулась на три года. Отец об этом не знал. Он готовился пить обезболивающие и ждать. Мы закончили разгрузку фуры в начале пятого утра. Я расписался в ведомости и вышел в душную летнюю ночь. Телефон в кармане завибрировал. Я нажал на кнопку разблокировки. Пришли квитанции за коммуналку. За свет тысяча двести. Опять намотал своим компьютером. Оплачивай до среды. Я усмехнулся, бросил телефон обратно в карман и пошел к остановке дежурного автобуса. Пальцы ног до сих пор не чувствовались после рефрижератора. Осталось три смены.
На следующий день я проснулся от звонких голосов на кухне. Солнце ярко било сквозь тонкие шторы. На часах было два часа дня. Я накинул футболку и поплелся умываться. Из кухни тянуло запахом вареной капусты и старых лекарств. Я зашел за стаканом воды. За столом сидел отец, а напротив него — тетя Нина, мамина младшая сестра. Она держала в руках чашку и громко прихлебывала чай. — О, явился не запылился, — отец указал на меня ложкой. — Проснулся наш работничек. Тетя Нина окинула меня критичным взглядом. — Артем, ты бы хоть побрился. На кого ты похож? Синяки под глазами черные. — Добрый день, теть Нин, — я открыл шкафчик и достал стеклянный стакан. — Вот скажи ему, Нина, — отец хлопнул ладонью по клеенке. — Твой Слава в автосервисе мастером стал. Двое детей, ипотека. Мужик делом занят. А этот? Отец выразительно махнул костылем в мою сторону. — Я ему говорю — иди на завод к Петрову. Там учеников на станки берут. Нет, он фрилансер! Спит сутками! Я включил кран. Ледяная вода с шумом ударила в раковину. — Коля, ну молодежь сейчас такая, — тетя Нина сочувственно покачала головой. — Они все в телефонах живут. Работать руками не хотят. Мой Славик тоже говорит: зачем горбатиться, если можно видосы снимать? Но я ему быстро дурь из головы выбила. — Да какая молодежь? — отец скрипнул зубами. — Он мужик! А ведет себя как трутень. Живет в моей квартире, жрет мою еду. Хоть бы раз копейку в дом принес. Я выпил воду залпом. Холодная жидкость обожгла горло. — Я покупал продукты во вторник, — ровным голосом сказал я. — Полный холодильник. — Макароны по скидке и сосиски бумажные? — отец брезгливо сморщил нос. — Это ты называешь едой? Я в твои годы уже семью обеспечивал и на Север мотался. Я поставил стакан на стол. Спорить хотелось до боли в скулах. Хотелось крикнуть про двести пятнадцать тысяч, которые лежат в жестяной банке из-под чая в моем шкафу. Но я промолчал. Я знал отца. Он бы не поверил, пока не увидел договор. Я развернулся и молча пошел в свою комнату. — Вот видишь? Даже слова сказать не может, — донесся в спину голос отца. — Тьфу. Пустое место. Я плотно закрыл за собой дверь и сел на край кровати.
В пятницу вечером я получил финальный расчет от Михалыча. Двести тридцать тысяч рублей наличными. Мелкими и крупными купюрами. Они приятно оттягивали карман рюкзака. Я собрал даже больше, чем требовала клиника за операцию и три недели реабилитации. Я возвращался домой пешком. Было около четырех утра. Город спал. В голове я прокручивал завтрашний день. Как я положу эти деньги на стол перед отцом. Как покажу ему распечатанный договор с синей печатью. Как он поймет, что я не паразит и не тунеядец. Я подошел к двери нашей квартиры и достал связку ключей. Вставил длинный ключ в замочную скважину. Повернул. Щелчок. Но дверь не открылась. Я толкнул деревянное полотно плечом. Оно глухо стукнулось о металл. Внутри была накинута тяжелая дверная цепочка. Я постучал по косяку. Один раз. Второй. Послышалось шарканье и тяжелый стук костыля. Замок щелкнул. Дверь приоткрылась на длину цепи — сантиметров на десять. В узкую щель падал тусклый желтый свет из прихожей. Отец смотрел на меня через щель. Его лицо было бледным и жестким. — Бать, открой. Я устал, — я перекинул рюкзак на другое плечо. Отец не шевельнулся. В левой руке он держал костыль, а в правой... мою жестяную банку из-под индийского чая. Ту самую, со слоном на крышке. У меня внутри всё заледенело. — Откуда это? — его голос лязгнул, как металл. Он поднял банку так, чтобы я ее увидел. — Ты рылся в моем шкафу? — я шагнул ближе к двери. — Я искал градусник, — отчеканил отец. — И нашел вот это. Откуда здесь двести тысяч, Артем? — Я заработал. Открой дверь, и я всё объясню. — Заработал? — отец криво усмехнулся. — Ты? Сидя за компьютером и шляясь по ночам? Не смеши меня. Он качнулся на костыле и подошел вплотную к щели. Его глаза смотрели на меня с нескрываемым отвращением. — Я жизнь прожил. Я знаю, как пахнут легкие деньги. Нормальные люди такие суммы на карточку получают, в расчетке расписываются. А не прячут грязные пачки в коробках под трусами! — Это не легкие деньги, — я сжал кулаки. — Я полгода ночами на складе грузчиком работал. Чтобы тебе... — Врешь! — перебил отец. Он ударил банкой по косяку. Звук разнесся по подъезду. — Ты закладчик, да? Или мошенник телефонный! Бабок пенсионерок обманываешь, пока я сплю? — Батя, ты в своем уме? — Я в своем. А вот ты доигрался, — отец сплюнул на коврик. — Я позвонил участковому Сергееву. Он сейчас приедет. Мои пальцы побелели от напряжения. — Ты вызвал ментов из-за моих денег? — Это не деньги. Это срок. Я не позволю, чтобы в мою квартиру ОМОН окна бил. Я честный человек. Я на заводе тридцать лет отпахал. И грязь эту в доме терпеть не буду. — Пусти меня внутрь, — я уперся рукой в край двери. — Нет, — отец покачал головой. — Будешь ждать на площадке. Полиция приедет, им расскажешь про свои склады. Он с силой захлопнул дверь прямо перед моим носом.
Я простоял на лестничной клетке минут десять. Тишина подъезда давила на уши. Внутри квартиры не было ни звука. Я подошел к двери, сжал ручку и с силой навалился на нее плечом. Раздался треск. Я ударил еще раз. Старые саморезы, державшие цепочку, вылетели из гнилого косяка с противным визгом. Дверь распахнулась. Отец сидел на пуфике в прихожей. Банка стояла у него на коленях. Он вздрогнул, когда я ввалился внутрь. — Ты что творишь?! — заорал он, пытаясь опереться на костыль. Я шагнул к нему, вырвал жестяную банку из его рук и сбросил крышку. Высыпал смятые пачки купюр прямо на пуфик. Затем расстегнул молнию на своем рюкзаке. Достал свернутый вдвое прозрачный файл. Внутри лежал договор на трех листах. Я швырнул его поверх денег. — Читай, — я отступил на шаг. Отец нахмурился. Он неловко потянулся к файлу, вытащил бумаги и прищурился. Его губы беззвучно зашевелились, читая шапку документа. — Клиника эндопротезирования... — он запнулся. — Пациент... Николай Воронов... Оплата эндопротеза и операции... Двести пятнадцать тысяч рублей. Отец замер.
Он поднял на меня глаза.
— Двести пятнадцать, — сказал он. — А в банке двести тридцать.
— Пятнадцать за реабилитацию. Три недели, там отдельным пунктом.
Отец опустил бумаги себе на колени. Придавил их ладонью, будто их могло сдуть.
— Где взял.
— Я же сказал. База на Восточной. Морозильный цех.
— Грузчиком.
— Грузчиком.
— Сколько.
— С февраля. Двойными сменами.
Он смотрел не на меня, а куда-то на плинтус. Костыль медленно съехал по стене и стукнул о пол.
— А я, значит, дурак, — сказал он ровно.
— Бать.
— Ты Нинке говорил?
— Нет.
— А мне?
Я не ответил. В прихожей пахло вареной капустой с вечера. На серванте в комнате стояла мамина фотография, и я почему-то на нее посмотрел.
— Я тут сижу, — отец поднял голову. — Я перед ее чаем сижу и говорю: трутень, паразит, спит до обеда. А ты в дверях стоишь со стаканом и слушаешь. И молчишь. Тебе смешно было?
— Мне спать хотелось.
— Не ври мне. Ты меня выставлял.
В подъезде щелкнула дверь лифта. По площадке прошли шаги, и в открытый проем сунулся участковый Сергеев — в форменной рубашке, мокрой под мышками, с папкой под рукой. Он посмотрел на выломанный косяк, на цепочку, которая висела на одном шурупе, потом на пуфик с деньгами.
— Николай Петрович, вы мне трижды за ночь звонили, — сказал он устало. — Я с суток. Что тут?
— Ничего, — сказал отец.
Сергеев перевел взгляд на меня.
— Документы есть?
Я достал паспорт из рюкзака. Он открыл, посмотрел прописку, вернул.
— Деньги ваши?
— Мои. С работы. Оптовая база на Восточной, склад-холодильник, бригадир Михалыч, Никитин Владимир Михайлович. — Я вытащил телефон и показал номер. — Звоните. Он в семь встает.
— В семь и позвоню, если понадобится, — Сергеев посмотрел на договор, потом на отца. — Николай Петрович, заявление писать будете? По деньгам? По двери?
Отец молчал секунд десять. Он поправил майку на животе.
— Не буду.
— Тогда я вам скажу как есть. Парень тут прописан, вы его на площадке держать не имеете права. Дверь он свою же ломал. Разбирайтесь между собой, у меня в третьем подъезде мужик жену утюгом. — Сергеев закрыл папку. — Ночью больше не звоните. По таким поводам.
Он ушел. Дверь мы за ним не закрывали, она все равно уже не закрывалась.
Отец сидел. Потом собрал купюры в кучу, сгреб, положил сверху файл с договором и толкнул все это ко мне по пуфику. Пачки посыпались на пол.
— Забирай.
— Бать, там на послезавтра консультация. Анестезиолог, анализы, я уже...
— Забирай, я сказал.
— Почему?
— Потому что я тридцать лет расписывался в ведомости, и мне все отдавали в кассе, и я знал, за что. — Он ткнул костылем в деньги. — А это что? Это ты мне на новую ногу собрал по ночам, тайком, как краденое. И теперь я всю жизнь буду ходить и помнить, что мне сын ногу купил, пока я его паразитом называл.
— Так и помни, — сказал я. — Ходи и помни. Ходи, а не лежи.
Он дернулся, будто я его толкнул.
— Ты мне сейчас на голову встал?
— Я тебе договор принес.
— Я не буду терпеть тунеядца, — рявкнул отец. Он попал костылем по вешалке, и с нее упала его старая кепка. — Не буду. И благодетеля не буду. Собирай свое и иди куда шел.
Я стоял и ждал, что он еще что-нибудь скажет. Он не сказал.
Тогда я сел на корточки и стал собирать деньги с линолеума. Пятитысячные, тысячные, немного мелких по пятьсот. Одна бумажка залезла под галошницу, я ее вытащил двумя пальцами.
Я собрал все в жестяную банку, банку сунул в рюкзак. Потом прошел в комнату и десять минут отвинчивал провода. Системник, монитор, клавиатуру в пакет. Две футболки, куртку, зарядку, паспорт, полис. Кроссовки на второй ноге.
Отец сидел в прихожей все это время и смотрел в стену.
— Дверь я приду починю, — сказал я.
— Не надо мне.
— Ее закрывать нечем.
— Я сказал — не надо.
Я вышел на площадку с монитором под мышкой. Дверь за собой прикрыл, она отошла обратно на пару сантиметров. В шесть утра было уже жарко. Я дошел до остановки, поставил системник на асфальт и сел рядом на бордюр.
Михалыч взял трубку с восьмого гудка.
— Тёма? Ты чего, я ж тебя рассчитал.
— Мне жить негде.
Он помолчал, покашлял в трубку.
— С отцом сцепился?
— Сцепился.
— Ясно, — сказал Михалыч. — Есть вариант. Тамара Ивановна с фасовки комнату сдает, на Кирпичной. Двенадцать в месяц, но там холодильник шумит.
Комната была девять метров, с диваном в цветочек и обоями, которые отходили над плинтусом. Тамара Ивановна взяла деньги за месяц вперед и сказала, что гостей после одиннадцати нельзя, а девушек нельзя вообще.
Первое, что я сделал, — пошел в банк на углу и открыл счет. Двести тридцать тысяч наличными. Девочка в окне пересчитывала их машинкой минут пять, и машинка два раза выплюнула мятые. Потом она распечатала мне выписку, и я эту выписку сложил и убрал в паспорт. Не для отца. Для себя.
В клинике администратор Оксана меня узнала по голосу.
— Артем Николаевич, у нас госпитализация двенадцатого, койка забронирована. Пациент придет на консультацию?
— Пациент передумал.
— Совсем?
— Пока не знаю.
— Мы можем перенести бронь на четырнадцать дней. Аванс пятнадцать тысяч сохраняется. Дальше только с новым согласованием, у нас Игнатьев в отпуск уходит с августа.
Я перенес. Потом еще раз перенес, уже с руганью на другом конце. Тридцатого июля Оксана сказала, что больше держать не будут, и вернули мне двенадцать тысяч из пятнадцати, а три ушли за анализы, которые отец уже сдал в мае и о которых говорил тогда, что его гоняют по кабинетам зря.
Тетя Нина позвонила через неделю после того, как я уехал.
— Артем, ты совсем? Отец один, дверь стоит настежь, он на пуфике спит, чтоб слышать.
— Он меня выгнал, теть Нин.
— Он тебя воспитывает!
— Мне двадцать три.
— Вот и ведешь себя как двадцать три, — сказала она. — Ты чего молчал-то про деньги? Ты бы сказал сразу — он бы гордился.
— Я сказал сразу. Вы там были.
Она замялась.
— Я не про то.
Она позвонила еще раз в конце июля и позвала на обед. Я приехал, привез торт. Она накормила меня борщом, поставила на стол сахарницу и села напротив, подперев щеку.
— Ты умный мальчик, — сказала она. — Ты и в школе умный был. Слушай, у Славика в сервисе подъемник накрылся. Второй пост стоит, а аренда идет.
Я положил ложку.
— Сколько?
— Сто пятьдесят. Он отдаст, он же с оборота. — Она подвинула ко мне вазочку с печеньем. — А я на Колю нажму, я умею. Он меня слушает. Ляжет он на эту твою операцию, куда денется.
— То есть я даю Славе сто пятьдесят, а вы уговариваете отца.
— Ну зачем ты так грубо говоришь.
— А как говорить.
Тетя Нина выпрямилась и стала собирать со стола.
— По-родственному, — сказала она в раковину. — Мать бы тебя не узнала.
Я больше туда не ездил.
С августа Михалыч перевел меня в приемку. Дневная смена, восемь до восьми, через два дня, тридцать восемь тысяч и белая половина на карту, с расчетным листком, где написано «оператор склада». Я этот листок первый раз держал минуты две. Потом положил в паспорт, к выписке.
Отцу я звонил по вторникам. Он брал не всегда. Разговор был один и тот же: как нога, нормально, таблетки есть, есть, ну ладно, ну ладно.
В сентябре мне позвонил Петрович из тридцать четвертой.
— Тёмка, ты чего родителя-то бросил?
— Я не бросил.
— Он гараж продал.
Я стоял в приемке с накладной в руке.
— Какой гараж.
— Какой-какой. В кооперативе за баней. С «Москвичом» и с железом всем. Славка твой покупателя привел, армяне какие-то, взяли за сто восемьдесят. Он сам туда на такси ездил, документы подписывать. Я ему говорю: Коля, ты чего, там место одно двести стоит. А он мне: не твое дело.
Я приехал в тот же вечер, после смены. Дверь была новая — не новая, а та же, но косяк подшит железным уголком, и цепочка привинчена нормально, длинными шурупами. Значит, кто-то сделал. Не я.
Отец открыл, посмотрел на меня и отошел от прохода. Это было вместо «заходи».
На кухне у него было чисто. В раковине одна кружка. На подоконнике лежал целлофановый пакет с коробочками, и я узнал две — те же, что и в июне, только дозировка другая, побольше.
— Гараж, — сказал я.
— Мой гараж.
— Сто восемьдесят.
— Сто семьдесят пять, — уточнил он с непонятной гордостью. — Десять Славке за хлопоты.
— За какие хлопоты?
— Он машину нашел, железо вывезли, там мороки было. — Отец сел, вытянул больную ногу в сторону, как всегда. — И еще сорок я взял в банке. Под пенсию. Двадцать восемь процентов.
— Двадцать восемь.
— На три года. Плачу две тысячи двести в месяц.
Я сел напротив. Считал в голове и сбивался.
— Бать. У меня лежит двести тридцать. Оно лежит, я не трогал. Это твои.
— Это твои, — сказал он. — Я тебе за это не должник.
— Так и не будь должником. Возьми и молчи.
Он покачал головой.
— Не понимаешь.
— Не понимаю.
— И не поймешь, пока свою пенсию не получишь.
Он оперся на стол и достал из-под клеенки сложенную вчетверо бумажку. Направление. Клиника не та, другая, на Плеханова.
— Двенадцатого октября, — сказал он. — Игнатьев твой в отпуске, а тут Родионов. Эндопротез подешевле, китайский. Мне объяснили: он тоже ходит.
— А реабилитация?
— А реабилитация мне дома. У меня диван и коридор шесть метров.
Он положил бумажку обратно под клеенку и прижал ладонью так же, как в июне прижимал договор.
— Ты не приходи туда, — сказал он. — Не надо мне, чтоб ты в коридоре стоял и врачам объяснял, какой я упрямый.
Двенадцатого я стоял в коридоре и объяснял медсестре, какой он упрямый.
Его увезли в девять сорок. Я сидел на подоконнике до трех, потом мне сказали, что все прошло штатно, реанимация до утра, свидания не положено, идите домой.
Я пришел через два дня, с пакетом: кефир, творог, минералка без газа, тапки на резине. Он лежал у окна, сосед у двери, между ними телевизор на кронштейне.
— Я же сказал не приходить, — сказал отец.
Он был серый и мокрый у корней волос. Из-под одеяла шла трубка в банку.
— Я тапки принес.
— Тапки нужны, — сказал он, помолчав. — Мои Нинка не те привезла, со задником.
Сосед у двери зашуршал газетой.
— Твой? — спросил он у отца.
— Мой.
— Хороший.
— Нормальный, — сказал отец.
Выписали его на девятый день. Нина забрала на такси, поставила в коридоре ходунки, которые Слава где-то взял, и прожила у него два дня. На третий у нее у Славика заболел младший, и она уехала, оставив на столе кастрюлю супа и записку, где было написано, во сколько какие таблетки.
Отец позвонил мне сам. Первый раз с июня.
— Ты чего делаешь? — спросил он.
— Смену закрываю.
— А.
Пауза.
— Тут надо укол, — сказал он. — В живот. Медсестра показывала, а я не докручусь. Нога не гнется, я так не сяду.
Я приехал через сорок минут.
Он сидел на краю диванa, майка задрана, шприц-ручка на табуретке рядом с ватой. Место я нашел, как показывали в интернете, — слева, на два пальца от пупка, кожу в складку. Руки у меня дрожали больше, чем у него.
— Дави, чего ты как с девкой, — сказал он.
— Не учи.
Иглу он даже не почувствовал. Потом надо было идти в туалет, и это было хуже укола: он вставал двумя приемами, сначала на здоровую, потом переносил, и я держал его под мышку, а он рычал мне в ухо, чтобы я не держал.
— Отпусти.
— Не отпущу.
— Я сам!
— Упадешь — шейку сломаешь, и тогда все, — сказал я. — Тогда уже никакой китайский не поможет.
Он замолчал и оперся мне на плечо всем весом. Ходунки скрипели по линолеуму — по тому же линолеуму, который он в июне долбил костылем.
Я остался. Не спрашивал, можно ли. Просто расстелил себе на своей же кровати, потому что мебель никуда не делась, и утром сварил овсянку.
Первую неделю он огрызался на все. На кашу без соли, на то, что я открыл форточку, на то, что я вынес шесть пустых бутылок из-под минералки и он теперь не знает, сколько выпил. Потом стал огрызаться реже, потому что уставал.
Раз в три дня приходила медсестра из поликлиники, звали Ирина, полная, быстрая. Она смотрела шов, меняла наклейку и один раз сказала при мне:
— Николай Петрович, вам бы в центр восстановительный. Механотерапия, бассейн. У вас нога зажатая, вы ее боитесь. Так и останется на полусогнутой.
— По квоте когда?
— В апреле, если повезет.
— Значит, в апреле.
Она посмотрела на меня и сделала лицо, которое значило все.
Я нашел центр за городом, на двенадцатом километре. Четырнадцать дней, шестьдесят две тысячи, с проживанием и питанием, заезд по пятницам. Я оплатил во вторник, с того самого счета. Осталось сто пятьдесят шесть с копейками.
Сказал в четверг вечером, когда он поел и сидел, вытянув ногу.
— В пятницу поедем. Я оплатил.
Он положил ложку в тарелку.
— Кто тебя просил.
— Никто.
— Верни.
— Не вернут, — соврал я. — Там без возврата.
Он смотрел на меня долго. Челюсть у него ходила, как когда он терпел боль и не хотел таблетку.
— Значит, ты меня опять купил.
— Я тебя отвезу и уеду. Через две недели заберу.
— Я тебе не могу это отдать, — сказал он громко. — Ты понимаешь? Мне пенсия шестнадцать двести, из них две двести в банк. Мне это отдавать двадцать лет. Я до этого не дойду.
— Я не просил отдавать.
— А я не могу брать! — Он ударил кулаком по столу, и тарелка подпрыгнула. — Не могу я, Тёма. Не умею. Меня отец в четырнадцать на литейку отвел, я с тех дней ни у кого копейки не взял, и у тебя не возьму. Хоть режь.
Он замолчал и стал дышать. Я собрал тарелку, отнес в раковину, включил воду. Стоял и смотрел, как она бьет в дно, и думал, что сейчас он скажет, что не поедет, и я его не заставлю. И тогда в апреле нога останется вот такая, полусогнутая, и он будет ходить с ходунками до апреля, и после апреля тоже.
Я закрыл кран.
— Тогда отдавай, — сказал я.
— Что?
— Отдавай. По две тысячи с пенсии. Тридцать один месяц. Хочешь — расписку тебе напишу, что принял.
Он не ответил сразу.
— Тридцать один, — повторил он.
— Тридцать один. Могу по три, тогда двадцать один. Как хочешь.
— По две. У меня банк еще.
— По две.
Он поерзал на стуле.
— И проценты я тебе не плачу.
— Не платишь.
— Тогда это не по-честному.
— Бать.
— Ладно, — сказал он быстро, будто боялся, что передумает. — Ладно. Тетрадку принеси. В комнате, на серванте, в клеточку. И ручку, синюю, там лежит.
Тетрадка была та, в которой он раньше писал показания счетчиков. Он открыл чистый разворот, послюнявил палец, разгладил страницу. Писал он медленно, крупно, с наклоном назад, и высунул язык, как первоклассник. Сверху вывел: «Центр. 62 000». Потом столбиком — месяцы, с ноября по май и дальше на следующий год, и напротив каждого «2000».
— Считай, — сказал он и подвинул мне тетрадку.
Я пересчитал. У него не хватило одного месяца, вышло шестьдесят.
— Тут еще на две тысячи, — сказал я.
— Где?
Я показал пальцем. Он посмотрел, засопел и дописал внизу еще строчку.
В пятницу мы вышли в семь утра. Ходунки в багажник такси не влезли, водитель матерился, потом сложил заднее сиденье. Отец сел спереди, вытянув ногу, и всю дорогу молчал, только у поворота на двенадцатый километр сказал водителю, что тут раньше был стеклозавод, а теперь склады.
В центре была очередь на заезд: три старухи с сумками, мужик после инсульта с женой. Пока я оформлял бумаги, отец сидел на банкетке под фикусом и говорил по телефону с Ниной.
— Заехал, — говорил он. — Нормально. Тут кормят четыре раза. Бассейн есть, только я не полезу, я плавать не умею... Кто привез? Артем привез. Он на базе работает, приемщиком. Смены через два дня.
Он замолчал и стал слушать, что она говорит.
— Ну и говорил, — сказал он в трубку. — Мало ли что я говорил.
Потом медсестра позвала его, и он полез в карман и достал сложенные пополам деньги — пенсию принесли в среду.
— Держи, — сказал он. — Две.
— С пенсии же, я тебе тут еды купил, тебе хватит...
— Держи, я сказал. И расписку.
Я вырвал из тетрадки последний лист, написал на нем, что принял две тысячи рублей в счет долга, поставил число и подпись. Он прочитал ее два раза, дошел глазами до подписи, кивнул. Сложил вчетверо и убрал в обложку паспорта, к квитанциям.
