После утреннего скандала с мужем я вернулась вечером с работы и застала свекровь за тем, что она сдирала обои в моей квартире. «Илюша сказал, что вы разводитесь!» — заявила она. Я посмотрела на пустую комнату и спросила: «Тогда объясните, куда вы вывезли мою мебель?» А потом рассмеялась и добавила…
Причиной нашей утренней ссоры стала обычная кухонная губка. Но Илья разозлился так, будто я специально его унизила. Он бросил рубашку на кресло и заявил, что расторгнуть наш брак намного легче, чем научиться договариваться друг с другом. Через минуту муж уже хлопнул входной дверью. Я не стала его догонять и поехала на работу, надеясь, что к вечеру он успокоится.
Я вернулась довольно поздно. Ещё на лестничной площадке услышала странный грохот, а из квартиры доносился резкий звук рвущегося материала. Утром замок был закрыт на два оборота, но теперь ключ почти свободно проворачивался внутри.
В прихожей всё было испачкано: коврик был покрыт следами обуви, а воздух наполняли пыль и запах штукатурки. Войдя в гостиную, я не сразу поверила своим глазам. На месте дивана осталось пустое пространство, телевизор исчез, а вместе с ним — вся дорогая мебель.
В центре разгромленной комнаты стояла свекровь, забравшись на перевёрнутое ведро. Вместо головного убора она сложила газету, а в руке держала широкий шпатель. С невероятной злостью женщина подцепляла края обоев и отрывала от стен большие куски полотна.
Увидев меня, она на секунду замерла, но быстро взяла себя в руки и высокомерно подняла голову.
— Илюша сообщил, что вы решили развестись, — сказала свекровь. — Поэтому я заранее забираю имущество своего сына.
Не дав ей продолжить, я спросила, где сейчас находится мебель, которую она вывезла из моей квартиры. Свекровь без малейшего стыда ответила, что всё уже отвезли на дачу.
Я медленно осмотрела голые стены, пустую гостиную и шпатель в её руке.
Затем, совершенно неожиданно для свекрови, громко рассмеялась, подошла к ней ближе и сказала:
— Нина Сергеевна, а обои вы тоже на дачу повезёте? Свернёте рулончиком и в багажник? Их ведь, между прочим, Илюша клеил. Своими руками. Значит, тоже его имущество.
Она моргнула, и шпатель в её руке опустился. Я сама не понимала, почему смеюсь. Наверное, иначе пришлось бы закричать, а кричать на пожилую женщину, которая стоит на ведре в газетной треуголке, было как-то совсем нелепо. Ведро, кстати, было моё. Я в нём мыла полы.
— Ты не ёрничай, — сказала свекровь и осторожно слезла на пол. — Обои старые, их всё равно переклеивать. Я этот цветочек с самого начала терпеть не могла, как в поликлинике. А мебель Илюша покупал, он тут три года всё в дом нёс. Я не позволю, чтобы мой сын ушёл отсюда с одной сумкой.
Обои мы клеили позапрошлым летом, и она тогда действительно приезжала. Привезла котлеты в кастрюльке, обмотанной полотенцем, постояла в дверях, сказала про поликлинику и уехала. Илья потом весь вечер ходил надутый, а я его утешала и говорила, что цветочек нормальный. Теперь этот цветочек валялся на полу длинными бумажными языками, и пыль от штукатурки оседала на них, как мука.
— Как вы вошли? — спросила я.
— Ключом, — ответила она так, будто я спросила, как она дышит.
Тут я вспомнила. Два года назад мы ездили в Турцию, и я сама дала ей запасной ключ, чтобы поливала фикус. Фикус потом всё равно засох, а ключ так ко мне и не вернулся. Мне тогда было неловко его просить, словно я её в чём-то подозреваю.
Я поставила сумку на подоконник, потому что ставить её больше было некуда, и набрала Илью. Он не взял трубку. Не взял и во второй раз. Свекровь стояла рядом, стряхивала с кофты белую пыль и смотрела на меня с каким-то торжеством: видишь, мол, он с тобой даже разговаривать не хочет. На третий раз он всё-таки ответил. Где-то сзади играло радио и что-то звякало, и я поняла, что он у Дениса в гараже.
— Чего? — спросил он устало.
— Твоя мама у нас. Сдирает обои. Дивана нет, телевизора нет, кресла нет. Всё на даче.
Он долго молчал. Так долго, что я решила, будто связь оборвалась.
— В смысле — на даче?
— Спроси у неё сам.
Я протянула телефон свекрови. Она взяла его двумя пальцами, как что-то горячее, и сразу заговорила ласковым голосом, которым всегда с ним разговаривала:
— Илюша, всё в порядке, я всё сделала, как ты сказал…
Дальше я слышала только, как в трубке что-то громко гудит, слов было не разобрать. У свекрови медленно менялось лицо. Сначала оно стало растерянным, потом обиженным, а потом упрямым.
— А что ты мне тогда звонил? — сказала она уже без всякой ласки. — Ты же сам сказал: развожусь, там у меня ничего своего, губку даже положить нельзя, куда хочу. Я что, должна была сидеть и ждать, пока она тебя голым на улицу выставит?.. Да не кричи ты на мать!
Вот так я и узнала, что утром, после того как хлопнул дверью, мой муж первым делом позвонил маме. И что губка, из-за которой всё началось, была для него вовсе не губкой.
Спорили мы, честно сказать, не впервые. Илья всегда бросал мокрую губку на дно раковины, она там лежала, кисла, пахла, и я из раза в раз перекладывала её на край. Иногда молча, иногда нет. В то утро я сказала: «Илья, ну сколько можно, ты как маленький». Ничего страшнее я не говорила. Но он побелел, швырнул рубашку на кресло и сказал про развод. Видимо, это «как маленький» он слышал от меня чаще, чем я замечала.
Свекровь вернула мне телефон, не глядя.
— Едет, — коротко сказала она.
Ждали мы его минут сорок. Свекровь сначала пыталась продолжить работу, но я молча забрала у неё шпатель и положила его себе в сумку. Она фыркнула, сняла газету с головы, аккуратно сложила вчетверо и села на ведро, раз уж стульев не осталось. Я ушла в спальню. Туда она, к счастью, не добралась: кровать стояла на месте, шкаф тоже. Видимо, у грузчиков кончилось время или у неё деньги. Я села на край кровати и впервые за вечер почувствовала, как у меня трясутся руки. Не от злости даже, а от какого-то противного ощущения, будто в мою жизнь зашли в уличной обуви и потоптались.
Илья приехал злой и растрёпанный, в рабочей куртке. В прихожей он остановился, посмотрел на затоптанный коврик, потом прошёл в гостиную и долго стоял посреди неё, как человек, у которого угнали машину прямо от подъезда.
— Мам, — сказал он наконец. — Ты нормальная вообще?
— Я ради тебя…
— Я сказал, что мы, может, разведёмся! Может!
— Утром ты сказал без «может», — заметила я из дверей спальни.
Он обернулся ко мне, и я увидела, что ему стыдно. Не передо мной, а вообще стыдно, всем телом, как бывает у мальчишки, когда мама при одноклассниках вытирает ему нос. Этот стыд он тут же начал превращать в злость, только не знал ещё, на кого её направить.
— Кресло, кстати, тоже уехало, — сказала я. — Вместе с твоей рубашкой. Ты её на нём оставил.
Он вдруг коротко хохотнул, нервно, совсем не весело. И я тоже. Свекровь посмотрела на нас обоих с подозрением, как будто мы сговорились.
Смеяться долго я не стала. Я сказала спокойно, насколько получилось, что всё должно вернуться завтра. Телевизор я покупала за полгода до свадьбы, чек до сих пор лежит у меня в почте. Диван мы брали вместе, но в рассрочку на мою карту, и мне ещё семь месяцев за него платить. Если завтра к вечеру вещей не будет на месте, я напишу заявление. Делить совместно нажитое имущество, если уж до этого дойдёт, будем через суд, а не через Нину Сергеевну и двух грузчиков.
— Сына родного в полицию? — ахнула свекровь.
— Не сына. Вас, — сказала я. — Ключ, пожалуйста.
Она долго копалась в сумке, хотя ключ, я уверена, лежал на самом верху. Потом положила его мне на ладонь так, будто отдавала последнее. Илья смотрел в пол.
— Я её домой отвезу, — сказал он. — И это… я у мамы сегодня переночую. Так, наверное, правильнее.
Я кивнула. Мне и самой не хотелось, чтобы он оставался. Я не знала, что ему говорить и что делать с его лицом, на котором стыд мешался с обидой.
Когда они ушли, я заперла дверь на два оборота, потом подумала и закрыла ещё на задвижку. Прошлась по квартире. В гостиной на стене, где раньше висел телевизор, остались четыре дырки от кронштейна и светлый прямоугольник. На кухне, на дне раковины, лежала губка. Та самая, утренняя, уже подсохшая и твёрдая. Я постояла над ней, потом зачем-то оставила её как есть и пошла спать.
Утром была суббота. Илья позвонил в половине девятого и сказал, что Денис даёт «Газель», к одиннадцати они поедут на дачу.
— Я с вами, — сказала я.
— Зачем? — Он явно растерялся. — Мы сами всё привезём.
— Хочу посмотреть, что осталось от моего дивана.
Он помолчал и сказал, что заедет.
Денис всю дорогу говорил про карбюратор и про цены на бензин, и я была ему за это благодарна. Илья сидел между нами и молчал. Один раз, на повороте, он придержал меня за локоть, чтобы я не стукнулась о дверь, и тут же убрал руку, будто обжёгся.
Дача у свекрови в садовом товариществе под Чеховом: шесть соток, домик в две комнаты, веранда и баня, которую свёкор строит лет десять. Свекровь уехала туда первой электричкой, чтобы, как она потом сказала, «проконтролировать». Встретила нас у калитки в резиновых сапогах и с таким видом, словно это мы к ней без спросу явились.
Диван стоял на веранде, укрытый полиэтиленом. Я сдёрнула плёнку и увидела, что на боковине распорота обивка — сантиметров пятнадцать, ровно по шву, видимо, зацепили о косяк, когда выносили. Кресло стояло в комнате, и на нём, сложенная аккуратнее, чем когда-либо складывал её Илья, лежала его рубашка. А мой телевизор висел на стене напротив кровати, и по нему шёл футбол.
Перед телевизором сидел Виктор Палыч, мой свёкор, в трениках и кепке. Увидев нас, он вскочил, выключил звук и стал виновато тереть ладони о колени.
— Здравствуй, Оленька. Я ей говорил, — сказал он мне вполголоса. — Я говорил: Нина, не лезь. Но ты ж её знаешь.
— А кронштейн тоже вы вешали, Виктор Палыч?
Он покраснел до ушей.
— Ну а чего ему на полу стоять, — пробормотал он. — Экран, это… хрупкий.
Я не выдержала и опять рассмеялась. Свёкор посмотрел на меня с облегчением, и мне стало его по-своему жалко. Тридцать с лишним лет он прожил рядом с женщиной, которая всё решает за всех, и научился в этом устраиваться. Вчера, пока она воевала за имущество сына, он, видимо, тихо радовался, что на даче наконец будет нормальный телевизор. Мне не хотелось на него злиться. Я сказала только, что кронштейн пусть снимает сам, раз сам вешал.
Пока мужчины носили вещи, свекровь позвала меня на кухню. Я пошла, хотя и не собиралась с ней разговаривать. Кухня на даче крохотная, с клеёнкой в вишенках и электроплиткой. Она поставила чайник, хотя чаю я не просила, и встала ко мне спиной.
— Шов я сама зашью, — сказала она, не оборачиваясь. — У меня нитки есть мебельные.
— Не надо. Я в ателье отдам.
— Как хочешь. — Она помолчала. — Ты думаешь, я тебя ненавижу. А я не ненавижу. Я просто вижу, как он у тебя живёт. Как квартирант. Обои — твои, кастрюли — твои, губка — и та не так лежит. Он мне вчера звонил, так у него голос был, как в седьмом классе, когда его из секции выгнали. Я, может, и перегнула. Но я мать.
Мне очень хотелось ответить ей что-нибудь такое, после чего ей стало бы стыдно. Что квартирант не платит ипотеку, а я плачу. Что её сын за три года так и не повесил в ванной полку, которую сам же купил. Что «как маленький» я говорю потому, что устаю. Но я вдруг подумала, что про квартиранта она, может быть, не совсем неправа. Квартиру я купила за два года до того, как познакомилась с Ильёй, и обставляла её, как хотела. Он въехал с двумя сумками и ноутбуком. И когда он однажды предложил поставить в гостиной большой угловой диван, я сказала, что угловой убьёт пространство, и мы взяли мой вариант. Тогда мне казалось, что это ерунда.
— Перегнули, Нина Сергеевна, — сказала я. — Сильно.
Больше я ничего не сказала. Она кивнула, налила мне чаю, и я его выпила, потому что в горле пересохло от пыли и от всего этого.
Обратно Денис ехал медленно: в кузове громыхал телевизор, завёрнутый в одеяло. Илья всю дорогу смотрел в окно, а у самого МКАДа вдруг сказал, не поворачиваясь:
— Я ей позвонил, потому что больше некому было. Денису же не скажешь такое. Сказал, что надоело, что я у тебя там никто, что даже табуретки своей нет.
— Табуретка как раз твоя, — ответила я. — Ты её с работы притащил, когда у вас офис переезжал. Она одна у нас в квартире скрипит.
Денис фыркнул и сделал вид, что закашлялся. Илья тоже не удержался от улыбки, но тут же опять посерьёзнел.
— Я не про табуретку, Оль.
— Я поняла, что не про табуретку.
Дома мы втроём занесли всё на место. Диван встал в свой угол, кресло — к окну, телевизор я попросила пока прислонить к стене, вешать его в комнате с ободранными обоями было бессмысленно. Денис отказался от ужина и уехал. Илья стоял в прихожей со своей сумкой, в которой лежала рубашка с дачи, и не разувался.
— Мне остаться или… — спросил он.
Я честно не знала. Злость, которая вчера держала меня на ногах, за день куда-то делась, а вместо неё осталась усталость и вот это неприятное понимание про угловой диван.
— Оставайся сегодня, — сказала я. — А дальше не знаю.
Он остался. Спали мы на одной кровати, но как соседи в поезде, каждый на своём краю. Ночью я слышала, как он встал и долго возился на кухне. Утром губка лежала на краю раковины. Сухая, отжатая, ровненько. Я ничего не сказала, и он тоже.
Всю следующую неделю мы жили осторожно, как после болезни. Разговаривали в основном о делах. Он отвёз диван в ателье на Профсоюзной и сам заплатил за ремонт, три с половиной тысячи. Я не стала отказываться. В среду позвонила свекровь, спросила, как дела. Я сказала: «Нормально». Она ответила, что обои всё равно надо было переклеивать, и положила трубку. Это было, кажется, самое близкое к извинению, на что она способна. Свёкор потом прислал Илье сообщение: «Кронштейн у меня, заберёте?» Мы не стали забирать, у нас был старый.
А в пятницу вечером я сама предложила поехать в строительный.
— За обоями? — уточнил Илья, будто были варианты.
— За обоями. Выбираешь ты.
Он посмотрел на меня так, словно я предложила ему прыгнуть с парашютом.
— Я ж в них не разбираюсь.
— Я тоже не разбиралась, когда цветочек выбирала.
В магазине он ходил вдоль стеллажей минут сорок. Трогал рулоны, читал этикетки, отходил подальше, щурился. Я держалась сзади и молчала, хотя мне это давалось с трудом. Два раза я чуть не сказала «только не этот», и оба раза прикусила язык. В конце концов он остановился у серых обоев в узкую белую полоску. Мне они не понравились сразу. В них было что-то казённое, как в приёмной у нотариуса.
— Вот эти, — сказал он и посмотрел на меня с вызовом, будто ждал, что я начну спорить.
— Берём, — сказала я.
Клеили мы их в воскресенье. Сначала долго отдирали то, что не успела содрать свекровь, и Илья, отковыривая очередной клочок цветочка, вдруг сказал: «А ведь мама вчера полдня на это потратила, бедная». Я засмеялась, и он тоже. Потом шпаклевали дырки от кронштейна, разводили клей в том самом ведре, ругались из-за того, с какой стены начинать. Он хотел от окна, я от двери. Начали от окна.
Ближе к вечеру позвонила свекровь. Руки у Ильи были в клею, так что он попросил меня включить громкую связь.
— Ну что, клеите? — спросила она. — Какие взяли-то?
— Серые, в полоску, — ответил Илья. — Я выбирал.
— В полоску? — В трубке повисла пауза. — Илюша, да полоска же комнату сужает! Это все знают! Оля, ты куда смотрела?
Я стояла на табуретке, на той самой, скрипучей, и держала за верхний край следующий лист. Полоса и правда сужала комнату. Я это видела ещё в магазине и видела теперь, когда на стене висели уже три листа. Впервые за всё время нашего знакомства я была согласна со свекровью полностью, до последнего слова.
— Мне нравится, Нина Сергеевна, — сказала я и прижала лист к стене, а Илья снизу провёл по нему валиком, выгоняя пузыри.
