Оксана поставила на край стола горячую форму и на секунду задержала ладони над полотенцем. Кухня наполнилась ароматом запечённой курицы, чеснока и румяной картошки, и от этого обычная субботняя квартира стала похожа на дом из её детских воспоминаний, где отец возвращался со смены, мама доставала из буфета праздничные тарелки, а сама Оксана крутилась рядом, мешая всем под ногами. Сегодня отцу исполнялось шестьдесят, и он заранее попросил не собирать чужих людей. Сказал, что ему хватит своих: дочери, жены, зятя, тёплого стола и разговора без микрофонов и чужих тостов.
Оксана взяла отгул в МФЦ и с утра занималась только ужином. Она сделала салат с языком, тонкие блинчики с грибной начинкой, сельдь под свекольной шапкой, домашние пирожки с капустой и вишнёвый пирог, который отец просил каждый год, хотя каждый год делал вид, будто ему всё равно. В холодильнике стояла кастрюлька с морсом, на подоконнике остывал крем для пирога, на диване лежала выглаженная рубашка для Павла. Всё было продумано до мелочей, кроме одного: Павел опять не сумел удержать свою мать на расстоянии.
Он вышел из комнаты с телефоном в руке, постоял возле двери кухни и сделал такое лицо, каким обычно начинал разговоры, где Оксана должна была понять, войти в положение и уступить. Она заметила это сразу, потому что за семь лет брака научилась различать даже его молчание.
— Мамка с Ниной уже подъезжают, — произнёс он, не глядя прямо. — Они решили пораньше, чтобы помочь.
Оксана медленно закрыла холодильник. Приглашены они были к шести, после её родителей, чтобы все одновременно сели за стол. Раиса Семёновна никогда не помогала так, как это понимали обычные люди. Она проверяла кастрюли, переставляла блюда, отодвигала стулья, спрашивала, почему скатерть не новая, и непременно находила что-нибудь, из-за чего Оксана оказывалась хозяйкой второго сорта. Нина, младшая сестра Павла, помогала проще: открывала холодильник, ела с тарелок и говорила, что пока ищет себя.
— Мы договаривались на шесть, — сказала Оксана. — Папа едет с мамой, это его вечер.
— Ну они уже здесь почти, — Павел развёл руками. — Не оставлять же их внизу. И не начинай сразу, пожалуйста. Мама старается наладить отношения.
Оксана посмотрела на стол, где для отца уже стояла старая фарфоровая тарелка с синей каймой. Он любил именно её, потому что когда-то сам купил такой набор матери на премию. Оксана достала эту тарелку из верхней полки, вымыла, вытерла насухо и поставила перед самым удобным местом. Теперь это место первым увидит Раиса Семёновна и, скорее всего, сядет туда без спроса.
Свекровь вошла своим ключом. Павел отдал его ей год назад, когда они уезжали на пару дней к тётке Оксаны, и так ни разу не попросил вернуть. Раиса Семёновна сняла пальто прямо у двери гостиной, протянула его сыну и сразу прошла к столу, словно всю жизнь была здесь главной. Нина скользнула за ней, быстро оценила блюда и улыбнулась так, будто увидела не юбилейный стол, а бесплатную витрину.
— Ой, как богато, — сказала свекровь, проводя взглядом по салатникам. — Надо же, ради своих можно и расстараться. Жаль только, что горячее уже стоит, а гости ещё неизвестно когда придут.
— Они придут к шести, — ответила Оксана. — Мы ждём.
— Ждать можно, если человек не голодный, — отозвалась Нина и взяла с блюда пирожок. — Я с утра на ногах, между прочим. В салон ездила, там очередь была невозможная.
Оксана хотела попросить положить пирожок обратно, но Павел уже ушёл в прихожую вешать пальто матери. Раиса Семёновна села как раз на отцовское место и подвинула к себе тарелку с языком. Ела она аккуратно, почти незаметно, но каждое её движение стирало то, что Оксана с утра собирала по крупицам. Нина, не стесняясь, отрезала край пирога, объяснив, что начинку надо проверять до подачи, иначе потом будет поздно.
Через двадцать минут позвонила мама. В трубке слышались голоса и шорох улицы.
— Оксаночка, отец задержался на складе. Там документы не сходятся, без него смену не закрывают. Мы выедем, как только его отпустят. Ты не волнуйся, мы успеем.
Оксана сказала, что всё в порядке, хотя уже видела, как Нина тянется к блинчикам, а свекровь просит Павла принести ей нож поострее. Она положила телефон экраном вниз и на пару секунд упёрлась пальцами в край стола. Павел уже поставил перед матерью чистую тарелку, и Оксана поняла: если сейчас она начнёт спорить, её снова выставят мелочной и злой.
— Ну что сидим? — Раиса Семёновна разрезала первый кусок курицы. — Горячее остынет. Оксана, не делай такое лицо. Твой отец человек простой, он и разогретое съест, ничего с ним не случится.
Павел взял вилку. Он сделал это не сразу, словно давал жене время смириться, но всё-таки взял. Для Оксаны именно этот жест оказался тяжелее слов свекрови. Мать мужа могла быть резкой, Нина — наглой, но Павел знал, для кого она готовила этот стол. Знал, как отец помогал им с квартирой, как мать Оксаны после ремонта мыла окна, как родители привозили банки с соленьями и никогда не приходили с пустыми руками. И всё равно он сидел рядом с теми, кто делил чужой праздник на куски.
К шести на столе осталась пустая форма от горячего, две размазанные салатницы, несколько надкусанных пирожков и тонкая полоска пирога, которую Нина долго вертела вилкой, а потом всё же съела. Оксана стояла у раковины и мыла ножи, хотя чистоты от этого не прибавлялось. Ей нужно было занять руки, иначе она могла сказать вслух всё, что копилось годами: про ключи, про Нинины просьбы занять до понедельника, про Раисины звонки, про Павлову привычку прятаться за словом семья.
Родители пришли в половине седьмого. Отец был в сером костюме, который надевал только по особым случаям, и держал под мышкой кожаную папку. Мама несла букет хризантем и коробку с тортом из маленькой пекарни возле их дома. Они вошли весёлые, немного запыхавшиеся, готовые извиняться за задержку, но остановились у дверей гостиной. На столе перед ними были грязные тарелки, крошки, пустые блюда и три сытых человека, которым не хватило только такта подняться.
— Добрый вечер, — тихо сказала мама.
Раиса Семёновна откинулась на спинку стула и улыбнулась так, будто всё происходящее было забавным недоразумением.
— Ну наконец-то. Мы уже и ждать устали, и не рассчитали немного. Что ж вы так долго ехали? Молодые голодные, Нина тоже с утра без нормальной еды. Оксана сейчас что-нибудь найдёт.
Отец Оксаны посмотрел на дочь. Он не стал спрашивать при всех, но она увидела, как изменилось его лицо. Не от злости даже, а от понимания, что его девочка весь день старалась, а потом стояла рядом и смотрела, как её старания едят без него. Мама медленно положила букет на край дивана, потому что ставить его было некуда: стол был занят объедками и чужой невоспитанностью.
— Пап, мам, раздевайтесь, — сказала Оксана. — Ужин сейчас будет.
— Какой ещё ужин? — фыркнула Нина. — Мы же только поели.
— Вы поели, — спокойно ответила Оксана. — А мои родители приехали на юбилей.
Она взяла телефон. Павел сразу напрягся, потому что это было уже не привычное Оксанкино молчание, не попытка сгладить углы, не влажные глаза на кухне, после которых он мог обнять её и сказать, что мама у него такая, какая есть. Оксана открыла приложение кафе, где они однажды заказывали обед на работу, и стала выбирать блюда. Она не прятала экран. Три порции горячего, два салата, один набор для отца без острого, морс, три десерта. Когда оператор перезвонил, она ответила ровно.
— Да, заказ на три персоны. Адрес тот же. Приборы тоже на три.
Павел поднялся.
— Оксана, ты сейчас специально?
— Да, — сказала она. — Специально. Сегодня я специально кормлю тех, кого приглашала.
Раиса Семёновна вспыхнула.
— Ты хочешь сказать, мы тебе чужие?
— Сегодня вы сами выбрали, как себя вести.
Отец молча сел на диван и положил папку рядом. Раиса Семёновна заметила папку первой. Глаза у неё сделались внимательными, цепкими. Она давно знала от Павла, что родители Оксаны собираются помочь с ипотекой. Павел проболтался ей ещё неделю назад, когда мать жаловалась, что Нине нечем платить за курсы. Тогда Раиса Семёновна сказала сыну: если тесть с тёщей дают деньги, надо сразу закрывать часть кредита, чтобы семья крепче стояла. Под семьёй она, как обычно, понимала Павла и всех, кто стоял за его спиной.
— Сергей Андреевич, а вы с бумагами? — свекровь изменила тон, сделав его почти ласковым. — Павлик говорил, хотели молодым помочь. Вот это правильно. Мужчина должен чувствовать опору от родни жены.
Оксана медленно повернулась к мужу.
— Ты рассказал?
Павел отвёл глаза.
— Я просто поделился. Мама же не чужая.
— Конечно, не чужая, — подхватила Раиса Семёновна. — И раз уж все собрались, можно обсудить по-семейному. Деньги надо вносить на кредит сразу, без всяких отдельных условий. Квартира общая, сын здесь живёт, значит, и помощь общая.
Отец Оксаны погладил ладонью папку. Внутри лежали документы из банка и заявление на досрочный взнос. Он готовил подарок два месяца, хотел после ужина спокойно сказать, что часть долга они с матерью берут на себя. Не потому, что Павел просил, а потому, что видел: дочь устала тянуть дом, кредит и просьбы чужой родни.
— Я хотел сделать подарок дочери и зятю, — произнёс он. — Но подарки делают туда, где их принимают с уважением. А не туда, где мою жену встречают пустыми тарелками.
Раиса Семёновна поджала губы.
— То есть из-за еды вы передумали помогать семье?
Оксана подошла к отцу и взяла папку. Не вырвала, не спрятала, просто положила перед собой на стол между грязными салатницами и пустым блюдом. Этот плотный кожаный прямоугольник вдруг стал важнее всех слов. Павел смотрел на него так, будто видел не бумагу, а дверь, которая закрывается перед ним очень тихо.
— Пап, заявление не подписываем, — сказала Оксана. — Я завтра позвоню в банк и отменю взнос. Если ты всё ещё хочешь помочь, откроем отдельный счёт на моё имя.
А с ипотекой я разберусь сама, когда пойму, кто в этой квартире мне муж, а кто просто сын своей мамы.
Курьер позвонил в дверь через сорок минут. Оксана сама вышла на площадку, сама забрала два больших пакета, сама расставила контейнеры на убранном краю стола, потому что вторую половину так никто и не тронул. Она сдвинула грязные салатницы, вытерла клеёнку, положила приборы. Отцу поставила ту самую тарелку с синей каймой, вымыв её второй раз за вечер.
Раиса Семёновна наблюдала за этим стоя, скрестив руки.
— Ну хоть бы предложила по-человечески, — сказала она. — Нина, между прочим, тоже сладкое любит.
— Три десерта, — ответила Оксана. — Ровно три.
— Павлик, ты слышишь, как со мной разговаривают в твоём доме?
Павел стоял в проёме и держался за наличник, как будто ему могло стать плохо. Оксана видела: ему хотелось, чтобы кто-нибудь другой сейчас всё решил, желательно без него.
— Мам, поехали, — выговорил он наконец. — Правда, поздно уже.
— Ах, поздно. — Раиса Семёновна пошла в прихожую, но у двери обернулась. — Я к вам ещё приду, не переживай. У меня ключ есть.
— Ключ отдайте, пожалуйста, — сказала Оксана.
— Мне его сын дал.
— А квартира в ипотеке на нас двоих. Отдайте, Раиса Семёновна.
Свекровь достала связку, подержала на виду и опустила в карман пальто. Павел смотрел в пол. Нина, застёгивая сапог, хмыкнула:
— Из-за курицы весь дом на уши поставили.
Они ушли. В квартире стало тихо, но не спокойно. Мама Оксаны потихоньку собрала со стола объедки, отец сел на своё место, развернул салфетку и стал есть, как ест человек, который весь день не ел и не хочет портить дочери вечер. Он похвалил морс, сказал, что мясо неплохое, только пресное. Мама попыталась пошутить, что теперь у них юбилей в двух частях, как кино. Оксана резала торт из пекарни и чувствовала, что если сейчас поднимет глаза, то расплачется, а этого сегодня уже было бы слишком.
Павел вышел к столу через полчаса, сел на табуретку с краю и сказал:
— Сергей Андреевич, с днём рождения. Извините, что так вышло.
— Спасибо, Паша, — ответил отец и больше ничего не добавил.
Родителей проводили в десятом часу. В прихожей отец задержался, взял папку, покрутил в руках.
— Оксан, ты подумай спокойно. Я не в обиде, я просто не хочу, чтобы наши деньги ушли на чужие курсы.
— Я уже подумала.
Ночью Павел лёг и долго молчал, а потом сказал в потолок, что она унизила его мать при посторонних. Посторонними в его словах оказались родители Оксаны. Она ответила, что унизили сегодня не его мать. Он повернулся на бок и сказал, что не будет разговаривать, когда она в таком состоянии. К утру они оба делали вид, что просто устали.
В понедельник Оксана позвонила в банк и отменила заявление на досрочный взнос — точнее, отменять было нечего, потому что заявление отец так и не подписал. Она уточнила остаток: два миллиона сто восемьдесят тысяч, платёж тридцать четыре с копейками, из которых Павел переводил ей половину пятого числа. Через неделю отец сообщил, что открыл счёт на её имя и перевёл туда миллион двести — всё, что они с матерью собрали за годы, плюс деньги от проданного гаража.
Оксана не стала это скрывать. Вечером сказала прямо: деньги пришли, лежат на её счету, и пока лежат.
— То есть ты их держишь как дубину, — сказал Павел.
— Я их держу как деньги моих родителей.
— Мама права, ты всё считаешь. Кто чей, что чьё.
— Твоя мама считает лучше меня.
Нина позвонила в пятницу и попросила тридцать тысяч до конца месяца, объяснив, что за курсы надо внести сразу, иначе место отдадут. Оксана сказала, что не даст. Нина сказала «ясно» таким голосом, что было понятно: пересказывать матери она будет другими словами.
А четырнадцатого числа Оксане пришло сообщение из банка о просрочке. Она сначала решила, что это спам, потом открыла приложение и увидела: пятого списания не хватило, автоплатёж прошёл частично, набежала пеня. Своих денег она внесла ровно столько, сколько всегда. Павел не перевёл ничего.
Она позвонила ему на работу, он не взял. Приехал в восемь, разулся, прошёл на кухню и открыл холодильник, как будто в этом холодильнике было спасение.
— Ты не заплатил за ипотеку.
— Заплачу. Двадцатого получка.
— У нас просрочка. В моей кредитной истории теперь просрочка.
— Ну не отберут же квартиру из-за одного месяца.
— Где твои деньги, Паша?
Он закрыл холодильник и сел. Долго тёр пальцем какое-то пятно на столе, потом сказал, что взял кредит. Четыреста пятьдесят тысяч, на два года, под свою зарплату. Двести отдал Нине на курсы и на закрытие её кредитки, остальное — матери, у неё долг за замену труб и за окна, и она уже год просит.
— Первый платёж по кредиту как раз пятого, — объяснил он. — Я думал, ты внесёшь отцовские, платёж по ипотеке упадёт тысяч до двенадцати, и мы легко всё вытянем. Я же не себе взял.
— Ты рассчитывал на деньги моего отца, когда брал кредит на свою мать.
— Я рассчитывал на семью.
Она встала, чтобы не сказать лишнего, и вышла в комнату. За семь лет она много раз уходила в эту комнату и много раз возвращалась. В тот вечер она не вернулась: постелила себе на диване и заснула только к трём, считая в голове не обиды, а цифры.
Утром в субботу Оксана поехала в отделение банка, к менеджеру, который вёл их договор. Разговор был скучный и очень полезный. Менеджер объяснила, что вывести созаёмщика можно, но банк смотрит на доход остающегося и на остаток долга, и что при её зарплате и таком остатке одобрения, скорее всего, не будет. А вот если остаток станет меньше миллиона, шансы хорошие. Второй вариант — продавать квартиру, гасить долг и делить остаток, но продажа ипотечной квартиры дело долгое и с торгом.
— Согласие второго собственника нужно в обоих случаях, — сказала менеджер.
Оксана вышла на улицу и позвонила отцу. Сказала не «помоги», а «я решила». Отец выслушал, помолчал и ответил, что деньги её, распоряжаться ей.
Павлу она изложила это в воскресенье, за завтраком, спокойно, как в МФЦ объясняют человеку про недостающую справку. Она гасит долг до девятисот тысяч. Он выходит из договора и из собственности. Она выплачивает ему компенсацию его доли — по её подсчётам, около девятисот, — и он этими деньгами закрывает свой кредит и живёт, как хочет.
— Ты предлагаешь мне уйти из своей квартиры за деньги, — сказал Павел.
— Я предлагаю тебе деньги за твою половину.
— А я не хочу деньги. Я хочу жить в своей квартире с женой.
— Тогда возьми телефон, позвони матери и скажи, что кредит вы будете гасить без меня и без моих родителей.
Он не позвонил. Вместо этого мать приехала сама, в среду, и открыла дверь своим ключом.
Оксана вернулась с работы в половине седьмого и услышала в квартире голоса. На кухне сидела Раиса Семёновна, а на полу у балкона стояли четыре сумки и коробка с посудой. В коридоре стоял пылесос, не их.
— У Нины сверху залили, — объявила свекровь. — Всё намокло, а вещи девать некуда. Я подумала, у вас балкон свободный, а в маленькой комнате всё равно один хлам.
— Вы подумали, — повторила Оксана.
— А что, я в чужую квартиру пришла? Сын мой здесь живёт.
Оксана прошла в маленькую комнату. Её коробки с зимними вещами были сдвинуты к стене, шкаф раскрыт, вешалки с её платьями лежали на подоконнике, потому что место понадобилось Нининым.
— Забирайте сумки и уезжайте.
— Павлик приедет, и разберёмся.
— Павлик тут ничего не решает второй месяц.
Свекровь встала. Она была ниже Оксаны на голову и умела от этого становиться только громче.
— Ты его выживаешь. Думаешь, я не вижу? Папочка деньжат подкинул, и ты сразу барыня. А сын мой на тебя семь лет пахал.
— Ваш сын взял кредит и отдал его вам.
— Мне? Мне на трубы! У меня труба текла, я по колено в воде стояла!
Разговор шёл минут двадцать и никуда не привёл. Сумки Оксана вынесла на площадку сама, по одной, а Раиса Семёновна стояла в дверях и говорила, что вызовет полицию, потому что здесь её имущество. Полицию она не вызвала. Забрала сумки к лифту, дождалась Павла, который приехал через час, и они увезли всё обратно.
На следующий день после работы Оксана вызвала слесаря и поменяла замок. Стоило это четыре тысячи двести, ждать пришлось до девяти вечера, и всё время, пока мужчина сверлил и ставил новую личину, она сидела на табуретке в прихожей и отвечала на сообщения Павла. Он писал, что она сошла с ума. Что мать всю жизнь ему помогала. Что мокрые вещи Нины не преступление. Потом позвонил и сказал, что ночевать будет у матери.
Он ночевал там девять дней. Приезжал за рубашками, забрал бритву и ноутбук, один раз остался на ужин и говорил о работе, о том, что у них на складе меняют начальника смены. Оксана ела и слушала. Ей не хотелось скандалить, ей хотелось понять, сколько ещё она будет ждать одного его поступка: чтобы он один раз, без её просьбы, сказал матери «нет».
В воскресенье приехала Нина. Одна, с пирожными.
— Ты не думай, я не за деньгами, — сказала она с порога. — Хотя за деньгами тоже.
Она сидела на кухне, ела пирожные и говорила неожиданно честно. Что курсы она уже забросила, потому что там надо каждый день, а у неё режим не тот. Что двести тысяч почти кончились. Что мать давно всем говорит: квартира — Павликова, потому что ипотеку они с отцом Павла помогли начать — и Оксана вспомнила, что помощь эта была сто пятьдесят тысяч на технику, и та техника до сих пор стояла на кухне.
— Кредит вообще мама придумала, — сказала Нина, слизывая крем с пальца. — Она ему говорила: возьми, потом тестевыми закроешь. Ты не обижайся, я как есть говорю.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Затем, что ты, может, мне двадцатку дашь. Я тебе полезная.
Оксана не дала. Нина не обиделась, взяла последнее пирожное с собой и в дверях добавила, что Павлик собирается продавать машину и уже кому-то показывал.
Машина была «солярис», куплен четыре года назад: восемьсот тысяч, из которых триста дала Оксана со своих премий и подработки, а сто — её родители. Оформлена была на Павла, потому что он ездил и потому что тогда никто ни о чём таком не думал.
Она позвонила ему сразу.
— Ты продаёшь машину?
— Мне надо кредит закрывать, — ответил он не сразу. — Ты же не даёшь.
— Половина этой машины моя.
— Она на мне. И покупал её я.
— Паша.
— Оксана, ну а что делать? Мне пятого платить восемнадцать тысяч, ещё ипотека, ещё я у матери живу.
— Ты живёшь у матери, потому что сам туда уехал.
Он бросил трубку первым — за семь лет впервые.
Машину он продал за шестьсот сорок. Оксана узнала об этом в четверг, когда вышла утром и увидела под окнами пустое место, а через два дня Павел приехал на автобусе, с рюкзаком, и сказал, что кредит закрыл, а остаток отдал матери — она вернула аванс за окна, который брала в долг у соседки. Оксана слушала и думала о том, что он рассказывает всё это в лицо, спокойно, как о починенном кране.
— То есть моих трёхсот тысяч больше нет.
— Я тебе верну. Постепенно.
— Ты уже вернул. Пирожками Нины.
— Вот не надо так.
Мама Оксаны приехала в субботу, привезла картошку и вымыла окно на кухне, хотя её никто не просил. Потом села и сказала то, чего Оксана от неё не ждала.
— Оксан, а ты не торопишься? Семь лет всё-таки. Паша не пьёт, не бьёт, работает. Мать у него такая, ну и что, она не вечная.
— Мам.
— Ты одна останешься. В тридцать три одна, с ипотекой.
— Я и сейчас одна, с ипотекой.
— Отец говорит, что деньги твои, а я тебе как мать говорю: не рви. Простить можно.
Оксана поставила чашку и сказала, что деньги, которые они собирали двадцать лет, ушли бы Нине на кредитку и Раисе Семёновне на окна, и что мать это знает. Мама заплакала, вытирая руки о фартук, и сказала, что просто боится за неё. Они не поссорились, но неделю потом почти не разговаривали, а отец в этот разговор не вмешивался вообще — только один раз позвонил и спросил, нужен ли ей юрист. Юриста он нашёл сам, через знакомого с бывшей работы, и заплатил за консультацию, не сказав.
Юрист, женщина с усталым голосом и калькулятором, разложила всё за час. Раздел совместного имущества, соглашение у нотариуса, компенсация за долю, отдельно — расписка по машине, потому что машина тоже совместно нажитое и её продажа без согласия супруги оспаривается, хоть и муторно. Оксана посчитала: с учётом машины Павлу выходило не девятьсот, а шестьсот с небольшим. Юрист сказала, что можно и в суд, и тогда получится примерно то же, только через полгода и с нервами.
Она принесла эти бумаги Павлу в его собственную кухню — вернее, в кухню его матери, потому что он не хотел приезжать. Раиса Семёновна сидела тут же и вставляла слово в каждую фразу.
— Шестьсот? Да ты смеёшься. Квартира больше пяти стоит.
— Квартира в долгу на два миллиона.
— Пусть тогда продаёт! — Раиса Семёновна повернулась к сыну. — Слышишь, Павлик? Пусть продаёт, и делите по-честному. Пойдёте на съём, потом купите своё.
— Мам, погоди.
— Чего погоди? Ты в этой квартире семь лет живёшь.
Павел сидел, положив руки на стол, и Оксана вдруг увидела, какой он уставший. Не притворно, а по-настоящему: серое лицо, воротник растянут, ногти обкусаны, как в первый год их знакомства, когда его сокращали с завода.
— Я подумаю до конца недели, — сказал он.
— Хорошо.
В пятницу он приехал сам. Не с бумагами и не с решением, а с пакетом мандаринов, потому что она когда-то их любила. Сидел в прихожей, не разуваясь, и говорил, что скучает, что мать его достала, что Нина опять что-то придумала, что он готов вернуться и всё начать нормально. Что ключ у матери он забрал. Он действительно достал ключ и положил на полку в прихожей.
— Ключ от старого замка, — сказала Оксана.
— Ну да. — Он усмехнулся. — Но я забрал.
Она держала мандарины в руках и понимала, что могла бы сейчас сказать «оставайся», и он бы остался, и полгода было бы хорошо, а потом мать заболела бы, или у Нины залило, или срочно понадобилось бы двести тысяч, и всё повторилось бы, только денег на счету у неё уже не будет.
— Паша, а если твоя мать завтра попросит триста? Что ты сделаешь?
— Ну как я скажу ей нет.
— Вот. Ты даже не соврал.
Он посидел ещё немного, потом обулся до конца и ушёл. Мандарины остались.
Соглашение подписали двадцать шестого декабря, у нотариуса на Кирова, в очереди перед семьёй, которая делила дачу. Павел пришёл один, побритый, в чужом на вид пиджаке. Расписался, забрал свой экземпляр, спросил, когда деньги. Оксана перевела ему шестьсот двадцать тысяч в тот же день, из отцовских, со своего счёта. Остальные пятьсот восемьдесят внесла в банк на следующей неделе, и остаток по ипотеке стал восемьсот девяносто. Через месяц банк вывел Павла из договора и одобрил новый график: пятнадцать тысяч четыреста в месяц, тринадцать лет. Оксана распечатала этот график и отвезла отцу — он посмотрел, кивнул и сказал, что тринадцать лет это ничего, он вот двадцать два года на одном складе.
Заявление на развод она подала в январе. Павел не приходил на заседание, написал в сообщении: «Я не против, только не надо было вот так». Раиса Семёновна позвонила один раз, вечером, и говорила восемь минут, из которых Оксана слушала первые две: что она разрушила семью из-за куриной ноги, что сын у неё теперь без квартиры и без машины, что бог всё видит. Оксана дослушала до «бог» и сказала, что окна у них хорошие получились, и положила трубку.
В феврале Павел приехал за зимними вещами. Оксана заранее сложила их в две коробки: куртка, ботинки, свитера, лыжи с антресолей он забрать не смог, обещал позже. Он стоял в прихожей и смотрел, как она заклеивает коробку скотчем.
— Ты правда меня разлюбила?
— Я не знаю, Паша. Я просто больше не могу тебя ждать.
— Мать говорит, ты всегда такая была.
— Возможно.
У него зазвонил телефон. Он глянул на экран, вышел с трубкой на площадку и заговорил там тише, чем обычно: «Мам, я занят. Мам, я потом». Оксана вынесла ему обе коробки, поставила у лифта и вернулась в квартиру. Дверь она заперла на два оборота, а потом принесла стул и полезла на антресоли — снимать лыжи, чтобы они не мешали, когда она наконец разберёт эту комнату под себя.
