Мне шестьдесят восемь, я живу во Владимире одна. Каждую субботу сын Артём приезжал с женой Кристиной и двумя детьми. Сначала невестка принесла одну корзину белья: «Людмила Павловна, закинете вместе со своим?» Я согласилась.
Через месяц корзин стало три. Потом четыре.
Я стирала, сушила, гладила и складывала их вещи, пока однажды не сказала:
— Кристина, я вам помогаю, но я не бесплатная прачечная.
Она усмехнулась:
— Вы всё равно дома сидите.
Артём промолчал, опустив глаза в тарелку.
В следующие выходные Кристина привезла четыре огромных мешка. Я молча отнесла их в ванную и начала сортировать.
И вдруг замерла. Среди её вещей лежали дорогие мужские брюки, несколько рубашек чужого размера и белая сорочка с биркой химчистки. На внутренней стороне воротника было вышито:
«И. В. Корнеев».
Я знала эту фамилию.
Так звали начальника моего сына. Игорь Валентинович Корнеев, хозяин сети мебельных салонов. Артём шестой год возил его на чёрной «Камри». Он про него рассказывал много: что тот не курит и другим в машине не даёт, что слушает аудиокниги про войну и что рубашки меняет по две в день. «Мам, представляешь, он в обед переодевается. У него в офисе шкаф, там рубашки висят, как в магазине».
Теперь одна такая рубашка лежала у меня на коленях.
Я сидела на краю ванны и думала. Сначала, конечно, подумала самое плохое, как любая мать. Но белья было четыре мешка, а не одна рубашка. Я перебрала их все. Брюки трёх размеров. Детские вещи, только не наших, у наших таких курточек нет. Комплект постельного белья в мелкий голубой цветочек, сатиновый, хороший. Женская блузка с жёлтым пятном под мышкой. Скатерть со следами вина. Столько мужчин сразу у Кристины быть не могло, у неё на одного-то Артёма сил не хватало.
В кармане корнеевских брюк лежал сложенный чек из «Пятёрочки». С обратной стороны Кристининым почерком, круглым, с хвостиками, было написано:
«Корнеев — руб. 7×200, брюки 2×250 = 1900. Седова — пост. 2 компл. ×400 = 800. Минина — мешок 600 + глажка 500. Лапшина — дет. 700».
Внизу итог, обведённый два раза: «5 400 + наши».
«Наши» — это, значит, их собственное. Его я стирала бесплатно и с удовольствием, внукам не жалко.
Я долго смотрела на этот чек. Потом встала, пошла на кухню, достала из ящика квитанции за воду. Я их храню, у меня папка. Весной я ещё удивлялась, что за горячую воду стали насчитывать почти вдвое больше. Думала, тарифы подняли или счётчик барахлит. Даже вызывала мастера из управляющей компании, он посмотрел и сказал: «Бабуля, счётчик в порядке, вы просто много льёте». Я тогда на него обиделась. А он был прав. Я много лила, и стиральная машина у меня работала через день.
Посчитала я быстро. Я сорок лет в бухгалтерии на тракторном заводе проработала, цифры меня не пугают. Если пять с половиной тысяч в неделю, то в месяц двадцать с лишним. Моя пенсия двадцать три. Мешков стало четыре примерно с марта, а сейчас октябрь.
Я положила чек обратно в карман брюк. Сама не знаю зачем. Наверное, чтобы ничего не трогать, пока не решу.
А потом всё постирала. Вот этого я себе потом долго объяснить не могла. Злилась, плакала, а машину всё равно загружала по цветам, как положено: белое отдельно, тёмное отдельно, корнеевские рубашки на деликатный режим, воротники заранее натёрла хозяйственным мылом. Не умею я отдать вещь недостиранной. Мама так меня воспитала: раз взяла в руки, делай хорошо. Седовское постельное я сушила на балконе, хотя уже холодало, и запах от него был такой, что я его даже понюхала, когда снимала. Сатин хорошо пахнет с мороза.
Рубашки Корнеева я гладила в пятницу вечером под сериал. Семь штук. Сначала воротник с изнанки, потом с лица, потом манжеты, кокетку, рукава, спинку и полочки. На белой сорочке вышитые буквы «И. В. Корнеев» прогладила через марлю, чтобы нитки не блестели. Я на них смотрела и думала: интересно, а он знает, что ему гладит шестидесятивосьмилетняя пенсионерка с больными руками? Знает, что за каждую рубашку платит двести рублей, а мне из этих денег не достаётся ничего?
Правое запястье к ночи распухло. Оно у меня давно болит, врач в поликлинике сказала, что это тендовагинит и что руки надо беречь. Я обычно мажу его гелем и обматываю эластичным бинтом. Так и сделала.
В субботу они приехали, как всегда, к часу. Кристина зашла первая с пустыми сумками, чтобы забрать чистое, за ней Соня с Мишей, последним Артём с пакетом из «Ленты». Он всегда привозит мне продукты, это у нас давно заведено: курица, сыр, бананы для внуков. Раньше я этому радовалась.
— Ой, Людмила Павловна, у вас так пахнет, — сказала Кристина. — Борщ?
— Борщ.
Я накормила их. Соня рассказывала про олимпиаду по математике, Миша ронял ложку. Кристина, как обычно, сидела в телефоне и время от времени что-то печатала, быстро, двумя большими пальцами. Раньше я думала, что она переписывается с подругами. Теперь смотрела иначе.
Когда Артём понёс мешки с чистым бельём к машине, я накинула куртку и вышла за ним на лестницу.
— Тёма, подожди.
Он остановился между этажами, два мешка в руках, третий под мышкой.
— Мам, ты чего, простынешь.
— Это рубашки Корнеева?
Он не стал делать вид, что не понимает. Это у него с детства: врать он не умеет, умеет только молчать. Он поставил мешки на ступеньку.
— Мам…
— Я спрашиваю: это его рубашки?
— Его.
— И ты знал.
— Знал, — сказал он и посмотрел куда-то мне за плечо. — Это я и предложил. Сначала. Алла Сергеевна, жена его, ругалась, что химчистка ей две сорочки испортила, пожелтели они там. Ну, я и сказал, что у меня жена хорошо гладит. Кристина тогда как раз без работы сидела, из «Магнита» её сократили. Я думал, она сама будет.
— А она привезла мне.
— Ну, ты же всё равно стираешь, мам. — Он сказал это и сразу понял, как прозвучало. Покраснел. — В смысле… У Кристины машинка на пять кило, а сушить у нас негде, балкон не застеклён. А потом ещё люди появились. Она объявление дала. И пошло.
— А сказать мне?
— Она хотела.
— Когда?
Он не ответил. Поднял мешки и пошёл вниз. Внизу хлопнула дверь подъезда.
Я вернулась на кухню. Кристина как раз убирала тарелки в раковину, это она делает всегда, надо отдать ей должное, посуду за собой не оставляет. Я достала из кармана халата другой чек, тот, который нашла позавчера в Мининской юбке. Положила его на стол рядом с её телефоном.
Она посмотрела на чек, потом на меня. Вытерла руки о полотенце.
— Соня, Миша, идите мультики посмотрите, — сказала она, и дети ушли в комнату. Потом села. — Ну да. Я беру за это деньги.
Она даже не покраснела. Вот этим она от Артёма и отличается.
— Беру, — повторила она. — А что, нельзя? Я людей ищу, я им пишу, я вожу им всё по городу на маршрутке, пока Тёма на работе. Я с ними ругаюсь, когда они пятно своё найдут, которое у них три года было. Это работа.
— А стираю и глажу кто?
— Вы. Я же не спорю. Я вам порошок привозила.
— Один раз. Весной. Пачку «Тайда».
— Ну, два.
— Кристина, у меня вода за полгода на четыре тысячи больше вышла. Я мастера вызывала, думала, счётчик сломан.
Она помолчала.
— Я бы вам компенсировала, если бы вы сказали.
— А как я могла сказать, если я не знала?
— Да вы бы отказались, — сказала она вдруг громко, и в комнате притихли мультики. Она понизила голос. — Если бы я пришла и сказала, что хочу на вас зарабатывать, вы бы отказались. Вы бы сказали: я Артёмовым начальникам трусы стирать не буду. Скажете, нет?
Я подумала.
— Может, и отказалась бы. Вот и надо было спросить.
— Мы автокредит платим, — сказала она. — Восемнадцать тысяч в месяц. Соне брекеты ставить, это сто двадцать. Тёма получает столько, сколько Корнеев захочет, у него премия, как настроение у начальника. Захочет — даст, не захочет — скажет, кризис. А у меня теперь свои деньги. Свои. Я у вашего сына на колготки не прошу.
— Я тебя за это не ругаю.
— А за что тогда?
Я не нашла сразу, что ответить. Не за деньги, это правда. Мне самой было бы стыдно сказать, что я обиделась из-за денег. Обиделась я из-за другого: она полгода сидела у меня за столом, ела мой борщ, называла меня по имени-отчеству, говорила «вы всё равно дома сидите», а сама знала, сколько стоит каждая моя пятница у гладильной доски. Она это знала с точностью до рубля, а я нет.
— Давайте я вам буду тысячу в неделю отдавать, — сказала Кристина. — Нормально?
— Тысячу из пяти с половиной.
— Ну, плюс вода. Тысячу двести.
— Нет, — сказала я.
— Полторы?
— Кристина, я больше не стираю. С понедельника. Своё привозите, детское привозите, я с радостью. А чужое — нет.
Она посмотрела на меня так, будто я её ударила. Потом взяла телефон и чек, сунула чек в карман джинсов.
— Как хотите, — сказала она. — Тёма, мы едем! — крикнула она в окно, хотя Артём её оттуда не услышал бы.
Соня, обуваясь, спросила:
— Бабуль, а в следующую субботу мы приедем?
— Конечно, приедете, — сказала я.
В следующую субботу они не приехали. Артём позвонил в пятницу вечером и сказал, что Миша кашляет и что они лучше посидят дома. Может быть, Миша и правда кашлял. Я не стала проверять.
Суббота у меня оказалась длинная. Я проснулась в семь, как всегда, и полежала. Потом вспомнила, что гладить нечего, и полежала ещё. Встала, сварила себе гречку, борщ варить не стала. Руку не бинтовала, она за неделю почти не болела. Сходила на рынок на Летнеперевозинскую, купила там творога и зачем-то тюльпанов в горшке, хотя зимой они у меня всё равно гибнут. Дома поговорила по телефону с сестрой Галей из Коврова. Галя сказала: «Правильно сделала. Ещё бы с неё за полгода стребовала». Я сказала, что ничего требовать не буду. Галя сказала: «Ну и дура». Сёстры могут так говорить.
К вечеру тишина в квартире стала такая, что я включила телевизор, просто чтобы он шумел. Никто не ронял ложку. Не нужно было прятать конфеты, чтобы Миша не наелся их до супа. И я поймала себя на мысли, что лучше бы четыре мешка, лишь бы Соня сидела тут и рассказывала про свою олимпиаду. Стало противно от этой мысли. Получалось, что внуков мне привозили вместе с бельём, одно к другому прилагалось, как скидка при покупке.
Во вторник позвонил Артём. Время было обеденное, голос у него был такой, будто он звонит из машины и прикрывает трубку.
— Мам, ты можешь говорить?
— Могу.
— У нас тут… Кристина Корнееву рубашку сожгла. Белую, с буквами, помнишь? Утюгом. Пятно прямо на груди. Алла Сергеевна ему сказала, он мне сегодня утром сказал. Он сказал, ну, нормально так сказал, без крика: «Артём, мне всё равно, кто у вас гладит, но рубашки мне нужны к понедельнику, или я обратно в химчистку». И что рубашка шестнадцать тысяч стоит. Итальянская.
— Шестнадцать тысяч, — повторила я. Я свою зимнюю куртку за девять покупала.
— Он вычитать не будет, он сказал. Но ты же понимаешь.
Я понимала. Корнеев вычитать не будет. Он просто запомнит.
— Кристина там с ума сходит, — сказал Артём. — Она ночами гладит, мам. Она до двух гладит, потом в семь встаёт Соню в школу собирать. Ревёт. У нас вся квартира в чужих вещах, Мишка в комнате на чьём-то пододеяльнике уснул. Седова от неё ушла, сказала, что простыни плохо высушены. Мам, я не прошу всё обратно. Может, хотя бы корнеевские? Только его. Я сам буду привозить.
Я молчала. Он знал, что я молчу не просто так, и тоже молчал. Мы с ним оба умеем молчать в трубку.
— Пусть Кристина сама приедет, — сказала я. — Не ты. Она.
Она приехала в среду вечером, одна, на маршрутке. С большой клетчатой сумкой, такой, с какими раньше челноки ездили. Встала в прихожей и не раздевалась.
— Тёма сказал, вы просили, чтобы я приехала.
— Разувайся. Чаю хочешь?
— Не хочу.
Под глазами у неё были синяки, волосы собраны кое-как, на пальце пластырь. Я посмотрела на пластырь.
— Обожглась?
— Об утюг. Когда рубашку эту… — Она махнула рукой. — Неважно.
Она расстегнула сумку. Там были рубашки Корнеева, восемь штук, постиранные, но мятые, как будто их жевали.
— Я их нормально постирала, — сказала она. — В тазу, руками. А погладить не могу. Не получается у меня. Воротник всё время морщит, и на рукавах стрелки двойные. Я в интернете смотрела, там всё быстро, а у меня…
— Утюг какой у тебя?
— Обычный. Филипс. Мы его на свадьбу получили.
— Без парогенератора.
— Без чего?
Я вздохнула и пошла за гладильной доской.
— Иди сюда, — сказала я. — Я тебе гладить не буду. Я покажу. Будешь сама.
Она постояла в дверях. Я видела, что ей хочется уйти, хлопнуть дверью и сказать Артёму, что мать у него ненормальная. Но рубашки нужны были к понедельнику. Она сняла куртку и подошла.
— Смотри. Рубашка должна быть чуть влажная. Не мокрая, а влажная. Если пересохла, сбрызни из пульверизатора и сверни в трубочку на полчаса. Начинаешь всегда с воротника. С изнанки, от уголков к середине. Вот так. Никогда от середины к уголкам, а то складки к краям угонишь.
— А я с лица начинала.
— Вот у тебя и морщит.
Она взяла утюг. Рука у неё дрожала. Повела не туда, я поправила. Повела снова.
— Манжеты тоже с изнанки. Потом кокетка, это вот эта часть сверху, на плечах. Её на узком краю доски. Потом рукава. Рукав разложи по шву, разгладь ладонью, чтобы обе стороны легли ровно. Потом утюг. И не возись, не води туда-сюда, а то двойная стрелка выйдет.
Первая рубашка у неё заняла сорок минут. Я за это время успела вскипятить чайник, хотя она от чая отказалась, и всё-таки поставила ей кружку. Она выпила, не заметив.
Вторая заняла двадцать пять.
На третьей она сказала, не поднимая головы:
— Вы же не из-за денег, да?
— Не из-за денег.
— Я так и поняла, — сказала она. — Тёма сказал, вы обиделись, что вас за прислугу держат. — Помолчала. — Я вас за прислугу не держала. Я думала, вам нетрудно. Вы же всё равно…
Она запнулась.
— Дома сижу, — сказала я.
— Ну да. Я не со зла это сказала тогда. Я думала, это правда.
— Это правда, — сказала я. — Я дома сижу. Только у меня руки болят.
Она посмотрела на мою руку. На правом запястье у меня был бинт, я его опять намотала, пока показывала.
— Я не знала.
— Ты не спрашивала.
Она кивнула и погладила рукав. Ровно, с одной стрелкой. Сама посмотрела, сама удивилась.
К одиннадцати вечера рубашки висели на плечиках на дверце шкафа, все восемь. Кристина сидела на табуретке и разминала шею. Я подумала, что надо бы её уложить на диване, чтобы не тащилась ночью на маршрутке через весь город, но не сказала. Она бы всё равно не осталась.
— Людмила Павловна, — сказала она. — Я хочу предложить. Только вы сразу не говорите «нет».
— Говори.
— Я Корнеевых не хочу терять. Они платят хорошо и вовремя, Алла Сергеевна меня ещё двум подругам посоветовала. Остальное я сама. Седова пусть уходит, она всё равно занудная. Постельное я буду в прачечную на Добросельскую сдавать, там дёшево, а я только разношу. А рубашки… Рубашки у вас лучше. У меня так не будет ещё долго.
— Будет. Месяц погладишь, будет.
— Месяц у меня нет. — Она достала телефон, что-то открыла. — Корнеев — это примерно восемь рубашек в неделю. Плюс брюки. Это тысяча девятьсот, иногда две двести. Я вам половину. Рубашки только. И не в субботу. Я их в среду буду привозить, в пятницу забирать. А в субботу мы будем приезжать просто так. Без мешков.
— Половину, — сказала я.
— Половину. Наличными. При вас считать буду, чтобы потом разговоров не было.
Я посмотрела на рубашки на дверце. Тысяча в неделю. Это четыре тысячи в месяц. Можно было наконец заплатить за воду, не морщась, и купить себе нормальный утюг с парогенератором, давно хотела. Можно было Соне на брекеты положить, хотя Кристине я этого говорить не стала.
— Восемь рубашек, — сказала я. — Не больше. Если Алла Сергеевна своим подругам тебя посоветует, то это твои подруги, не мои. Мне десятую рубашку не привози, даже если она в слезах будет.
— Восемь, — сказала она.
— И если я заболею, ты не обижаешься, а гладишь сама.
— Глажу сама.
— И белую с буквами, которая сожжённая, — сказала я, — Корнееву надо сказать честно, что ты её сожгла, а не химчистка и не стирка. Если ещё не сказала.
Кристина покраснела. Впервые за весь вечер.
— Я сказала, что пятно было от ткани, — пробормотала она. — Что так и было.
— Вот и скажи, что не было.
— Да он же…
— Он вычитать не будет. Тёма сказал. А врать ему Тёме потом в машине каждый день.
Она долго молчала. Потом кивнула, и я не знала, скажет она или нет. Это уже было её дело.
Она уехала в половине двенадцатого с рубашками в чехлах, перекинутыми через руку. В пятницу Артём позвонил и сказал, что Корнеев рубашки принял, ничего не сказал, только спросил, кто гладил. Кристина ответила, что свекровь. Корнеев сказал: «Передайте спасибо». Мне это было приятно, хотя, честно, я бы предпочла, чтобы он просто заплатил вовремя. Про белую сорочку Артём ничего не сказал, а я не спрашивала.
В первую среду Кристина привезла семь рубашек и одни брюки, хотя брюки мы не договаривались. Я брюки вернула.
— Ну они же одни, — сказала она.
— Мы договаривались.
Она забрала брюки и уехала гладить их сама.
В пятницу она пересчитала деньги на моём кухонном столе, по одной купюре, вслух: «Пятьсот, тысяча, сто, двести…» Это заняло у неё полминуты, и обеим было неловко. Я не взяла их сразу. Потом взяла.
А в субботу они приехали к часу, как раньше. Кристина зашла в прихожую первая и остановилась. В руках у неё была одна пластиковая корзина, голубая, с ручками. Сверху лежали Мишины колготки и Сонина школьная блузка с пятном от шариковой ручки на манжете.
— Людмила Павловна, — сказала она, не глядя на меня, — это детское. Закинете вместе со своим?
— Блузку сначала спиртом протру, — сказала я и забрала у неё корзину. — Иначе ручка не отойдёт.
