Я недоуменно посмотрела на бумагу. На листе в клеточку был начерчен подробный план свекровиной дачи, раскрашенный цветными карандашами. Примерно треть территории была густо заштрихована красным, еще часть — зеленым, а сбоку, у самого края, ютился скромный желтый квадратик.
— Красное — это помидоры и картошка, — пояснила свекровь, заметив мой взгляд. — Это вы с Пашей берете на себя. У вас силы есть, спины молодые. Зеленое — огурцы, перцы и кабачки, это мое. А желтое, где клубника и немного зелени, — это Оленькина зона. Ей тяжело копать, у нее маникюр, работа с людьми и Темочка. Игорь на вахте, вернется только в августе, она там одна всё тянет.
Оля, младшая сестра моего мужа, сидела напротив нас за столом и сосредоточенно ковыряла ложечкой тирамису. Она делала вид, что распределение земельных наделов ее вообще не касается. Оля работала администратором в салоне красоты и считала свою жизнь невероятно сложной, требующей постоянной поддержки со стороны семьи.
— Антонина Васильевна, — я осторожно отодвинула от себя раскрашенный план. — Мы с Пашей не планировали заниматься огородом. У нас совершенно нет на это времени. Мы спокойно покупаем овощи в магазине.
— Магазинное — это сплошная химия и отрава! — немедленно возмутилась свекровь, хлопнув ладонью по столу. — Пластмассовые помидоры за бешеные деньги. А тут своя земля, чистый воздух, витамины. Хватит на диванах в выходные лежать, будете делом заниматься. И для здоровья полезно, и экономия в семью.
Я перевела взгляд на мужа. Паша работал сервисным инженером по медицинскому оборудованию. Всю неделю он мотался по клиникам области, чинил томографы и аппараты УЗИ, таскал тяжелые запчасти и решал проблемы с программным обеспечением. К вечеру пятницы у него обычно дергался глаз, и он мечтал только о тишине и горячем душе.
Я работала архитектором в частном бюро. Мои выходные часто уходили на то, чтобы доделать срочные чертежи, внести правки от заказчиков или просто отоспаться после сдачи тяжелого проекта.
Дача Антонины Васильевны находилась в шестидесяти километрах от города, в старом товариществе. Обычные шесть соток, ветхий щитовой домик да покосившаяся теплица. Мы ездили туда максимум два раза за лето — пожарить шашлыки и поздравить свекровь с днем рождения. Нас этот график вполне устраивал.
— Мам, ну правда, какая картошка? — слабо попытался возразить Паша. — Нам проще мешок на зиму купить на оптовой базе.
— Мешок он купит! — презрительно фыркнула Антонина Васильевна. — А мать, значит, должна одна на грядках надрываться? Я для вас стараюсь, чтобы зимой свои соленья ели, а не магазинную отраву. Все, вопрос закрыт. В субботу жду вас к девяти утра. Надо землю перекопать и навоз раскидать.
Паша тяжело вздохнул, но спорить не стал. Он с детства привык, что слово матери — закон, и предпочитал согласиться на малую жертву, чтобы избежать скандала и обвинений в неблагодарности. Я промолчала. Решила, что один раз мы съездим, поможем вскопать эту несчастную землю, а дальше энтузиазм свекрови сам собой угаснет.
Как оказалось, я сильно ошибалась.
В субботу утром мы выехали на дачу. Багажник нашей машины был забит мешками с особым грунтом, лопатами, граблями и рассадой, которую Антонина Васильевна заставила Пашу забрать у ее знакомой на другом конце города.
День превратился в ад. Майское солнце пекло нещадно, от кучи навоза летели жирные мухи. Паша, снова сорвав спину, перекапывал слежавшуюся землю, а я, стерев руки в кровь даже сквозь перчатки, выбирала из комьев корни сорняков. Свекровь ходила следом и командовала, указывая, где копать глубже, а где мельче.
Оля приехала к двум часам дня на такси. Она неспеша выгрузила из машины четырехлетнего Тему, пакет с чипсами и газировку.
— Ой, как вы тут уработались, — протянула она, снимая дорогие солнцезащитные очки. — А мы поспали, потом на развивашки сходили. Паш, ты мангал еще не разжигал? Темочка так мяса хочет.
Паша, грязный, потный и уставший, молча воткнул лопату в землю и пошел разжигать угли. Мясо, к слову, покупали мы, потому что Антонина Васильевна сказала, что на даче нужно хорошо питаться, а Оле и так с ребенком тяжело.
Вечером, когда мы наконец добрались до квартиры, я не чувствовала ни рук, ни ног. Паша молча выпил обезболивающее и рухнул на кровать.
Я думала, что на этом наши аграрные подвиги закончатся. Но это было только начало.
Семейный огород начал поглощать наши выходные, наши деньги и наши нервы с пугающей скоростью. Каждую пятницу свекровь звонила Паше и выдавала новый список покупок: удобрения, средства от вредителей, пленка для парника, шланги, колышки для подвязки томатов.
В середине июня ударила жара. Мой архитектурный проект горел, заказчик вносил правки одну за другой, я сидела за ноутбуком до ночи. В среду вечером Паша вернулся с работы серым от усталости. Он только успел снять ботинки, как зазвонил телефон.
— Паша, у нас катастрофа! — трагично возвестила в трубку Антонина Васильевна так громко, что я слышала каждое слово. — Насос в скважине сгорел! Помидоры сохнут! Если сегодня не полить, завтра все погибнет!
— Мам, я только пришел. Я весь день по больницам мотался, у меня ноги гудят, — попытался отказаться муж.
— То есть тебе плевать на наш труд? — голос свекрови задрожал. — Я тут с давлением лежу, а ты матери помочь не можешь? Привези новый насос и полей, иначе мы без урожая останемся.
Паша поехал. Он купил новый насос в гипермаркете за семь тысяч рублей, простоял полтора часа в вечерних пробках на выезде из города, поменял оборудование в темноте с фонариком и полил проклятые грядки. Домой он вернулся в два часа ночи, а в семь утра у него зазвонил будильник. Вечером следующего дня он признался, что из-за недосыпа перепутал кабели при диагностике аппарата в клинике и получил жесткий выговор от начальства.
В июле огород начал давать первые плоды. Пошла зелень, редиска, ранние огурцы. Я полагала, что теперь мы хотя бы увидим результат наших мучений. Но система распределения урожая оказалась такой же своеобразной, как и само земледелие.
Свекровь собирала первые огурчики и аккуратно складывала их в пакет. Когда мы приехали в выходные, она торжественно вручила этот пакет Оле.
— Это Темочке, ему витамины нужны растущему организму, — заявила она.
— А нам? — поинтересовался Паша, который эти огурцы сажал, удобрял и поливал по ночам.
— А вы взрослые люди, подождете, пока вторая волна пойдет, — отрезала Антонина Васильевна. — Вы же не будете у ребенка витамины отбирать.
Я смотрела, как Оля, которая за все лето ни разу не взяла в руки тяпку, небрежно кидает пакет с нашими огурцами в багажник такси, и чувствовала, как внутри закипает глухая злость.
В тот же вечер я открыла на ноутбуке пустую таблицу. Я методично, по датам, выписала все наши расходы на этот дачный проект, начиная с мая. Бензин — поездки каждые выходные плюс экстренные выезды среди недели. Покупки для дачи — насос, шланги, удобрения, лопаты, пленка. Продукты — мясо и уголь на всех, которые почему-то всегда покупали мы.
Итоговая сумма внизу колонки заставила меня усмехнуться. Сорок одна тысяча рублей за два с половиной месяца.
Я позвала Пашу на кухню и развернула к нему экран.
— Посмотри на это, — спокойно сказала я. — Это стоимость нашей «бесплатной» картошки и маминых помидоров.
Паша долго смотрел на цифры. Он потер переносицу и вздохнул.
— Даш, ну ты же понимаешь, что это не ради овощей. Маме просто хочется чувствовать себя нужной. Ей хочется, чтобы семья собиралась вместе.
— Семья собирается вместе, чтобы ты физически работал на износ, я обслуживала стол, Оля ела шашлыки, а твоя мама нами командовала. Паш, мы за эти деньги могли бы покупать самые дорогие фермерские овощи весь год и еще осталось бы на абонемент в бассейн, чтобы ты спину вылечил. Ты похудел на пять килограммов за это лето, ты спишь на ходу и получаешь выговоры.
— Я поговорю с мамой, чтобы мы ездили реже, — пообещал он, избегая моего взгляда.
Естественно, ничего не изменилось. Паша не умел говорить матери «нет». Он продолжал ездить, ремонтировать, поливать и копать. Я же перестала ездить на дачу под предлогом срочных рабочих проектов. Свекровь восприняла это как личное оскорбление и начала при каждом удобном случае жаловаться Паше на мою «городскую белоручесть» и отсутствие уважения к старшим.
Развязка наступила во вторые выходные августа.
В субботу утром мы наконец-то спали. У Паши выдалась редкая свободная от дачи суббота, потому что Антонина Васильевна вроде бы уехала в город по делам, а полив был обеспечен прошедшим дождем. Мы планировали пойти в кино, а потом просто погулять по набережной.
В десять утра телефон мужа взорвался звонком.
— Паша, срочно бери Дашу и приезжайте! — голос свекрови звенел от возбуждения. — Ребята уже приехали, надо принимать теплицу и собирать!
— Какую теплицу? Кого принимать?
— Приезжай, всё увидишь! Они до двух ждут, у них ещё заказ в Заречном, — и свекровь отключилась.
Мы всё-таки поехали. Паша натянул футболку прямо на голое тело, я взяла бутылку воды, и мы вышли из подъезда так, как выходят не в кино, а на пожар. В машине он молчал, только пару раз поправил зеркало, хотя зеркало было в порядке.
На участке стояла «Газель» с открытыми бортами. Возле сетки-рабицы лежали связки оцинкованного профиля и рулоны поликарбоната, переложенные картоном. Двое парней в кепках сидели на корточках в тени и пили чай из термоса. Антонина Васильевна встретила нас у калитки в новом фартуке, с лицом человека, который сделал всем сюрприз и теперь ждёт визга радости.
— Три на восемь! — объявила она. — «Люкс», поликарбонат четыре миллиметра, каркас с усиленной дугой. Не какая-то там пленка на палках. Соседка Валентина такую же поставила, у неё помидоры до октября.
— Мам, — очень спокойно сказал Паша. — Сколько.
— Семьдесят восемь. Плюс монтаж восемнадцать, у них монтаж отдельно, я торговалась, они триста рублей скинули. Я тридцать внесла, у меня было отложено с пенсии, я год копила.
Я посчитала в голове быстрее, чем хотела.
— То есть шестьдесят шесть тысяч сейчас.
— Ну не в рассрочку же брать, — свекровь махнула рукой. — Ребята наличными берут или переводом. Паш, ты с картой?
Старший монтажник поднялся, отряхнул колени и стал смотреть куда-то между нами и забором, как смотрят люди, которые видели эту сцену сто раз и не хотят участвовать. Он сказал только:
— Мы фундамент из бруса не делаем, это отдельно. И решайте, там или там, у нас ещё адрес.
— Там, — свекровь показала на желтый угол участка, где росла клубника и торчали редкие пёрышки лука. — У клубники солнце с утра до вечера.
— Стоп, — сказала я. — А помидоры? Мы весь май перекапывали ту сторону под помидоры. Их в теплицу не переносят?
— Помидоры и в открытом грунте прекрасно, — Антонина Васильевна поправила фартук. — Теплица — Оленькина. Ей огурцы нужны ранние, у неё Темочка.
Из домика вышла Оля с телефоном в руке. Босиком, в шёлковом халате поверх купальника. Увидела меня, чуть притормозила и стала очень внимательно листать что-то в телефоне.
— Мам, — сказал Паша. — Почему теплица Олина, если ставим у тебя на участке?
— Так участок Оленькин, — свекровь сказала это буднично, как «хлеб на столе». — Я в апреле дарственную оформила. У неё жилищные условия хуже, ей с ребёнком, Игорь на вахте, а мало ли что со мной. А у вас квартира.
Паша посмотрел на мать, потом на сестру. Оля наконец подняла глаза.
— Мам, ну зачем ты сейчас, — сказала она с досадой. — Мы же говорили, что потом.
— А чего скрывать? Свои же люди.
Я услышала, как у меня стало сухо в горле, и очень отчётливо, до глупости отчётливо, увидела перед собой тот тетрадный лист в клеточку: красное, зеленое и скромный жёлтый квадратик сбоку. Красное — картошка и помидоры, спины молодые.
— Паша, — сказала я. — Поехали домой.
— Даша, — свекровь развернулась ко мне всем телом. — Ты сейчас перед людьми будешь позориться? Ребята приехали за сто километров.
— Ребята приехали к заказчику. Заказчик — вы. Пусть заказчик и платит.
— У меня пенсия двадцать одна тысяча!
— А у нас ипотека на согласовании, — сказала я. — Мы полтора года копим на первый взнос.
— Ой, копите они, — свекровь усмехнулась мне прямо в лицо. — На хоромы копите, а матери на теплицу денег жалко.
Паша достал телефон и попросил у монтажника номер для перевода. Он сделал это тихо и быстро, как делают неприятное дело, чтобы оно перестало происходить. Я стояла и смотрела, как он вводит цифры, и один раз стёр и ввёл заново, потому что палец соскочил.
— Паша, — сказала я.
— Даш, ну не сейчас, — не поднимая головы.
— Не сейчас — это будет всегда.
Пришло уведомление. Монтажник кивнул, сказал «спасибо, начинаем» и пошёл к «Газели». Свекровь сразу засуетилась, стала спрашивать, надо ли им пообедать, у неё борщ. Оля ушла в дом переодеваться. Тема выкатил из-под яблони пластиковый самокат.
Я взяла ключи от машины из бокового кармана Пашиных штанов — он держал штаны с ключами на веранде, потому что переоделся в дачное, — и пошла к калитке.
— Даш, — крикнул он мне в спину. — Ты куда?
— Домой. Ты остаёшься помогать, тебе тут рады.
— Ты меня одного оставляешь?
— Ты сам себя тут оставил, — я села в машину, и это было единственное, что я успела придумать умного, и это было не умно.
Первые километров десять я ехала на автомате, а потом свернула на обочину у поворота к автобусной остановке и минут пять сидела, держась за руль. Мимо шли машины с велосипедами на крышах. Я позвонила своей подруге Лене, услышала, как у неё орут дети, сказала «всё нормально, потом» и поехала дальше.
Домой Паша вернулся в половине двенадцатого. Он добирался на электричке до Мичуринской, потом на автобусе, потом от кольца пешком. Разулся, сел на табуретку в коридоре и посидел так.
— Смонтировали, — сказал он. — Красиво получилось. Мать плакала.
— От счастья или?
— От счастья. Даш, ну ей шестьдесят три, у неё дача — это вся её жизнь.
Я поставила греться суп, потому что стоять к нему лицом было тяжелее, чем стоять к плите.
— Ты знал про дарственную?
— Нет.
— И как ты теперь?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Она мать. Она имеет право распоряжаться своим имуществом.
— Имеет. И ты имеешь право не платить шестьдесят шесть тысяч за теплицу на участке твоей сестры. Оба права существуют, Паша. Просто ты пользуешься только одним из них.
— А что мне было делать? — он поднял голову, и в первый раз за это лето у него в голосе появилось раздражение не на меня, а вообще. — Сказать при мужиках, что у меня жена деньги не даёт? Мать бы неделю потом по соседкам ходила.
— Скажи, что это ты не дал.
— Она бы не поверила.
Вот тут я и поняла, что мы говорим не про деньги.
Мы досидели на кухне до часу ночи и договорились, как договариваются взрослые уставшие люди: дача закрыта. Он не даёт больше ни рубля, не ездит по средам с насосами, а картошку в сентябре пусть копают кто хочет. Он сказал: «Хорошо». Он даже сказал: «Ты права, я идиот», — и я, дура, обняла его, потому что он и правда был в тот момент похож на человека, у которого отняли выходной, обед и остатки уважения к себе.
Дальше было две спокойные недели, и я их запомнила лучше, чем весь скандал. Я сдала свой проект — торговый центр в райцентре, за который мне полгода снились согласования. Паша купил мне суши, помыл машину, поменял смеситель в ванной, который капал с апреля, и мы, наконец, посмотрели тот сериал про поваров, где все кричат. Он смеялся, откинув голову назад, и я подумала, что за лето отвыкла от этого звука. В пятницу свекровь звонила один раз и говорила про какие-то трубы для полива, и Паша ответил ей: «Мам, я на работе, попроси Валентининого сына». И положил трубку. Я слышала это из коридора и стояла с полотенцем в руках, как будто мне подарили что-то.
А в конце августа мы должны были нести документы в банк. Мы уже смотрели двушку в новом доме на Красноармейской, с окнами в тополя, и я даже, чего никогда не делаю, полезла на сайт с мебелью. В понедельник я открыла накопительный счёт, чтобы взять справку об остатке.
Шестьсот двадцать не было. Было четыреста шестьдесят четыре.
Я сидела и смотрела на выписку минут двадцать. Апрель: сорок тысяч, перевод физлицу. Июнь: тридцать, снятие. Июль: двадцать. Восьмое августа: шестьдесят шесть.
Вечером я положила телефон с выпиской на стол перед Пашей. Он ел макароны с котлетой и не сразу оторвался.
— Расскажи мне про апрель, — сказала я.
Он положил вилку.
— Оле на зубы. Ей два импланта надо было ставить, ей срочно, у неё же работа с людьми.
— Мы копили на первый взнос.
— Я думал, я закрою до августа. У меня в мае должна была быть премия за годовой контракт с областной больницей, а контракт перенесли на четвертый квартал.
— А июнь? Тридцать?
— Насос, автополив, шланги, крепления, две поездки в «Леруа», уголь... Даш, я не считал, я просто снимал.
— Ты просто снимал с нашего первого взноса, — я старалась говорить ровно, и получалось хуже, чем если бы я кричала. — И восемь дней назад ты перевёл монтажникам не с зарплатной, а оттуда.
— На зарплатной было девять тысяч. До получки.
— И ты мне не сказал.
— А ты бы что сказала?
— Я бы сказала «нет», Паша. Именно поэтому и не сказал.
Он встал, отнёс тарелку в раковину и стоял там, повернувшись ко мне спиной, широкий, сутулый, с этой своей вечно больной спиной.
— Я верну.
— Из чего?
— Возьму подработки. Частные заказы есть, стоматологические установки, ремонт по вызову. По субботам.
— По субботам ты копал.
Он не ответил.
Я не устроила скандал в тот вечер, и вот это, наверное, было моей ошибкой, потому что человек, которого не выпорол, считает, что сошло. Я сделала другое. На следующий день в обед я приехала в салон, где работает Оля.
Салон был на первом этаже, с белыми стенами и вазой с сухими ветками. Оля сидела за стойкой и разговаривала по телефону сладким голосом администратора. Увидела меня, договорила, положила трубку и сразу перестала улыбаться.
— Ты чего пришла?
— Сорок тысяч в апреле. Паша дал тебе на зубы.
Она поправила журнал записи, хотя журнал лежал ровно.
— Он сам предложил.
— Оля.
— Ну я попросила, — она вдруг заговорила быстро, без сладости, и мне даже стало легче, потому что живой человек лучше. — Я попросила, да. Мне что, у Игоря просить? Игорь на вахте четыре месяца, присылает двадцать пять и говорит, что там дорого жить. Я на восемнадцать тысяч ставок сижу плюс процент. Садик, кружки, Тема аллергик. Мама сказала — попроси у брата, у него жена нормально зарабатывает.
— Мама так сказала.
— Мама вообще много говорит.
— Например, про дарственную.
Оля посмотрела на дверь, потом взяла со стойки телефон и перевернула его экраном вниз.
— Я её не просила. Она сама придумала, ещё зимой. Говорила: Пашка у меня хороший, но у него Дарья, а Дарья городская, у Дарьи бюро, Дарья через пять лет разведётся и половину участка выдерет. Пусть будет на Оленьку, а Оленька своих не обидит.
— И ты подписала.
— А ты бы не подписала? — она сказала это без вызова, скорее с усталостью. — Мне тридцать один год, у меня съёмная однушка и муж, который последний раз со мной по-человечески разговаривал в позапрошлом году. Мне мама говорит: у тебя хоть земля будет. Я подписала.
— И потом брала огурцы, которые сажал твой брат.
— Она их мне в руки давала! Что мне, выбросить?
Мы обе замолчали. Пришла клиентка, Оля с ходу переключилась в сладкий голос, записала её на четверг, отдала карту. Потом посмотрела на меня почти жалобно.
— Ты только маме не говори, что я про зиму рассказала. Она мне устроит.
— Сорок тысяч, Оля.
— Я не могу сразу. Могу по пять с зарплаты.
— Договорились.
Она не перевела ни пяти. Ни в сентябре, ни потом. Я, честно говоря, и не ждала — просто хотела услышать, как это будет сказано.
Картошку выкопали пятого сентября. Мы с Пашей это не обсуждали — он просто в пятницу вечером сказал: «Я на день, к обеду вернусь, мать одна не поднимет, там четыре сотки». Я сказала: «Ты обещал». Он сказал: «Даш, это последнее». Он уехал в семь утра.
В четверть третьего мне позвонила Антонина Васильевна.
— Даша, Паша упал! — голос у неё был не трагический, как всегда, а другой, дёрганый. — Он ведро поднял и упал, и не встаёт, и белый весь. Что делать?
— Скорую вызвали?
— Так сюда ж не поедет скорая, тут проезд закрыт, у нас же кооператив...
Я вызвала скорую сама, объяснила диспетчеру, как заезжать со стороны магазина, и поехала. По дороге меня остановил гаишник за скорость, и я, вместо того чтобы объяснять, молча взяла квитанцию, потому что объяснять было дольше.
Пашу увезли в районную, оттуда на следующий день перевели в город, в неврологию. МРТ мы сделали платно, потому что бесплатно было через три недели. Грыжа восемь миллиметров, там, где хуже всего. Первые двое суток он лежал на боку и не мог поменять положение сам; когда медсестра поворачивала его, он дышал через зубы и просил не жалеть его вслух.
Свекровь приехала на второй день с банками. Три банки огурцов, малиновое варенье, курица в фольге. Она сидела у койки, гладила его по руке и говорила, что вот, доработался, что надо было раньше идти к бабке-костоправу в Заречное, у неё все встают за три сеанса. Потом вышла со мной в коридор.
— Даша, там картошка в мешках под яблоней осталась. Её надо перебрать и в подвал, иначе за неделю сгниёт вся. Я одна не унесу, мешки по пятьдесят кило.
Я посмотрела на неё. У неё было усталое, немолодое, обиженное лицо, и она правда не понимала, что говорит что-то не то.
— Антонина Васильевна. У вашего сына грыжа. Ему тридцать четыре. Ему сказали, что если ещё раз так рванёт, будет операция.
— Так спина у всех болит! У меня, думаешь, не болит? Я мазью мажу и работаю.
— Картошка ваша. И участок ваш, точнее уже Олин. Мы не будем её перебирать.
Она выпрямилась и стала выше себя ростом.
— Я так и знала, — сказала она. — Я Пашке сразу сказала, когда он тебя привёл: эта из тех, кто в трудную минуту сбежит. Пять лет ждала.
— Трудная минута наступила не сегодня. Она наступила в мае.
— Ты мне будешь про май рассказывать? Я на этой земле сорок лет!
Из ординаторской вышла медсестра и попросила нас говорить тише либо на улице. Свекровь пошла к лифту, обернулась и сказала уже совсем другим голосом, тихим:
— Ты его от матери отрезать хочешь. Не получится.
Картошку они с Олей наняли перебрать соседского внука за две тысячи и половину мешка. Через две недели Паша, уже дома, лёжа на полу с валиком под коленями — так ему велели, — попросил меня перевести матери шесть тысяч. Она сказала, что копальщики и трактор для перепашки обошлись в двенадцать и «поделим по-честному, пополам».
— У меня карта в куртке, — сказал он. — Переведи, пожалуйста, я не встану.
— Переводи со своей.
— Даш.
— Со своей, Паша. Куртка в шкафу, я принесу.
Я принесла куртку, положила рядом с ним на пол, и он перевёл. Я в этот момент стояла в двух шагах и мыла плиту, потому что надо было чем-то занять руки. Он положил телефон на грудь и сказал в потолок:
— Ты меня наказываешь.
— Нет. Я перестала за тебя это делать.
Больничный ему продлили до конца октября. Сдельная часть у него отвалилась вся, осталась голая ставка — сорок две тысячи. Ипотеку мы отложили; менеджер в банке сказала, что при таком доходе одобрят меньше и лучше подождать полгода. Двушку с окнами в тополя купили другие люди, я потом видела в объявлениях, что там уже сдают её посуточно.
В октябре мой шеф Марина вызвала меня и второй раз за год предложила Самару. Реконструкция бывшего кинотеатра «Заря» под общественное пространство, авторский надзор, четыре месяца на площадке, жильё за счёт заказчика, надбавка семьдесят процентов к окладу. Первый раз, в феврале, я отказалась — тогда у нас была ипотека на горизонте и Паша, который не мог без меня оплатить коммуналку, потому что вечно забывал.
— Дай подумать до пятницы, — сказала я.
Я думала три дня. Не про Пашу даже — про то, что за это лето я ни разу не сделала ничего, что хотела, кроме одного субботнего отъезда с чужого участка, и что мне тридцать три года.
Вечером в четверг я сказала. Он лежал на диване с телефоном, смотрел какое-то видео про инструмент.
— Четыре месяца? — он приподнялся на локте и тут же сморщился. — А я как?
— Ты уже ходишь. Тебе на ЛФК три раза в неделю, я записала, там рядом с домом. Продукты можно заказывать. Твоя мама, кстати, живёт в двадцати минутах.
— Ты обиделась и уезжаешь.
— Я уезжаю на работу, за которую платят вдвое. Обиделась я в августе, это разные вещи.
Он сел, аккуратно, как его учили, через бок. Посмотрел на меня.
— Даш, а если я поговорю с матерью? По-настоящему. Скажу ей про теплицу, про деньги, про всё. Хочешь, я ей сейчас позвоню.
— Не хочу.
— Почему?
— Потому что ты будешь звонить не для того, чтобы это кончилось, а для того, чтобы я не уехала.
Он не стал спорить. Он вообще редко спорил, в этом и была вся история.
Уезжала я в воскресенье, поездом в 6:40. В субботу вечером в дверь позвонила Антонина Васильевна. Она пришла с двумя сумками — картошка, три банки огурцов, банка помидоров в собственном соку и кабачковая икра. Пашу к тому времени я уже сводила в поликлинику и купила ему пятикилограммовый мешок пельменей, чем сама над собой посмеялась.
— Вот, — сказала свекровь, ставя сумки в коридоре. — Ваша доля. Огурцы малосольные, помидоры сладкие, Оленька такие любит.
— Спасибо. Оставьте Паше, я уезжаю.
Она посмотрела на мой чемодан у стены.
— Надолго?
— До марта.
— В марте, значит, вернёшься? — она сказала это с интонацией, с которой обычно уточняют, точно ли покойник умер.
— Посмотрим.
— Он же тебя ждать будет.
— Пусть ждёт. Это его право.
Она поджала губы, зашла в комнату, минут десять говорила с Пашей про мази и про то, что зря он ту бабку не послушал. Потом вышла, обулась в коридоре, держась за стену, и уже с площадки, не оборачиваясь, сказала:
— Он у меня один сын.
— Я знаю, — сказала я и закрыла дверь.
Ночью Паша не спал. Я слышала, как он несколько раз вставал, ходил на кухню, пил воду. Часа в три он лёг рядом и сказал в темноту:
— Я в декабре отдам первые тридцать. У меня договор на две частные клиники по обслуживанию, там нормально платят.
— Хорошо.
— Даш. Ты меня не бросаешь?
Я долго не отвечала, потому что честный ответ был длиннее, чем ночь.
— Я не знаю, — сказала я. — Мне нужно четыре месяца, в которые никто не звонит мне в десять утра в субботу.
Он взял меня за руку и держал так, пока не заснул. Утром он хотел проводить меня на вокзал, но такси было в пять двадцать, а ему нельзя было сидеть в машине больше получаса, и мы оба это знали, и я сказала, чтобы он не вставал. Он всё равно встал и донёс чемодан до лифта — не поднимая, а катя по полу боком, смешно, как чемодан на выгуле.
В поезде я разложила ноутбук ещё до Кинеля, открыла обмеры «Зари» и написала подрядчику, что буду на площадке в понедельник к восьми.
