— Сергей, почему ключ не поворачивается?
Екатерина сказала это тихо, почти буднично, будто не хотела сразу пугать ни мужа, ни детей. Она стояла перед собственной дверью с дорожной сумкой у ног, с выгоревшими от солнца прядями у лица и с таким усталым видом, какой бывает после долгой дороги: вроде вернулся домой, но до настоящего отдыха осталось всего несколько шагов.
Только эти несколько шагов вдруг превратились в глухую стену.
Сергей, который только что поднимал из багажника последнюю сумку, замер рядом с ней.
— Дай я попробую.
Он взял ключ, вставил его в замок, провернул вправо, потом влево. Металл скрипнул, но не поддался. Сергей нахмурился, вытащил ключ, посмотрел на него, будто тот мог за время отпуска измениться, снова вставил и попытался ещё раз.
Ничего.
За их спинами сонно стояли дети. Младшая, Лиза, держала в руках мягкого зайца, которого всю дорогу прижимала к себе. Старший, Артём, ещё не до конца проснулся после машины и хмуро смотрел на дверь.
— Пап, мы что, не домой приехали? — спросил он.
Екатерина обернулась к сыну и быстро провела ладонью по его плечу.
— Домой, конечно. Просто замок заклинило.
Она сама услышала, как неубедительно это прозвучало.
Дорога от моря тянулась бесконечно. Они выехали рано утром, потом застряли на трассе, потом останавливались у придорожного кафе, потом дети капризничали, потом Сергей бодро строил планы, что они заедут в магазин и купят что-нибудь к ужину. Екатерина слушала его и улыбалась. Впервые за долгое время им удалось выбраться всем вместе. Не на дачу к родне, не по делам, не «на пару дней между заботами», а именно отдохнуть. С морем, песком в сандалиях, детскими кругами, вечерними прогулками и фотографиями, на которых они выглядели почти беззаботно.
Она думала, что сейчас откроет дверь, пройдёт в прихожую, положит сумки, включит воду, проверит холодильник, разберёт детские вещи и наконец выдохнет.
Но ключ не поворачивался.
— Может, сосед что-нибудь видел? — произнесла Екатерина, уже оглядывая площадку.
И тут она заметила детский велосипед у лифта.
Ярко-синий, с наклейками, с облупленной ручкой. Не их. Велосипед был прислонён к стене так уверенно, будто стоял здесь не первый день. Рядом лежала маленькая пластиковая лопатка, вся в песке. На площадке пахло чужим стиральным порошком и чем-то жареным.
Екатерина медленно повернулась к двери.
Из квартиры донёсся детский смех.
Не из соседней. Не снизу. Не сверху.
Из их квартиры.
Сергей тоже услышал. Лицо у него сразу стало неподвижным, будто он ещё не понял, что происходит, но тело уже приготовилось к неприятному разговору.
— Там кто-то есть, — сказала Екатерина.
— Не может быть.
— Серёж, я слышу.
Он резко нажал на звонок.
За дверью что-то упало. Потом раздался топот. Кто-то громко сказал:
— Не открывай сразу!
Екатерина узнала голос.
Ирина.
Сестра Сергея.
У Екатерины неприятно дёрнулась бровь. Она переставила сумку ближе к стене, чтобы дети не споткнулись, и встала ровнее.
Дверь открылась не сразу. Сначала щёлкнул внутренний замок. Потом ещё один. Потом дверь распахнулась так резко, что Лиза испуганно прижалась к ноге матери.
На пороге стояла Ирина.
В домашнем костюме Екатерины.
Точнее, в том самом мягком бежевом костюме, который Екатерина оставляла на нижней полке шкафа для вечеров дома. Волосы Ирины были собраны в небрежный хвост, на ногах — тапочки Сергея, которые он обычно надевал зимой.
За её спиной по коридору бегали двое детей. Один держал в руках машинку Артёма. Второй тащил по полу плед из детской комнаты. В прихожей стояли чужие чемоданы, пакеты, коробка с кастрюлями и раскрытая сумка с детскими куртками.
Екатерина несколько секунд смотрела на всё это без единого слова.
Она видела свою ключницу у входа. Видела свой коврик, на котором теперь лежали чужие кроссовки. Видела, что на тумбе раскрыта её коробка с документами, которую она всегда убирала в шкаф.
Потом Екатерина подняла глаза на Ирину.
— Ты что здесь делаешь?
Ирина не ответила сразу. Она скользнула взглядом по Сергею, детям, сумкам, потом поправила рукав домашней кофты и сказала:
— А вы рано.
У Сергея кожа вокруг рта побелела.
— В смысле — рано?
— Мама сказала, вы ещё пару дней будете в дороге.
Екатерина сделала шаг вперёд, но Ирина не отступила.
— Отойди от двери.
— Катя, давай без скандала при детях.
— Я сказала, отойди от двери.
Голос у Екатерины стал низким и ровным. Не громким, не дрожащим. Именно таким голосом она обычно говорила, когда уже всё решила.
Ирина дёрнула плечом.
— Это теперь не только твоя территория.
— Что?
В этот момент из кухни вышла Валентина Петровна.
Свекровь держала в руках полотенце Екатерины и вытирала им мокрые ладони. Она выглядела на удивление спокойно. Даже слишком спокойно для женщины, которую застали в чужой квартире с переселённой дочерью, внуками и чужими вещами.
— Приехали всё-таки, — сказала она, будто встречала гостей, а не хозяев.
Сергей поставил сумку на пол.
— Мам, объясни мне, что происходит.
Валентина Петровна посмотрела на сына с лёгким упрёком, как будто это он устроил неудобство.
— Происходит то, что должно было давно произойти. Ирине с детьми жить негде. У неё сложная ситуация. А у вас квартира большая.
Екатерина медленно повернула голову к мужу.
— Сергей, ты знал?
— Нет.
Он сказал это сразу. Без паузы. И Екатерина по его лицу поняла: не знал.
Свекровь щёлкнула языком.
— Не надо изображать трагедию. Пока вы отдыхали, мы всё решили.
— Кто это «мы»? — спросила Екатерина.
— Я и Ирина. И ещё я консультировалась.
— С кем?
— С людьми, которые понимают, как правильно оформлять такие вопросы.
Екатерина коротко усмехнулась. Не весело. У неё резко покраснели щёки, но взгляд остался прямым.
— Вы консультировались, как вселиться в чужую квартиру, пока хозяева на море?
— Не чужую, — холодно сказала Валентина Петровна. — Эта квартира досталась Серёже от отца. А отец, между прочим, был и моим мужем. Я здесь тоже не посторонняя.
— Вы здесь не собственник, — ответила Екатерина. — И Ирина здесь не собственник.
Ирина вскинула подбородок.
— Зато мои дети тоже внуки этой семьи.
— Твои дети — твои дети. Моих детей ты сейчас держишь за дверью их собственного дома.
Лиза тихо всхлипнула. Артём смотрел на двоюродных братьев за спиной Ирины и крепко сжимал лямку рюкзака.
Сергей вдруг сделал шаг вперёд.
— Мам, где наши вещи?
Валентина Петровна отвела взгляд.
Этого хватило.
Екатерина вошла в квартиру, плечом отодвинув Ирину. Та попыталась преградить путь, но Сергей резко произнёс:
— Не трогай Катю.
В коридоре Екатерина остановилась.
Вешалка была забита чужой одеждой. На полу лежали пакеты с детскими игрушками. Их семейные фотографии с полки исчезли. Вместо них стояла раскрытая коробка с косметикой Ирины. Из комнаты Артёма доносился шум: один из мальчиков высыпал на пол конструктор сына.
— Артём, Лиза, стойте у двери, — сказала Екатерина. — Ничего не трогайте.
Она прошла в спальню.
Дверца шкафа была открыта. Половины её вещей не было на месте. Часть платьев лежала комом на кресле. На кровати валялся чужой детский свитер. Екатерина взяла его двумя пальцами и молча отложила на край матраса.
В комнате было ощущение не просто чужого присутствия. Было ощущение, будто кто-то нарочно прошёлся по её жизни и разложил всё так, чтобы показать: здесь больше не ты хозяйка.
Она вернулась в коридор.
— Где мои вещи?
Ирина развела руками.
— В кладовке часть. Часть мама отвезла к себе. Мы же не могли жить на чемоданах.
Сергей резко повернулся к матери.
— Ты вывезла вещи моей жены?
— Я ничего не вывезла, а аккуратно сложила. Не надо драматизировать.
— Где документы? — спросила Екатерина.
Валентина Петровна задержала взгляд на раскрытой коробке у тумбы.
— Какие документы?
— На квартиру. На детей. Наши паспорта лежали в сейф-папке в шкафу. Где она?
Ирина быстро сказала:
— Да никто твои паспорта не брал.
— Я сейчас не с тобой разговариваю.
Свекровь выпрямилась.
— Документы я смотрела. Надо было разобраться, кто где зарегистрирован.
Екатерина медленно моргнула.
— Что значит — разобраться?
— То и значит. Вы больше здесь не прописаны.
В коридоре стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает вода из крана.
Сергей посмотрел на мать так, будто впервые видел перед собой не родного человека, а кого-то чужого и опасного.
— Мам, ты что сказала?
— Я вас выписала.
Ирина, вдохновившись, добавила:
— Не всех, конечно. Там с детьми сложнее, но процесс уже пошёл. Мама всё сделала правильно. А мы пока поживём здесь.
Нам нужнее.
Екатерина достала телефон и набрала номер.
— Ты кому звонишь? — спросила Ирина.
— В полицию.
— Катя, ты серьёзно? — Валентина Петровна аккуратно повесила полотенце на крючок. — При детях?
— Дети как раз на площадке стоят. Из-за вас.
Наряд приехал через сорок минут. За эти сорок минут Артём успел сесть на сумку и уткнуться в телефон, Лиза — заснуть у Екатерины на коленях прямо на лестничной площадке, а Ирина — три раза выйти к ним и сказать, что можно было бы всё решить по-человечески.
Полицейских было двое, молодой и постарше. Тот, что постарше, слушал внимательно, кивал, потом попросил документы.
Сергей принёс из спальни папку. Руки у него были не то чтобы дрожащие, но лишние движения он делал: три раза перебрал одни и те же листы.
— Собственник — я. Вот свидетельство. Квартира от отца, по наследству.
— А эти граждане?
— Это моя мать. Это сестра.
Ирина тут же протянула бумажку.
— А мы зарегистрированы. Вот, справка. Всё законно, через МФЦ.
Полицейский посмотрел на справку дольше, чем на свидетельство.
— Оформлено по доверенности, — сказал он. — Собственник в курсе?
— Нет, — сказал Сергей.
— Ну вот с этим и разбирайтесь. — Полицейский вернул бумаги. — Тут спор гражданский. Никто ничего не украл, дверь не взломана, замок сменил мастер по вызову жильца. Мы вам ни выселить никого не можем, ни вселить. Только через суд.
— То есть моя жена и дети ночуют в машине, а они спят в наших кроватях? — спросил Сергей.
— Вы собственник. Вы у себя дома. — Полицейский пожал плечами. — Заходите и живите. А кто кому мешает — это, извините, уже семейное.
Они ушли. Валентина Петровна проводила их до двери и вежливо попрощалась, будто приходил сантехник.
В десять вечера Сергей вызвал мастера и поменял цилиндр обратно. Мастер работал двадцать минут, взял три тысячи, сказал «бывает» и уехал. Сергей отдал один ключ Екатерине, второй положил себе в карман. Третий не отдал никому.
— Серёж, ну это уже смешно, — сказала Ирина из коридора. — Мы всё равно внутри.
Он не ответил.
Ночью Екатерина разбирала сумки. Купальники, песок в кармашках, мокрые полотенца, которые надо было немедленно стирать, иначе завоняют. Она загрузила машинку и обнаружила, что там уже лежит чужое белье, отжатое и забытое. Она вытащила его и положила в тазик. Не выбросила, не бросила на пол. Положила в тазик и поставила на стиральную машину.
Артём спал на матрасе на полу в своей комнате, потому что на его кровати спал Даня, шести лет, а на раскладушке — Максим, девяти. Лизу Екатерина забрала к себе.
Около двух ночи в коридоре загорелся свет. Екатерина вышла и увидела Ирину: та стояла у двери и смотрела в глазок.
— Что?
— Показалось, — сказала Ирина. — Кать. Ты никому не говори, что мы здесь. Ну, если спросят.
— Кому «никому»?
Ирина помолчала.
— Костя ищет. Он у мамы был два раза. У мамы адрес знают все.
— И поэтому ты приехала прятаться в мою квартиру.
— В квартиру брата, — сказала Ирина и ушла на кухню.
Утром Екатерина открыла коробку с документами.
Паспорта были на месте. Свидетельства о рождении, СНИЛС, полисы — всё лежало не так, как она складывала, но лежало. И между полисами оказался лишний лист, которого она раньше не видела. Копия. Нотариальная доверенность, два года назад, на имя Гуськовой Валентины Петровны, с правом представлять интересы во всех органах, подавать заявления, получать документы, регистрировать переход права и распоряжаться принадлежащим доверителю недвижимым имуществом.
Она отнесла лист Сергею на кухню. Он пил кофе стоя, не сел даже.
— Это твоя подпись?
Он взял бумагу. Читал долго. Потом поставил чашку.
— Это когда отец умер. Ну, наследство оформляли. Мама сказала: у тебя работа, ты не будешь по конторам бегать, давай я. Мы к нотариусу вместе ходили.
— Ты читал, что подписываешь?
— Кать.
— Ты читал?
— Нотариус читал, — сказал Сергей. — Вслух.
Он взял телефон и открыл госуслуги. Екатерина стояла рядом и видела, как он листает, потом останавливается, потом ещё раз проматывает вверх, будто приложение могло ошибиться.
Выписка показывала двух собственников. Гуськов Сергей Николаевич — две трети. Гуськова Ирина Николаевна — одна треть. Основание — договор дарения. Дата регистрации — двенадцать дней назад. Они в это время ели черешню на балконе съёмной квартиры в Кабардинке и фотографировали Лизу в надувном круге.
Сергей положил телефон на стол экраном вниз.
— Мам, — сказал он в сторону коридора. — Мам, иди сюда.
Валентина Петровна пришла с расчёской в руке. Она уже была одета, как на выход, в блузку с мелким рисунком.
— Не кричи, дети спят.
— Ты подарила Ирине треть квартиры.
— Я восстановила справедливость, — сказала свекровь.
— Ты не имела права.
— По доверенности имела. Мне так и объяснили: раз есть право распоряжаться, значит, есть. — Она положила расчёску на стол. — Серёжа, отец оставил тебе квартиру, а Ире не оставил ничего. Ни-че-го. Она у него три года кололась инсулин ставить бегала, а квартира тебе. Я тогда молчала. Я всё время молчала.
— Ты могла со мной поговорить.
— Я говорила! — Валентина Петровна впервые повысила голос. — Я тебе на Новый год говорила, что Ире с детьми деваться некуда. Ты сказал «мам, я подумаю». Ты полгода думал. Я подумала быстрее.
Екатерина слушала и молчала. Это было хуже всего — что в словах свекрови была часть, к которой не подкопаешься.
— А выписали вы нас как? — спросила она наконец.
Валентина Петровна поджала губы.
— Заявление подано.
— Значит, не выписали.
— Подано заявление, — повторила свекровь. — Мне сказали, через суд быстро получится, потому что ты не собственник.
Екатерина кивнула. У неё внутри что-то встало на место: страшным оказалось не то, чем пугали в коридоре, а то, о чём никто не собирался говорить.
— Ясно, — сказала она. — Тогда живём.
Жили они так три недели.
На кухне появились две полки: их и не их. Молоко подписывали маркером. Ванная была занята с семи до восьми утра, потому что Максиму в школу, а Артёму во вторую смену. Ирина мыла посуду и оставляла кастрюли «отмокать» до вечера. Екатерина к ним не прикасалась, и кастрюли стояли, покрываясь плёнкой, пока Сергей однажды не вымыл их сам, ночью, тихо, чтобы никто не слышал.
Екатерина купила накладной замок и поставила на дверь спальни. Сама, шурупы, отвёртка, полчаса. Сергей стоял в дверях и смотрел.
— Это уже перебор.
— В моём шкафу вчера рылись. Лиза видела.
— Ну она ребёнок, могла...
— Она сказала: тётя Ира брала твой фен. Фен теперь у тёти Иры в комнате. Мне продолжать?
Он ушёл на балкон курить, хотя бросил четыре года назад.
Валентина Петровна уехала к себе на второй день, объявив, что не может дышать в такой атмосфере. Оттуда она звонила Сергею каждый вечер и говорила с ним ровным голосом человека, который никуда не спешит. Иногда звонила Артёму. Артём после этих разговоров ходил мрачный и один раз спросил у матери:
— Мам, а мы бабушку теперь в суд посадим?
— Никого мы никуда не посадим, — сказала Екатерина. — Мы вернём квартиру.
— А бабушка говорит, ты хочешь всё себе забрать, а Даню с Максом выкинуть на улицу.
Екатерина в этот момент разбирала пакет с картошкой. Она домыла картошку, вытерла руки и села напротив сына.
— Слушай меня. Никого на улицу мы не выкидываем. Тётя Ира будет жить в другой квартире. И это не то, о чём тебе надо думать в четырнадцать лет.
— Мне пятнадцать в ноябре.
— Тем более.
В конце августа она пошла к юристу. Одна, не сказав Сергею, в обед, между работой и школьными покупками. Юрист, Ольга Львовна, женщина лет пятидесяти в кабинете с фикусом, слушала двадцать минут и записывала.
— Значит так. Вы никто.
— Спасибо.
— Я не грублю, я объясняю. Квартира наследственная, значит личная собственность мужа, вы к ней отношения не имеете. Оспорить дарение может только он. Не вы, не дети.
— А то, что нас выписывают?
— Заявление матери никакой силы не имеет, снять вас с регистрации может только суд и только по иску собственника. То есть вашего мужа. Он же собирается вас выписывать?
— Нет.
— Тогда забудьте. — Ольга Львовна перевернула лист. — Теперь плохое. Сестра теперь долевой собственник. Она имеет право пользоваться квартирой. Пока договор дарения не отменён, выселить её нельзя никак, и продать свою треть она может кому угодно. Кому угодно, вы понимаете? Есть люди, которые такие доли скупают специально.
— Понимаю.
— Основания для иска есть. Доверенность общая, но безвозмездное отчуждение чужого имущества в пользу третьего лица во вред доверителю — это оспаривается. Не в один день. Три-четыре заседания минимум, экспертиза не нужна, подпись-то настоящая. Пошлина, мои услуги — пятьдесят тысяч, потом ещё за представительство. Но иск подписывает муж.
— Он подпишет.
— Он подпишет иск против матери и сестры?
Екатерина посмотрела на фикус.
— Я вам позвоню, — сказала она.
Сергей не подписал. Ни в тот вечер, ни через три дня.
— Кать, дай мне поговорить с ней нормально. Она же не чужая. Она мать.
— Ты говорил четыре раза.
— Пятый будет другой.
Пятый был у Валентины Петровны, в её двушке на Металлургов. Сергей поехал в субботу, взял с собой пакет с грушами и вернулся через два часа. Екатерина ждала его на кухне.
Он сел, снял кроссовки, поставил их аккуратно и только потом сказал:
— Она поставила условие.
— Какое.
— Ирина живёт. Треть остаётся. Никаких судов. Тогда мы, значит, семья.
— А если суд?
— Тогда, значит, я не сын. — Он потёр глаза ладонями. — Ещё сказала, что ты меня как барана за верёвочку водишь и что я в отца пошёл — тряпка.
Екатерина встала, налила ему чай, поставила чашку и села обратно.
— Ты понимаешь, что она нас будет так держать всегда?
— Она моя мать.
— Я это уже слышала.
— А ты вообще ничего не слышишь! — Он ударил ладонью по столу, не сильно, а как-то бессильно, и чай качнулся. — Мне что делать? Мне на неё в суд идти? Мне на Иркиных детей смотреть, как их вещи в лифт выносят?
— Тебе не надо смотреть, — сказала Екатерина. — Тебе надо решить, чьи дети тебе ближе.
Он ушёл спать в зал.
Всё сдвинулось не из-за этого разговора.
В ночь на девятое сентября, во вторник, в половине второго кто-то начал звонить в дверь. Долго, не отпуская кнопку. Потом ударил ногой. Потом сказал через дверь, спокойно и внятно, что если Ира не выйдет, он подождёт до утра, а утром пойдёт с Максимом в школу.
Ирина вышла в коридор босая. Она не кричала. Она стояла и смотрела на дверь, и Екатерина впервые увидела в ней не наглость, а обычный человеческий страх — как у собаки, которая знает, что бить будут не сегодня, но будут.
— Не открывай, — сказала Ирина. — Он адрес узнал.
Сергей был уже в трусах и футболке у двери, с телефоном.
— Костя, ты сейчас уедешь.
— Серый, ты не лезь.
Из детской вышел Артём. За ним, держась за брата, Лиза. Максим стоял в проёме и молчал, и по его лицу было видно, что он такое уже видел, и не раз, и что он знает, чем это заканчивается.
Полиция ехала двадцать пять минут. Костя за это время выбил стекло в подъездной двери на первом этаже и уехал сам. Забрали его через два дня, дали административку.
Наутро Екатерина не пошла на работу. Она отвела Лизу в садик, вернулась и села на кухне напротив Сергея.
— Мы уезжаем.
— Куда?
— Я снимаю однушку на Тимирязева. Тридцать две плюс залог. С Артёмом и Лизой. Ты остаёшься здесь, потому что если ты уедешь, они через неделю приведут ещё кого-нибудь.
— Кать, это же... это на сколько?
— До тех пор, пока в выписке будет одна фамилия. Твоя.
Он молчал. Потом спросил тихо:
— Ты от меня уходишь?
— Я увожу детей из квартиры, куда по ночам приходят пьяные мужики. — Она положила перед ним распечатку. — Это иск. Ольга Львовна сделала. Подписывать сегодня, я в двенадцать к ней еду.
Сергей взял листы. Читал первую страницу, где были перечислены ответчики: Гуськова Валентина Петровна, Гуськова Ирина Николаевна. Читал долго, дольше, чем нужно, чтобы прочитать две строки.
Потом взял её ручку и подписал.
Переезжали в субботу. Вещей оказалось на удивление немного: два чемодана, коробка с посудой, Лизин заяц, Артёмов компьютер, две подушки. Артём тащил монитор и всю дорогу до машины молчал, а в лифте сказал:
— Мам, а школа?
— Школа та же, три остановки. Автобус пятнадцать минут.
— Ага, — сказал Артём. — Нормально.
Он не спросил про отца, и это было хуже, чем если бы спросил.
Валентина Петровна узнала об иске из повестки. Она позвонила Сергею, потом Екатерине, потом сестре Сергея по отцу в Липецк, потом двум своим подругам, и к октябрю в родне уже все знали, что жена сгноила мужа, отобрала у бедной Иры последнее и не даёт бабушке видеть внуков. Один раз она приехала на Тимирязева, стояла под окнами и звонила Артёму на телефон. Артём не взял. Екатерина спустилась, вышла на улицу и сказала:
— Валентина Петровна, идите домой.
— Я к внуку.
— Внук вас видеть не хочет. Хотите — стойте.
Свекровь простояла сорок минут и уехала.
Первое заседание было в конце октября и продлилось одиннадцать минут: судья затребовала у Росреестра материалы регистрационного дела. Второе — в ноябре. Валентина Петровна пришла с папкой, в блузке с мелким рисунком, и говорила красиво: про то, что сын её бросил, про то, что дочь с двумя детьми на улице, про то, что она тридцать лет отработала в общепите и ни у кого копейки не взяла. Судья слушала терпеливо, а потом спросила:
— Вас доверитель уполномочивал совершать безвозмездные сделки?
— Он мне всё доверил.
— Это я поняла. Я спрашиваю про дарение.
Ирина на заседания не ходила. Она прислала заявление, что просит рассматривать без неё.
А в декабре, за неделю до третьего заседания, она пришла на Тимирязева сама. Одна, без матери, в куртке не по погоде, с пакетом мандаринов, которые почему-то поставила в коридоре и забыла.
Екатерина её впустила. Артём ушёл в комнату и закрыл дверь.
Они сидели на кухне, где помещался только маленький стол, и Ирина полчаса говорила ни о чём: про садик Дани, про то, что в аптеке поменяли график, про то, что Костя вроде уехал в Норильск на вахту, но она не верит.
— Ир, — сказала Екатерина. — Ты зачем пришла?
Ирина покрутила чашку.
— Я откажусь.
— От чего?
— От трети. Мне юрист один сказал, что я всё равно проиграю, только с меня ещё расходы взыщут. — Она подняла глаза. — Кать, мне не квартира нужна. Мне нужно, чтобы я знала, что нас в феврале никуда не выкинут. Я на съём три раза деньги собирала и три раза их Косте отдавала, потому что он придёт и... ну ты видела.
— Мама тебе что говорит?
— Мама говорит стоять до конца. — Ирина усмехнулась. — Маме легко, мама у себя дома.
Екатерина встала, достала из шкафа блокнот, села обратно.
— Год съёма. Мы платим за год вперёд, договор на тебя, квартиру выбираешь сама, но в пределах тридцати. И двести тысяч сверху, чтобы у тебя было на что жить, если тебя из аптеки уволят. За это ты подписываешь всё, что скажет юрист, и мы забираем иск.
— А Серёжа согласен?
— Согласится.
Он согласился. Не сразу — он два дня считал и один раз сказал, что можно взять кредит, но кредит им бы никто не дал в таком объёме. В январе он продал «Солярис». Машину он купил ещё до Лизы, вымыл её в то воскресенье сам, шампунем, хотя было минус восемь, и отдал ключи парню из Подольска за шестьсот девяносто тысяч. Потом полтора часа шёл домой пешком, потому что автобус не пришёл, и Екатерина знала, что он идёт пешком, потому что видела точку на карте, и не позвонила.
Валентина Петровна узнала о сделке накануне мирового соглашения. Она приехала к Ирине на новую квартиру в Заречье, где ещё пахло краской, и кричала в подъезде так, что вышли соседи. Она сказала дочери, что та продалась за двести тысяч, что она такая же, как её отец, и что мать у неё, значит, тоже больше нет. Ирина потом позвонила Екатерине и минут пять не могла говорить, только дышала в трубку.
— Ир, ты подпишешь? — спросила Екатерина.
— Подпишу, — сказала Ирина. — Куда я теперь.
Суд утвердил соглашение в феврале. Ирина признала иск, договор дарения признали недействительным, треть вернулась Сергею. Валентина Петровна на заседание не пришла. Она подала апелляцию, но пропустила срок и не стала восстанавливать.
Возвращались они в конце февраля, в грязь и слякоть. Квартира встретила их запахом холода — Сергей экономил и держал окна открытыми, потому что топили как в тропиках. В комнате Артёма на месте раскладушки было пустое пятно на паркете, светлее остального. В ванной висела чужая мыльница, забытая. Екатерина её сняла и выбросила в мусор, а потом вернулась и достала, вытерла и положила в пакет, чтобы отдать.
Артём внёс монитор, поставил на стол и сказал:
— Я на автобусе привык уже. Может, останемся?
— Сходи за Лизой к машине, — сказала Екатерина. — Там пакеты.
Вечером они сидели на кухне вдвоём, и Сергей вдруг сказал:
— Она мне сегодня написала. Мать. Первый раз с декабря.
— И что?
— Пишет: поздравляю, добился. Отец бы посмотрел.
Он повертел телефон в руках.
— Кать, а ведь она в одном права. Ирке правда ничего не досталось. Отец её при жизни не переваривал, а я это молча кушал и молчал, потому что мне-то досталось. Так что я тут не совсем белый.
— Не совсем, — сказала Екатерина. — Ты доверенность на два года оставил.
— Я не про доверенность.
— А я про неё.
Он кивнул, будто ждал именно этого.
Через две недели, в марте, они поехали в МФЦ. Талон, окно номер шесть, регистратор с накладными ресницами, договор дарения одной второй доли — от Гуськова Сергея Николаевича Гуськовой Екатерине Андреевне. Сергей спорил про это три вечера. Он говорил: это отцовская квартира, я в ней вырос, там на кухне обои под шкафом с моей отметкой роста. Екатерина отвечала: я знаю, я эти обои сама и клеила поверх, и я не буду больше жить в квартире, где мою прописку обсуждают без меня.
В окне он подписал последним, после неё. Расписался и остался сидеть, держась за ручку.
— Готово, — сказала девушка. — Расписку возьмите, срок девять рабочих дней.
На улице таяло, с крыши МФЦ шла вода прямо на крыльцо, и все обходили это место по кругу. Сергей поднял воротник.
— Она мне позвонит через полгода, — сказал он. — Скажет, что болеет.
— Скорее всего.
— И я поеду.
— Поедешь, — сказала Екатерина. — Один. И расписку из шкафа не бери.
Он посмотрел на неё и коротко, некрасиво засмеялся — впервые за много месяцев.
— Лизу забирать в шесть, — сказала Екатерина и пошла к остановке, и он пошёл за ней, потому что машины у них теперь не было.
