Не потому что была пессимисткой — просто семь лет опыта давали довольно чёткое представление о том, как проходят семейные застолья у Леонида Павловича. Сначала — видимость мира. Потом — первые укольчики, пока ещё вполголоса. Потом Любовь Сергеевна разгонялась, и уже к десерту за столом висело такое напряжение, что хотелось выйти подышать и не возвращаться.
Евгений сидел напротив на кухне и листал что-то в телефоне. Ольга мыла посуду и смотрела в окно на двор — там дети катались с горки, кто-то смеялся, кто-то упал и сразу встал.
— Женя, — сказала Ольга, не оборачиваясь.
— Мм?
— Может, скажем, что не сможем. Что у Кирилла занятия, или у меня работа.
Евгений отложил телефон.
— Оля, это папин день рождения.
— Я понимаю, что папин. Я про твою маму говорю.
— Мама есть мама.
Ольга выключила воду. Взяла полотенце, вытерла руки, обернулась.
— Евгений, — сказала Ольга ровно, — ты слышишь себя? «Мама есть мама» — это объяснение?
Евгений чуть поморщился — не от злости, скорее от усталости. Ольга знала это выражение: так выглядит человек, которому не хочется разговора, но и уйти от него невозможно.
— Я прошу тебя просто потерпеть один раз, — сказал муж. — Ради папы. Он ждёт.
— Один раз, — повторила Ольга.
— Ну да.
— Женя. Я терплю семь лет. Каждый раз — один раз. Понимаешь?
Евгений посмотрел на жену. Что-то в его лице промелькнуло — не согласие, но что-то близкое к признанию. Потом он встал, прошёл к Ольге, взял её за плечи.
— Я знаю, — сказал муж тихо. — Знаю. Но сейчас — пожалуйста. Потом поговорим.
Потом поговорим. Это тоже было знакомо.
Ольга кивнула. Не потому что соглашалась — просто устала объяснять то, что и так было понятно обоим.
Следующие два дня она провела на кухне. Купила продукты на четыре тысячи из общего бюджета, сделала три салата, запекла курицу, сварила холодец — Леонид Павлович любил холодец, всегда хвалил, говорил, что ни у кого такого нет. Евгений помогал по мере сил: съездил за вином, вынес мусор, накрыл на стол. Дети — Кирилл и Соня — крутились рядом, мешали и помогали одновременно.
Кирилл спросил за ужином:
— Мы к дедушке едем?
— Едем, — сказала Ольга.
— А бабушка Люба там будет?
Ольга чуть помедлила.
— Будет.
Кирилл ничего не сказал, только кивнул. Ольга посмотрела на сына и подумала: даже ребёнок уже понимает что-то, что взрослые продолжают делать вид, что не замечают.
Квартира Леонида Павловича находилась на другом конце города — просторная, обжитая, с длинным коридором и запахом чего-то домашнего, который ни с чем не перепутаешь. Леонид Павлович открыл дверь сам — в нарядной рубашке, с хорошим настроением, обнял внуков, пожал руку Евгению, Ольге тоже обнял и сказал:
— Ну вот, всё и собрались.
Любовь Сергеевна стояла чуть поодаль. Посмотрела на невестку — тот взгляд, который Ольга знала наизусть: сверху вниз, с выражением человека, который нашёл что-то неожиданно маленькое там, где ожидал большего.
— Пришли, — сказала свекровь.
— Добрый день, Любовь Сергеевна, — ответила Ольга.
Свекровь уже шла на кухню.
Кроме семьи Евгения были ещё родственники: Константин — двоюродный брат Евгения, крупный, добродушный, из тех людей, с которыми легко в любой компании. И Полина — жена Константина, тихая женщина с внимательными глазами, которая, по наблюдениям Ольги, всё замечала, но никогда не вмешивалась. Садились за стол, разливали, чокались за здоровье Леонида Павловича. Ольга сидела рядом с Евгением, Кирилл и Соня — на детских стульях с краю.
Первый час прошёл спокойно. Почти.
Леонид Павлович рассказывал что-то про дачу, про соседей, которые поставили новый забор. Константин смеялся, Полина кивала. Любовь Сергеевна ела молча — что само по себе уже было признаком того, что свекровь что-то обдумывает.
Ольга попробовала расслабиться. Налила себе сок, отрезала кусок запечённой курицы. Курица получилась хорошо — мягкая, с румяной корочкой. Леонид Павлович уже взял добавку и кивнул Ольге одобрительно.
— Вкусно, — сказал свёкор. — Как всегда.
— Спасибо, Леонид Павлович.
— Маловато соли, по-моему, — произнесла Любовь Сергеевна, не поднимая взгляда от тарелки.
Лёгкая пауза за столом.
— Мне кажется, в самый раз, — сказал Константин.
— Тебе всегда кажется, — отозвалась Любовь Сергеевна с улыбкой, которая не была улыбкой.
Ольга взяла вилку и продолжила есть. Евгений рядом чуть напрягся — она чувствовала это по тому, как изменилась его осанка.
Через некоторое время Любовь Сергеевна посмотрела на Ольгу и произнесла — как будто продолжая прерванный разговор, хотя никакого разговора не было:
— Ты опять постриглась? Не идёт тебе.
— Мне нравится, — сказала Ольга.
— Ну, тебе виднее. — Свекровь пожала плечами так, чтобы это было заметно всем. — Хотя у тебя лицо широкое, длинные волосы бы скрывали недостаток.
Полина за столом опустила взгляд. Константин взял хлеб и сделал вид, что очень занят этим процессом.
Евгений молчал.
Ольга тоже молчала. Взяла салфетку, промокнула губы. За семь лет она научилась не реагировать мгновенно — пережидать, как пережидают дождь под навесом. Пройдёт.
Но Любовь Сергеевна сегодня была в особенном настроении.
— Кирилл, иди сюда, — позвала свекровь внука. Мальчик подошёл. Любовь Сергеевна погладила его по голове и сказала с интонацией, предназначенной явно не ребёнку: — Весь в отца. Хорошо, что в отца.
Кирилл не понял подтекста — кивнул и вернулся к тарелке. Ольга поняла. Евгений — тоже. За столом снова повисло молчание.
Леонид Павлович кашлянул.
— Так вот, я про забор рассказывал, — начал свёкор. — Сосед Виктор, значит...
— Ничего, что я перебью, — сказала Любовь Сергеевна, и это не было вопросом. — Я давно хотела сказать. Вот мы сидим, семья, праздник. А по-настоящему семьи нет. Потому что в семье должны быть отношения нормальные. А когда невестка не умеет...
— Мама, — сказал Евгений.
— Помолчи, я говорю. Когда невестка не умеет вести себя с людьми, не умеет принять семью мужа — какая это семья? Лёня вот что думает — правда, Лёня?
Леонид Павлович смотрел в скатерть.
— Я думаю, что у нас праздник, — сказал свёкор.
— Вот именно, семейный праздник, — подхватила Любовь Сергеевна. — И я хочу, чтобы все понимали, как всё есть на самом деле. — Свекровь повернулась к невестке. Говорила уже тихо, почти доверительно, и именно эта тихость была хуже крика. — Ты живёшь в иллюзиях, Оля. Думаешь, что у вас хорошая семья, что муж тебя любит. Не льсти себе — он живёт с тобой только ради детей.
Стол замер.
Соня что-то тихо спросила у Кирилла — мальчик покачал головой, не отводя взгляда от скатерти.
Ольга почувствовала, как кровь прилила к лицу — горячая, резкая. Пальцы сами сжали вилку. Она смотрела прямо на свекровь и думала: вот оно. Вот та фраза, которую можно было произнести только однажды. Больше — нельзя.
Евгений встал.
Не резко, не с грохотом отодвинутого стула — просто поднялся. Ольга посмотрела на мужа. За семь лет она видела, как Евгений уходит от конфликта, как переводит взгляд в сторону, как говорит «ладно, мама» или «не обращай внимания». Сейчас лицо у мужа было другим.
— Мама, — сказал Евгений, и голос был тихим, но без прежней мягкости. — Ты только что сказала это при детях. При всех. — Он сделал паузу. — Я жду, что ты извинишься перед Ольгой.
За столом стало очень тихо. Полина подняла голову.
Любовь Сергеевна, кажется, не сразу поняла, что происходит. Несколько секунд смотрела на сына с лёгким удивлением — как смотрит человек, когда привычный предмет интерьера вдруг оказался не на том месте.
— Что? — переспросила свекровь.
— Извинись перед Ольгой.
— Женя... — Любовь Сергеевна переменила тон — стал мягче, почти обиженным. — Ты что, своей маме делаешь замечания? При чужих людях?
— Константин и Полина не чужие. И при своих — тоже замечаю. Ты сказала при детях то, что не должна была говорить нигде и никогда.
Любовь Сергеевна выпрямилась.
— Значит, вот так, — произнесла свекровь. — Значит, жена тебя настроила.
— Никто меня не настраивал.
— Ещё год назад ты бы такого не сказал.
— Год назад я молчал. Это была моя ошибка. — Евгений посмотрел на Ольгу, потом снова на мать. — Я молчал долго. Наверное, слишком долго. Думал — мир в семье важнее. Но мир в семье — это не когда все молчат. Это когда с уважением.
— Уважение! — Любовь Сергеевна фыркнула. — Она тебя от семьи отрезала, а ты про уважение говоришь.
— Мама, никто меня ни от кого не отрезал. Я взрослый человек.
— Ты под каблуком.
— Нет, — сказал Евгений спокойно. — Я просто наконец говорю то, что думаю. Это неудобно — я понимаю. Но это так.
Константин за столом сидел тихо, только переводил взгляд с одного на другого. Леонид Павлович смотрел на скатерть и молчал.
Любовь Сергеевна обернулась к мужу:
— Лёня, ты слышишь, что происходит? Скажи ему.
Леонид Павлович поднял голову. Посмотрел на жену, потом на сына, потом почему-то на Соню, которая возила пальцем по скатерти.
— Люба, — сказал свёкор, — ты перегнула.
Любовь Сергеевна медленно положила вилку.
— Что?
— Ты перегнула, — повторил Леонид Павлович громче. — При детях-то зачем.
— Значит, все против меня, — сказала свекровь. — Понятно. Замечательно. В свой же день рождения.
— Это мой день рождения, — сказал Леонид Павлович.
Любовь Сергеевна встала, отодвинула стул — теперь уже с грохотом — и ушла на кухню. Через секунду там зашумела вода. Она всегда включала воду, когда хотела, чтобы её слышали.
Ольга поднялась.
— Кирилл, Соня. Идём одеваться.
— А торт? — спросила Соня.
— Дома поедим торт.
— У нас нет торта.
— Купим.
Соня заплакала — не от горя, а от того, как дети плачут, когда взрослые вокруг делают непонятное. Полина встала помогать. В коридоре было тесно, куртки цеплялись друг за друга, Кирилл никак не мог найти вторую перчатку, и Ольга нашла её сама, в кармане собственного пальто, хотя не помнила, чтобы туда её кладла.
Полина застёгивала Соне комбинезон и сказала тихо, не поднимая глаз:
— Оля, я давно хотела сказать. Ты правильно молчала все эти годы. И сейчас правильно.
— Я не молчала. Я терпела. Это другое.
— Да, — согласилась Полина. — Другое.
Константин вышел на лестницу, постоял, покурил, вернулся и сказал Евгению: «Ты позвони мне». Больше ничего.
Леонид Павлович вышел провожать. Стоял в нарядной рубашке, с расстёгнутой верхней пуговицей, и было видно, что ему хочется что-то сказать, а сказать нечего.
— Оля, — произнёс он наконец. — Холодец очень хороший.
— Спасибо, Леонид Павлович. С днём рождения.
Он поцеловал внуков, пожал сыну руку и закрыл дверь. Вода на кухне всё ещё шумела.
В лифте Кирилл спросил:
— Пап, а что бабушка сказала про тебя и маму?
— Бабушка сказала неправду, — ответил Евгений.
— А зачем?
— Не знаю. Иногда взрослые говорят неправду, когда злятся.
Кирилл подумал.
— А на кого она злилась?
Евгений не ответил. Лифт остановился, двери открылись, и Соня побежала к машине первая, как будто ничего не было.
Ехали молча. Ольга смотрела на дорогу, на ту снежную кашу, которую машины разбрасывали по обочинам, и понимала, что забыла на кухне у свекрови три своих контейнера и большую форму для запекания. Мысль была настолько мелкая и настолько неуместная, что Ольга держалась за неё всю дорогу.
Торт купили в круглосуточном у дома — какой-то бисквитный, с розочками, за пятьсот рублей. Дети съели по куску и легли. Розочки остались на блюде.
Евгений сел на кухне, там же, где сидел три дня назад с телефоном.
— Я не знал, что скажу это, — сказал он. — Я вообще не собирался.
— Я вижу.
— Ты не рада.
— Я рада, — сказала Ольга. — Я семь лет ждала. Просто я думала, что будет как-то... легче.
— Легче не будет, — сказал Евгений и потёр лицо ладонями. — Она теперь месяц не позвонит.
Она не позвонила ни через месяц, ни через неделю. Телефон вообще молчал странно — как молчит комната, из которой вынесли часы.
Ольга ходила на работу, сдавала январскую отчётность, ругалась с поставщиком, который третий раз присылал акты не той датой. Дома всё было как всегда: сборы в школу, мокрые сапоги в прихожей, Соня, которая просила «ещё пять минуточек» перед сном и потом засыпала за две.
Только Евгений спал плохо. Ольга просыпалась в третьем часу и слышала, как он стоит на кухне и пьёт воду из-под крана, хотя в холодильнике всегда была бутылка.
Один раз он накричал на Кирилла из-за ботинок — из-за какой-то ерунды, из-за того, что мальчик не поставил их на полку, — а через десять минут пришёл в детскую и извинился.
В субботу утром позвонил Леонид Павлович.
— Женя, приедь. Поговорим.
Евгений уехал в одиннадцать, вернулся в девять вечера, снял куртку, повесил, снял вторую перчатку, положил на полку, потом сел на табурет в прихожей, не разуваясь.
— Ну? — спросила Ольга.
— Она согласна помириться.
— Так.
— С условием.
Ольга прислонилась к дверному косяку.
— Говори уже.
— Она хочет, чтобы ты приехала и извинилась.
— За что?
— За то, что настроила меня против семьи. — Евгений произнёс это ровно, как читают вслух чужое письмо. — И чтобы это было при отце, при Косте с Полиной. Тогда, говорит, всё забудем.
Ольга засмеялась. Не потому что смешно.
— А ещё что-нибудь она сказала?
— Сказала. Что квартира отцовская, что оформлено на них двоих, и что «на квартиру пусть не рассчитывают».
— Мы рассчитывали?
— Нет.
— Тогда зачем она это говорит?
— Оля, — сказал Евгений, — я не знаю, зачем она это говорит. Я никогда не знал.
Он всё-таки разулся. Прошёл на кухню, открыл холодильник, постоял и закрыл, ничего не взяв.
— Отец просил не пропадать, — добавил он. — Сказал: «мать матерью, а ты хоть приезжай».
— Езди, — сказала Ольга. — Он тут ни при чём.
Через два дня позвонила Полина. Долго говорила о ерунде — про Костин гараж, про то, что у них потекла батарея, — и наконец сказала:
— Оля, ты только не бросайся. Тётя Валя мне звонила.
— И?
— Ей Любовь Сергеевна рассказала, что ты запретила внуков к бабушке водить. Что ты Женю из семьи выдернула, что вы теперь их вообще на порог не пускаете.
— Мы её на порог не пускаем? Она нам не звонит.
— Я знаю, — сказала Полина. — Я тёте Вале так и сказала. Но там уже дальше пошло. Мне ещё Люся из Твери написала.
Ольга положила трубку и сорок минут писала в семейный чат — тот самый, куда раз в год скидывали фотографии с шашлыков. Написала подробно: что было сказано за столом, какими словами, при каких детях. Перечитала. Убрала одно предложение, потом ещё одно. Потом удалила всё и закрыла телефон.
Вечером она рассказала Евгению.
— И правильно, что удалила, — сказал он.
— Почему правильно? Пусть знают, как есть.
— Они не будут разбираться, как есть. Они будут пересказывать.
— То есть мне надо просто молчать?
— Я не это сказал.
— А что ты сказал?
Евгений посмотрел на неё и ответил не сразу:
— Я сказал, что нам всё равно с этим жить.
В среду Ольга задержалась на работе до семи. Приехала, поднялась, открыла дверь — и по запаху поняла, что в квартире кто-то жарит блины.
Любовь Сергеевна стояла у плиты в её, Ольгином, фартуке. Дети сидели за столом. У Сони было варенье на подбородке. Кирилл рассказывал бабушке про какого-то Тимура из класса.
— Пришла, — сказала свекровь.
Ольга не сняла пальто.
— Женя!
Евгений вышел из комнаты с телефоном в руке, прижатым к плечу.
— Я на созвоне, — сказал он. — Пять минут.
— Отойди на кухню, — сказала Ольга. — То есть нет. Кирилл, Соня, идите в комнату.
— Мы блины едим, — сказала Соня.
— Возьмите с собой. Идите.
Дети ушли, унося тарелку вдвоём, как несут аквариум. Евгений сбросил звонок.
— Она позвонила в обед, — сказал он. — Сказала, что приедет к детям. Я не мог сказать «нет», Оля.
— Мог.
— Это моя мать.
Любовь Сергеевна выключила газ. Обернулась, вытерла руки о фартук — не спеша, чтобы все успели посмотреть.
— Я, между прочим, пришла мириться, — сказала свекровь. — Я, может, резко тогда сказала. Может, лишнего. Но и ты не ангел, Оля. Ты со мной семь лет как с чужой.
— Вы сказали моим детям, что их отец живёт со мной из жалости.
— Я сказала, что он живёт ради детей. Это не одно и то же.
— Для Кирилла — одно.
— Кирилл маленький, он не понял.
— Он понял, — сказала Ольга. — Он у меня в тот вечер спросил, разведёмся ли мы.
Этого не было. Кирилл ничего не спрашивал. Ольга услышала себя и не поправилась.
Любовь Сергеевна сняла фартук и положила его на спинку стула.
— Значит, мира не будет, — сказала свекровь. — Ну, живите.
— Мама, — сказал Евгений.
— Что «мама»? Я блинов напекла, я к внукам приехала. Меня из дома выставляют.
— Никто вас не выставляет, — сказала Ольга. — Только приезжайте, когда я дома. И звоните заранее.
— Я к сыну приезжаю. Не к тебе.
— Это и моя квартира.
— Всё, — сказала свекровь. — Женя, проводи мать.
Он проводил. Вернулся, закрыл дверь, постоял в прихожей. На плите остывала половина теста в ковшике.
— Ты потребовал, чтобы она извинилась, — сказала Ольга. — А потом сам её сюда впустил. В мой рабочий день. Не сказав мне.
— Она бабушка. Она не преступница.
— Я не говорила, что преступница.
— Ты хочешь, чтобы я её вычеркнул. Чтобы я сказал: мама, всё, до свидания. Я не могу так.
— Я хочу, чтобы она сказала три слова.
— Она их не скажет! — Евгений повысил голос и сам от этого поморщился. — Оля, ей шестьдесят четыре года. Она никогда в жизни никому не извинялась. Отцу не извинялась. Мне не извинялась. С чего она тебе-то начнёт?
— Тогда зачем ты вставал за столом?
Он не ответил. Ушёл в комнату, к своему созвону, и сидел там до половины одиннадцатого.
Ночью Ольга лежала и думала, что впервые за семь лет они ругались не из-за свекрови, а друг с другом.
Дальше две недели было тихо. Свекровь не звонила, и Ольга поймала себя на том, что каждый вечер проверяет, не приезжала ли — по чужим тапочкам в прихожей, по запаху, по тому, что дети сыты.
Двадцать шестого числа сдавали отчёт. Ольга сказала Евгению утром, в лифте:
— Кирилла забери. Продлёнка до половины шестого, я не успею.
— Помню. У меня в пять планёрка, я уйду.
В семнадцать сорок Ольга вышла из офиса и позвонила ему. Не взял. Позвонила ещё раз. Не взял. Позвонила Кириллу на его кнопочный — «абонент недоступен», у него вечно садилась батарейка. Позвонила в школу.
Учительница ответила спокойно:
— Кирилла бабушка забрала. Часа в четыре.
— Какая бабушка?
— Любовь Сергеевна. Она же у вас в заявлении есть, с первого класса.
Ольга стояла на тротуаре возле офиса. Мимо шли люди с работы, у кого-то в пакете звенели бутылки.
— Она предупреждала вас?
— Она сказала, что вы в курсе.
Свекровь взяла трубку с шестого гудка.
— Да?
— Где Кирилл?
— У меня. Поел, уроки делает. Что ты кричишь?
— Я не кричу. Почему вы меня не предупредили?
— А я обязана? Я бабушка. Я имею право видеть внука.
— Вы забрали ребёнка из школы, не сказав ни мне, ни Жене.
— Женя знает.
— Женя не знает.
— Значит, узнает, — сказала Любовь Сергеевна. — Приезжай, забирай, если тебе так надо. Только он тут борщ ест, дай доесть.
Ольга ехала через весь город час десять. Евгений позвонил, когда она была в метро, — вышел с планёрки, увидел двенадцать пропущенных. Он приехал к матери почти одновременно с ней, они встретились на площадке, и Ольга сказала только:
— Стой здесь.
Она забрала сына сама. Кирилл был в носках, в чужих штанах — свои залил компотом, — с ранцем на одном плече. Любовь Сергеевна на прощание сунула ему в карман шоколадку и сказала:
— Приезжай, когда захочешь. Бабушка всегда рада.
В машине Кирилл долго молчал, а на светофоре у моста сказ:
— Мам, а ты меня любишь?
— Что?
— Бабушка сказала, что тебе работа важнее меня. Что ты за деньгами бегаешь, а я в школе сижу до вечера.
Евгений смотрел вперёд, на светофор.
— И ещё что она сказала? — спросила Ольга.
— Что папа с нами живёт, потому что жалко. Что мужчины так делают. — Кирилл помолчал. — Пап, это неправда?
— Неправда, — сказал Евгений.
— Ты в прошлый раз тоже так сказал.
— Потому что это опять неправда.
Дома Ольга разложила еду, проверила у Кирилла математику — две ошибки в примерах на деление, — уложила Соню, а потом заперлась в ванной, включила воду и заплакала над раковиной, беззвучно, как делают, когда за дверью дети. И всё равно Кирилл потом спросил через дверь, всё ли у неё нормально, и она сказала, что нормально, просто шампунь в глаз.
Евгений уехал к матери в девять вечера. Сказал: «Я быстро». Вернулся в первом часу.
Ольга не спала.
— Ну?
Он сел на край кровати, не снимая свитера.
— Она говорит, что ничего Кириллу не говорила. Что он придумал или ты его научила.
— Я его научила.
— Я знаю, что нет. — Евгений посмотрел в стену. — Я сказал ей, что забирать ребёнка без нашего ведома — это не «право бабушки». Она сказала, что я стал как «эти современные», которые родителей в очередь записывают. Отец пытался вставить слово, она на него так посмотрела, что он ушёл в комнату к телевизору.
— И чем кончилось?
— Ничем. Она сказала, что я ещё приду к ней прощения просить, когда «эта» меня выгонит.
Ольга села.
— Женя.
— Я утром позвоню в школу, — сказал он. — Уберу её из заявления. И охране скажу, там журнал.
— Хорошо.
— И вот что ещё. — Он повернулся. — Пока она не поговорит с Кириллом сама — с Кириллом, не с тобой, — она детей не увидит. Ни у нас, ни у себя. Я ей это сказал.
— Она согласилась?
— Она сказала: «Не смеши меня».
Заявление в школе переписали в четверг. Учительница смотрела с тем аккуратным сочувствием, с которым в школе смотрят на всё семейное, и сказала: «У нас полкласса такое». Кирилла теперь забирали только они с Ольгой; один раз, когда оба не смогли, забрала соседка Ира, вписанная третьей.
Родня погудела недели три. Тётя Валя позвонила лично — Ольге, не Евгению, — и начала с «я никого не сужу, но». Ольга слушала минуты четыре, а потом сказала, что у неё кипит суп, и попрощалась. Суп действительно кипел.
В воскресенье приехал Леонид Павлович. Один, без звонка, с сеткой мандаринов и пакетом, в котором лежали Ольгины контейнеры и форма для запекания. Стоял в дверях и почему-то не сразу заходил.
— Я на час, — сказал свёкор. — Ты не против?
— Заходите, Леонид Павлович.
Он погулял с внуками во дворе, покатал Соню с горки — той самой, на которую Ольга смотрела из окна, — вернулся с красными руками и выпил на кухне две чашки чая подряд.
— Оля, я не мириться пришёл, — сказал он. — Я знаю, что просить бесполезно.
— Не бесполезно. Просто я не могу.
— Да я и не прошу. — Он покрутил чашку. — Я с ней сорок два года живу. Я думал сначала — характер, потом думал — устанет. Не устала. Тут переделывать нечего, Оля, тут только рядом стоять или не стоять. Я стою.
— Вам не тяжело?
— Тяжело, — сказал свёкор просто. — Ну а куда я денусь в шестьдесят семь лет.
Он помолчал.
— Я к внукам буду приезжать, если разрешите. Сам. Она пусть как хочет.
— Приезжайте, — сказала Ольга. — Только вы ей не рассказывайте.
— Я и не рассказываю, — сказал Леонид Павлович. — Я говорю, что в гараж.
С тех пор он приезжал раз в две-три недели, всегда с мандаринами, всегда «на час», всегда сидел два. Кирилл стал звать его «дед Лёня», и это как-то незаметно закрепилось.
Соне исполнялось пять в марте. Позвали Иру с дочкой, двух девочек из группы с мамами, Костю с Полиной. Купили шары, из которых половина сдулась к обеду, и торт с единорогом, потому что Соня три недели говорила только про единорога.
В половине третьего в дверь позвонили. Ольга открыла, думая, что это Ира со вторым тортом.
Любовь Сергеевна стояла на площадке с коробкой — большой, перевязанной лентой, — и в хорошем пальто.
— Ну, здравствуй.
За спиной у Ольги в коридор высыпали дети. Кто-то визжал. Полина вышла из кухни с ножом в руке, увидела и остановилась.
— Я к внучке, — сказала свекровь. — У неё день рождения. Я имею право.
Соня протиснулась вперёд, посмотрела на коробку и на бабушку и не двинулась. Кирилл не вышел вообще — Ольга слышала, что он ушёл в детскую и закрыл дверь.
Евгений появился из комнаты, вытирая руки о полотенце.
— Мама.
— Я не с пустыми руками. — Любовь Сергеевна приподняла коробку. — Там кукольный дом. Три тысячи двести.
— Дело не в доме, — сказал Евгений.
— А в чём? Я к ребёнку пришла.
— Я тебе сказал, при каком условии.
— Женя, ну ты подумай, что ты матери говоришь. При людях опять.
— Люба, — сказала Полина тихо, впервые за все годы назвав её без «Сергеевны», и тут же ушла на кухню.
Ольга шагнула чуть в сторону, чтобы не держать дверь плечом.
— Любовь Сергеевна. Не мне. Кириллу. Он вам поверил.
— Что я ему должна сказать?
— Что вы сказали ему в тот день неправду. Про меня и про его отца.
Свекровь молчала секунд пять.
— Я ему ничего не говорила.
— Говорили.
— Он мальчишка, он путает.
— Он не путает.
Любовь Сергеевна поставила коробку на пол, у порога, лентой вверх.
— Значит, вот так, — сказала она. — Ребёнку в день рождения подарок не отдать. Хорошо. Пусть все видят, кто тут какой.
Она развернулась и пошла к лифту. Не быстро — так, чтобы можно было догнать.
Евгений отдал полотенце Ольге и вышел на площадку. Дверь оставил открытой.
— Мама, подожди.
— Что?
— Возьми коробку. Я не хочу, чтобы Соня её открывала так.
— Значит, выбрасывай, — сказала Любовь Сергеевна. — Мне не жалко. Мне ничего не жалко, у меня, оказывается, никого нет.
— У тебя есть я, — сказал Евгений. — Ты просто хочешь, чтобы это было по-старому.
— Я хочу, чтобы мой сын не стоял в подъезде с чужой женщиной за дверью и не читал мне.
— Она не чужая.
Лифт пришёл, постоял, уехал вниз пустой.
— Мама, — сказал Евгений. — Ты приезжай. Правда приезжай. Ты только с ним поговори, и всё. Одну вещь скажи.
— Я не буду просить прощения у семилетнего.
— Ему восемь.
Любовь Сергеевна ткнула в кнопку лифта ещё раз, сильно, дважды.
— Восемь, — повторила она. — Видишь, я даже этого не знаю. Спасибо вам.
Лифт пришёл снова. Она вошла, придержала двери рукой.
— Ты ко мне придёшь, — сказала свекровь. — Один. Без неё.
— Приду, — сказал Евгений. — Один. И через неделю снова спрошу то же самое.
Двери закрылись.
Евгений постоял на площадке, пока внизу не хлопнула дверь подъезда, поднял коробку с лентой и занёс её в квартиру — не в комнату, где дети уже требовали торт, а в кладовку, на верхнюю полку, где лежали старые лыжи и коробка от микроволновки.
