О том, что супруг меня записал в уборщицы, я узнала не от него. Мне позвонила его сестра. – Любаша, спасибо тебе огромное, выручаешь, – радостно щебетала Дарья в трубку. – Леша сказал, в субботу ты будешь у меня. Я все уже подготовила.
Выяснилось, что она уже приготовила для меня инвентарь. Всю рабочую неделю я провожу за швейной машинкой на фабрике. К пятнице спина начинает сильно болеть. Мой Леша – крепкий еще мужчина плотного сложения. Он всю жизнь работает водителем, перевозя на старом фургоне различные грузы.
Мы прожили вместе много лет, давно отпраздновали серебряную свадьбу. Я привыкла к его манере принимать важные решения самостоятельно. Выбор места для отдыха или покупка автомобиля происходили всегда без моего участия – меня просто ставили перед фактом. С подобным поведением мужа я смирилась. Но вот эта вот выходка…
Выходные дни мне действительно дороги. По субботам я высыпаюсь и стараюсь подлечить исколотые иглами пальцы – в теплой воде их отмачиваю. Воскресенье обычно посвящаю уходу за домашними цветами на балконе или поездкам к сестре. Эти скромные радости оставались единственной возможностью побыть наедине с собой.
Вечером Алексей вернулся домой. Разувшись в прихожей, он сразу направился на кухню. Я поставила перед ним тарелку и спросила напрямую о планах на субботу, о которых мне сообщила его сестра.
– Даша закончила ремонт, квартиру нужно привести в порядок, – небрежно ответил он. – Я пообещал, что ты поможешь. Тебе ведь не трудно убраться у моей сестры?
Надо же, не составит труда. Он произнес эти слова мимоходом, будто бы генеральная уборка чужого жилья являлась моим любимым развлечением. Я смотрела на его руки и думала о полном отсутствии уважения к моим интересам. Муж даже не поинтересовался моим мнением, просто распорядился моим личным временем по своему усмотрению.
– Леш, у меня в субботу собственные планы, – произнесла я. – Какие планы? – ухмыльнулся он. – Лежать перед телевизором? Мне стало обидно.
Неужели он действительно считал мой отдых бессмысленным времяпрепровождением? Я планировала заняться цветами и навестить свою сестру. Но спорить не стала. Лишь заметила, что перед раздачей обещаний следовало спросить моего согласия. Он просто проигнорировал мое замечание.
Позже, убирая со стола посуду, я вспомнила прошлогодний разговор Дарьи с наемным мастером.
Они обсуждали стоимость услуг и сроки выполнения работ. Строителям выплачивались деньги по договору, а невестке предлагалось работать бесплатно. По самолюбию моему это осознание больно ударило.
Дарья приехала к нам в четверг без предупреждения. Моя золовка была привлекательной женщиной с рыжими кудрями. Она вошла в прихожую, огляделась и сразу протянула мне связку ключей.
– Вот, Любаша, возьми ключи. В субботу я уезжаю к маме, поэтому тебе придется хозяйничать самой.
А на листке я записала перечень необходимых дел.
Листок был вырван из школьной тетради в клетку. Пунктов я насчитала четырнадцать. Окна в двух комнатах и на кухне, лоджия, отмыть плитку в санузле от затирки, протереть шкафы внутри и снаружи, люстры, вынести мешки из коридора, постирать шторы, полы в три воды.
– Даш, тут работы на три дня, – сказала я. – Ну ты же не будешь три дня, – засмеялась она. – Ты быстрая, я знаю. Мне клининг двенадцать тысяч назвал за такую квартиру. Двенадцать! За то, что ты за один день сделаешь.
Она произнесла это с удовольствием, будто сообщала мне приятную новость. Я держала листок и молчала. В прихожей стояли ее сапоги, аккуратно поставленные носками к стене.
Леша вернулся, когда мы пили чай. Он обрадовался сестре, сел, положил локти на стол. Дарья сказала, что мама неважно себя чувствует и надо к ней съездить на все выходные, поэтому квартира остается на мне.
– Люб, ну что ты сидишь как на поминках, – сказал муж, когда сестра ушла. – Сестра же. Она нам когда двигатель горел, двести тысяч дала не думая. – Сто пятьдесят мы вернули. – Она с остальных отказалась. – Вот и я про это, – сказала я. – Она отказалась, а плачу я.
Он не понял. Он честно не понял, я это видела по лицу. Для него уборка была не работой, а чем-то вроде дыхания – тем, что женщина делает само собой, между делом, попутно.
В пятницу на фабрике я отстрочила норму и еще двадцать штук сверху. Зоя, моя соседка по машинке, слушала меня, откусывая пирожок.
– Скажи, что спина, – посоветовала она. – У тебя же правда спина. – Скажу – он месяц будет ходить с лицом. – Ну и пусть ходит.
Я решила, что поеду. Вот это решение я приняла сама, никто меня за руку не тянул, и потом мне это еще много раз напомнят. Я решила, что сделаю кухню, санузел и полы, а окна пусть моет сама, и что двенадцать тысяч я ей припомню при случае, спокойно, за чаем.
В субботу я приехала к восьми. Квартира стояла пустая и белая, пахло краской и цементом. Пыль лежала как мука, ровным слоем, на подоконниках были засохшие капли грунтовки. В коридоре стояло шесть мешков со строительным мусором и коробка с остатками плитки. В спальне лежал новый ламинат, светлый, еще с бумажкой от упаковки в углу.
К двум я сделала кухню и санузел. Затирку с плитки я отдирала пластиковой лопаткой, потому что тряпка ее не берет. Пальцы у меня и без того исколоты, а тут еще щелочь. Я разогнулась, посмотрела на часы и позвонила мужу.
– Леш, мешки заберешь? Они тяжелые, я их не сдвину. – Я в рейсе до вечера. Вечером приеду, заберу. – Мне под ними мыть надо. – Ну помой вокруг, – сказал он. – Потом протрешь.
Я и протерла бы. Но там стояла коробка с плиткой, а под ней – пятно от клея, и я хотела сделать нормально, чтобы Дарья не нашла к чему прицепиться. Я подтащила полное ведро, встала боком, взяла коробку снизу и потянула на себя.
В поясницу мне будто вставили спицу и повернули ее. Я не смогла ни выпрямиться, ни сесть – я просто легла на бок, туда, где стояла, и ведро я задела ногой. Вода пошла ровно, широко, через порог в спальню, по новому ламинату, и я смотрела, как она уходит в стыки, и не могла даже перевернуться.
Полотенце лежало в метре от меня. Я до него дотянулась, но чтобы бросить его на воду, надо было подняться на локте, а на локте я подниматься не могла.
Так я пролежала минут сорок. Лешу я набрала дважды, он не взял – он за рулем не берет. Потом я набрала Нину.
– Ты где? – сказала сестра. – У Дашки. На полу.
Нина вызвала скорую и поехала сама. Ключей у нее не было, и мне пришлось ползти к двери. Я двигалась на боку, отталкиваясь одной ногой, сантиметров по десять, и каждый раз в бедро уходило до пятки. До ручки я дотянулась снизу, повернула замок и оставила дверь приоткрытой. Потом легла на спину и стала смотреть в новый потолок, который сама же протерла утром шваброй с телескопической ручкой.
Скорая приехала раньше Нины. Мне сделали укол в бедро, посмотрели, как я двигаю ступней, спросили, немеет ли. Немело. Меня увезли в приемный покой, сделали рентген, перелома не нашли, сказали, что это позвоночник, что нужен невролог по месту жительства и что лежать на жестком.
Нина довезла меня домой на такси. Мы вдвоем стащили матрас на пол, потому что на нашу кровать с продавленной серединой мне было нельзя.
Леша пришел в девятом часу.
– Ты чего на полу? – спросил он из прихожей.
Я объяснила. Он постоял, потом сказал, что говорил же не поднимать тяжелое, что надо было ждать его. Потом снял куртку, сел на табурет и сказал:
– Даша звонила. Там вода у нее в спальне. Ты что, ведро опрокинула?
Я ответила, что опрокинула. Он еще посидел и пошел греть себе котлеты.
В воскресенье Дарья приехала прямо от матери, с фотографиями в телефоне. Ламинат в спальне вздулся по стыкам, двумя волнами, у стены и посередине. Она села на край моего матраса, чтобы мне было видно экран.
– Любаша, я же не в претензии, – говорила она. – Я понимаю, это случайность. Но ремонт-то надо переделывать. Мастер сказал, всю комнату перекладывать, кусками нельзя, партия не совпадет.
Мастер сказал пятьдесят пять тысяч с материалом, выносом мебели и работой. Мебели там, правда, стоял один шкаф.
– Даш, у меня спина, – сказала я. – Я лежу. – Так я и не тороплю.
Она уехала, и я слышала, как они с Лешей стояли на площадке и разговаривали минут пятнадцать.
Неделю я лежала. Леша меня, если честно, не бросил – он покупал продукты, разогревал, один раз сварил суп с вермишелью, и суп был съедобный. Он подставлял мне табурет, чтобы я вставала не рывком. Он ворчал, но ворчал не злобно, а как ворчал всегда.
В четверг я попросила его достать конверт из шкафа, из-под постельного белья. Мне надо было заплатить за МРТ – по полису очередь на двадцать пятое, а невролог сказала, что тянуть нельзя.
– Нету там конверта, – сказал он. – Как нету. – Я Даше отдал. Мастер ждать не будет, он в понедельник свободен, а потом у него объект.
В конверте лежало восемьдесят девять тысяч. Мы их собирали с февраля, на зубы. У меня слева сверху ничего нет, я жую одной стороной, и врач в марте посчитал протезирование, и это было девяносто с небольшим.
– Ты у меня спросил? – А чего спрашивать, – сказал он. – Тебе сейчас все равно к стоматологу нельзя, ты лежишь. Осенью еще накопим. – Это мои зубы, Леша. – Это и мои деньги тоже.
Я не стала кричать. Мне было нельзя ни кричать, ни резко поворачиваться. Я лежала на матрасе и смотрела на его тапки, а он стоял и объяснял мне, что сестра нам помогла в трудную минуту и что теперь надо по-человечески, и что нехорошо получилось с ламинатом, и что он же не виноват.
На МРТ я поехала через десять дней, за четыре девятьсот, с карты, куда мне приходили отпускные. Написали грыжу в пояснице, внизу, и еще всякое про возраст и позвонки. Невролог – молодая, усталая, с тремя ручками в кармане – сказала, что поднимать больше пяти килограммов мне нельзя, наклоняться и сидеть согнувшись долго – тоже нельзя. Я сказала, что я швея.
– На сколько у вас смена? – Восемь. Иногда десять. – Тогда думайте, – сказала она.
Больничный мне продлевали до конца месяца. На фабрике у нас сдельно, я в хороший месяц выходила на пятьдесят три, а больничный посчитали по среднему, без прогрессивки, и получилось тридцать одна. За квартиру, за газ, за свет, и вот на этом мы и жили, потому что Леша в межсезонье возит мало.
Позвонила Оля из Тюмени. Дочь у меня толковая, но у нее ипотека и ребенок в первом классе.
– Мам, я двадцать перекину. – Не надо, – сказала я. – У меня все есть.
Она бы перекинула. Но потом Леша сказал бы, что вот, дочка выручила, значит, ничего страшного не случилось.
В конце месяца приехала Нина с сумкой.
– Собирайся, – сказала она. – Поживешь у меня. Я хоть кормить тебя буду по-нормальному, а не котлетами с рынка.
Я думала два дня. Не о том, обидно мне или нет – обидно мне было давно и привычно, как со спиной. Я думала, что если я останусь, то в декабре Дарья попросит помыть окна к новому году, и Леша опять пообещает, и я опять поеду, потому что я всегда ехала.
Собрала я две сумки: халаты, таблетки, паспорт, полис, зарядку и цветы с балкона в коробке, три горшка, остальные оставила.
– То есть ты от меня уходишь из-за ламината, – сказал Леша.
Он стоял в двери комнаты и держал коробку с цветами, потому что я ее поднять не могла.
– Я к Нине уезжаю. Мне лежать надо на жестком, у нее диван жесткий. – У нас матрас на полу. – Леша. – Что Леша? Тебя никто не заставлял коробку тащить. Я тебе сказал – вечером приеду. Ты сама полезла, у тебя всегда все срочно, у тебя все должно блестеть. А теперь я виноват.
И вот тут он был прав, и это было хуже всего. Я сама полезла. Никто не стоял над мной с палкой.
– Я не говорю, что ты виноват в спине, – сказала я. – Ты у меня деньги забрал и мне потом сообщил. Как всегда. Как машину. Как Кавказ этот твой в пятнадцатом году. – Так надо было. – Тебе надо. А спросить – не надо. – Ну не спросил! – он поставил коробку на пол так, что земля просыпалась. – Не спросил, да. Мне что теперь, повеситься?
Он донес сумки до такси и сумки в багажник поставил, и денег на такси дал, я не взяла. Мы попрощались нормально, без крика. У подъезда сидели бабки и все слышали.
У Нины я прожила неделю, и стало легче – и спине, и вообще. Она вдова, у нее двушка, тихо, и она не спрашивает по десять раз, чего я такая.
Потом приехала Дарья. С тортом.
Она села, положила руки на стол и сказала, что не знала про мою спину. Что если бы знала, никогда бы не попросила, что она сама бы наняла этих, за двенадцать тысяч.
– Даш, я тебе в четверг говорила, что там работы на три дня. – Про три дня говорила. Про спину не говорила.
И это тоже было чистой правдой. Я про спину не сказала. Я сказала про листок, про четырнадцать пунктов, про то, что у меня свои планы, а потом взяла ключи и поехала, потому что не хотела скандала.
– Ламинат уже положили, – сказала она. – Хорошо получилось, даже лучше, чем было, я другой оттенок взяла. – Поздравляю. – Люба. Ну ты же понимаешь, я деньги верну. Как с мамой разберусь – ей операция на глаза, я сейчас вся в этом – так сразу.
Я спросила, когда у мамы операция. Она сказала, что весной, наверное, там очередь.
– А те двенадцать тысяч, которые ты клинингу не отдала, они где?
Она посмотрела на меня как на хамку. Потом сказала, что не ожидала от меня такого, что она приехала с открытым сердцем, и что торт она оставит. Торт она забрала.
Нина потом два дня повторяла, что надо было ей сразу и про мешки сказать, и про то, что она с матерью восемь лет живет только на словах, а по факту мать в Сосновке одна, но я не стала. У меня к Дарье претензия была ровно одна: она посчитала мой день бесплатным. Она его так посчитала не сама – ей его таким продали.
Восьмого числа я вышла с больничного. Начальник цеха Валентина Сергеевна прочитала заключение, повертела в руках, потом позвала кадровичку.
– Люб, на потоке я тебя держать не могу, – сказала она. – Ты мне норму не дашь, а если тебя опять скрутит на смене, мне это оформлять как несчастный случай. – Я двадцать два года на потоке. – Знаю. Поэтому я тебе не «по здоровью не соответствует» пишу, а перевод предлагаю. Пойдешь в контроль? Стоя, ходишь, смотришь. Разряд ниже, оклад, без сдельщины. Тысяч на двенадцать меньше выйдет.
Я подписала соглашение в тот же день, потому что второго предложения не будет, а мне пятьдесят четыре года и грыжа в пояснице.
Первую неделю в контроле было странно: тихо, машинки стучат где-то за спиной, а у тебя в руках чужие изделия, и ты ищешь пропуски строчки и косой шов. Зоя приходила в обед и жалела меня, и мне это было неприятно.
Леша звонил каждый день, потом через день. Говорил про фургон, про то, что не заводится в минус, про соседа, который опять залил площадку. Один раз сказал, что мешки у Даши вынес еще в ту субботу, вечером, все шесть, сам, и я не поняла, зачем он это сказал именно сейчас, через полтора месяца.
В воскресенье он приехал с двумя пакетами. Курица, картошка, сгущенка, которую я люблю, и мед от какой-то тетки с работы.
– Поехали домой, – сказал он в прихожей, не разуваясь. – Хватит уже. Люди спрашивают. – Кто спрашивает? – Все. Мать моя спрашивает.
Нина ушла в комнату и включила телевизор громко.
– Я тебе матрас купил, – сказал он. – Жесткий. Ортопедический, за девять шестьсот, в кредит на полгода. – Спросил? Он замолчал. Потом сказал: – Ты не начинай. Матрас – это тебе. – А зубы – это тоже мне было.
Он сел на пуфик, и пуфик под ним скрипнул. Он сидел, положив руки на колени, большой, в свитере, с седой щетиной, мужчина, с которым я живу двадцать восемь лет и который сварил мне суп с вермишелью, когда я лежала на полу.
– Люб, ну я же не со зла, – сказал он. – Я так привык. – Я знаю, что не со зла. – Тогда чего? – Ничего. Я пока у Нины поживу. – Сколько пока? – Не знаю.
Он спросил, разводиться я собралась или что. Я сказала, что не собралась. Он сказал: «Ну ты подумай», и я сказала, что думаю. Пакеты он оставил в прихожей, и мед оставил, и уехал.
В понедельник после смены я поехала не к Нине, а в стоматологию на Гагарина, где была в марте. Врач тот же, Артем Сергеевич, молодой, с бородой. Он посмотрел, поцокал, сказал, что кость за полгода не улучшилась, но и не ухудшилась, и что делать надо сейчас.
Посчитали снова. Вышло девяносто четыре с копейками. У них рассрочка через банк на двенадцать месяцев, без процентов, если через их партнерскую программу.
Первый взнос я внесла с карты – семь восемьсот, из тех денег, что откладывала себе на зимнюю куртку. Договор подписала на двенадцать месяцев, на свою фамилию, и в графе про телефон второго контакта написала Нинин номер.
– На четверг вас записать? – спросила девочка на ресепшене. – Утром есть, в девять. – Пишите на четверг.
Артем Сергеевич сказал, что до весны придется потерпеть и походить, но к марту зубы будут.
