Билет выпал из маминого паспорта, когда я искала квитанцию. Обычная бумажная распечатка: поезд, вагон, место. Отправление во вторник. Обратного билета не было. Мама в это время стояла на балконе и снимала с верёвки полотенца. Ветер тянул к ней рукав занавески, она отмахивалась локтем и тихо напевала. Последние годы я редко слышала, чтобы она пела.
— Ты куда собралась?
Она обернулась. Посмотрела на билет у меня в руках и поставила таз на табурет.
— В Елец. К Ларисе.
— Почему я не знаю?
— Хотела сегодня вечером сказать.
Было воскресенье. Во вторник моя семидесятитрёхлетняя мать собиралась сесть в поезд, а я должна была узнать об этом за день с небольшим.
— На сколько?
— Пока не решила.
Меня затошнило от возмущения. Я даже не успела испугаться, сначала именно рассердилась. Мы жили вместе шестой год. Мама переехала ко мне из своей небольшой квартиры, когда у меня накопилось слишком много дел. Развод, работа, сын-подросток. Её квартира всё это время сдавалась, деньги поступали ей. Мы считали, что так всем лучше: она не одна, мне легче, Димка под присмотром. Теперь Димке было двадцать два. Он уже год жил отдельно. Я работала всё там же, только должность стала выше, а возвращаться домой начала позже. Мама по-прежнему варила суп, принимала доставку и спрашивала, буду ли я ужинать.
— Ты хоть понимаешь, сколько тебе лет?
Она сняла с верёвки последнее полотенце.
— Понимаю. Поэтому и еду.
Такой ответ мне не понравился совсем. В нём было что-то неподчиняющееся, будто мама решила начать подростковый бунт с опозданием на полвека. Я попросила показать адрес Ларисы, узнать, кто её встретит, проверить дорогу от вокзала. Мама достала из ящика листок. На нём уже было всё записано: адрес, два телефона, имя таксиста, которого советовала Лариса. Поезд приходил днём. Сумка стояла под кроватью, вещи были собраны наполовину. Я посмотрела на листок и разозлилась ещё сильнее. Она не просто придумала. Она готовилась. Рядом со мной, за стенкой, пока я считала, что знаю про неё всё.
— Тебе здесь плохо?
Мама присела на край стула.
— Нет, Таня. Здесь хорошо.
— Тогда зачем?
— Потому что я хочу побыть там.
Лариса была её подругой ещё со швейной фабрики. Они разъехались лет тридцать назад, но созванивались. Я представляла Ларису по редким поздравлениям в телефоне: энергичная женщина в ярких кофтах, с маленькой собакой на коленях. У неё освободилась комната после переезда внучки. Она позвала маму в гости. Сначала на неделю, потом сказала: поживёшь сколько захочешь.
— Чужим людям быстро надоедают гости, — заметила я.
— Мы договорились про расходы и про то, что будем делать, если устанем друг от друга.
— Прямо всё предусмотрели.
Мама посмотрела на меня без привычной уступчивой улыбки.
— Нет. Не всё. Но я не первый раз выхожу из дома.
Весь день мы были друг с другом холодны. Я демонстративно заказала готовую еду. Мама съела немного, поблагодарила и ушла складывать вещи. Мне хотелось, чтобы она заметила, как мне неприятно. Она заметила, конечно. Но билет сдавать не пошла.
Вечером позвонил Димка.
— Ба едет? Класс. Я её провожу.
Оказалось, он знал неделю. Помог купить билет, распечатал, выбрал место, показал, как сохранить всё в телефоне.
— И ты мне ничего не сказал?
— Она сама собиралась. Мам, это же её поездка.
Я сказала, что он ещё молодой и не понимает, как опасно отправлять пожилого человека одного. Димка помолчал.
— Бабушка вчера одна ездила через весь город за твоими очками. С двумя пересадками. Ты тогда не считала, что это опасно.
Я открыла рот и закрыла. Очки действительно забыла в мастерской возле прежней работы. Мама предложила забрать, потому что я всё никак не успевала.
— Это другое, — сказала я наконец.
Но уже сама слышала, как плохо получается.
В понедельник я взяла полдня за свой счёт. Не чтобы помогать собираться — чтобы убедиться, что всё в порядке. Проверила зарядку, лекарства, документы, кошелёк. Мама терпеливо смотрела. Когда я в третий раз спросила про тёплую кофту, она достала её из сумки и положила передо мной.
— Посмотри. Хорошая. Рукава на месте.
Я не улыбнулась. Позже мы сидели на кухне. За окном рано стемнело, на стекле отражались лампа и две чашки. Мама начала объяснять, где лежит запасной фильтр, сколько порошка сыпать в стиральную машину и что делать, если курьер привезёт коробку без звонка.
— Я справлюсь, — раздражённо сказала я.
Она замолчала. Мама убрала фильтр в ящик. Я посмотрела на кофту, которую сама час назад проверяла в её сумке, и перестала раздражаться. Фильтр она всё-таки показала ещё раз. Я запомнила.
— Ты не насовсем? — спросила я тише.
Мама долго держала чашку обеими руками.
— Не знаю, Таня. У Ларисы насовсем не останусь. Может быть, потом в свою квартиру вернусь, когда жильцы съедут.
Вот тут мне стало страшно по-настоящему.
— Ты же обещала, что мы будем вместе.
— Мы и будем вместе. Только, возможно, не в одной квартире.
Я начала плакать. Некрасиво, сердито, сама на себя злясь. Мама потянулась меня обнять, но я отодвинулась. Казалось, если позволю себя утешить, придётся признать её решение.
— Ты думаешь, мне нужен только твой суп? — спросила я.
— Нет.
— Тогда почему уходишь?
Она не ответила сразу.
— Потому что я хочу иногда приходить домой после тебя. И рассказывать что-то, чего ты ещё не знаешь. Здесь я всё время жду: тебя, доставку, мастера, Диму. Вы хорошие, вы меня любите. Но я перестала понимать, куда хочу я сама.
Я сидела, глядя на стол. Вспомнила, как недавно попросила её не записываться к парикмахеру в среду: должны были привезти новый стеллаж. Мама молча перенесла запись. Вспомнила, как звонила из магазина и удивлялась, почему её нет дома. Даже не спросила, куда она ходила. Сразу рассказала, что купила.
— Почему ты раньше не сказала?
— Говорила. Ты отвечала: «Мам, ну найди себе занятие». А потом спрашивала, смогу ли я завтра встретить доставку.
Вокзал я перенесла хуже неё. Всё поправляла ремень на сумке, проверяла карман, рассказывала проводнице очевидное. Мама терпела до последнего, потом взяла меня за локоть.
— Таня, я не посылка. Меня не нужно передавать под расписку.
Димка отвернулся к окну, чтобы не смеяться. Я наконец тоже улыбнулась, хотя горло болело. Когда поезд тронулся, мама помахала нам и стала устраиваться. Не плакала. Сняла пальто, достала книгу. Через стекло я увидела, как она что-то говорит соседке по купе. У неё было заинтересованное лицо, которое я давно не замечала дома. Первые дни я звонила слишком часто. Мама отвечала не всегда. Однажды перезвонила через час и сказала, что они были на рынке и выбирали яблоки для пирога.
— Ты же не любишь печь.
— Я пирог люблю. Лариса печёт.
Потом они пошли на концерт в местный дом культуры. Потом мама прислала фотографию с женщинами, которых я не знала. На столе были чашки, клубки пряжи и печенье. Она сидела не в центре, не как почётная гостья, а сбоку и смеялась, запрокинув голову.
Дома я впервые за долгое время опоздала встретить мастера. Он ждал пятнадцать минут, потом уехал. Пришлось перезаписываться и отпрашиваться с работы. Хотелось пожаловаться маме: видишь, как без тебя. Я даже открыла её номер. Потом вспомнила, сколько раз она оставалась ждать вместо меня, и позвонила в службу сама. Ела кое-как. Не от беспомощности — умею готовить, больше сорока лет как умею. Просто раньше кто-то предлагал мне сесть, пока горячее. Сама себе я обычно говорила: потом.
В пятницу задержалась допоздна. Уже в лифте вспомнила, что дома никто не ждёт, и вместо привычного облегчения почувствовала злость. Мама прислала днём смешную фотографию собаки в пакете, а мне весь день не с кем было поговорить. Почему ей так хорошо? Зачем я вообще хотела, чтобы человек, которого люблю, тоже сидел грустный? Я позвонила Димке. Он приехал на следующий вечер. Мы заказали еду, долго разговаривали. Когда начал собираться, я предложила остаться. Сын сказал, что у него планы.
— Хорошо, — ответила я.
Он остановился в прихожей и вдруг обнял меня. Я не стала спрашивать, предупредила ли его бабушка, что меня теперь надо чаще навещать. Может, предупредила. А может, сын сам увидел.
Через месяц я приехала к ней сама. На два дня, заранее договорившись. Лариса оказалась не маленькой и не хрупкой, как я почему-то представляла по фотографиям. Она открыла дверь, забрала у меня пальто и сразу предупредила, что собака ворует носки. Мама показала комнату. На подоконнике стоял её маленький кактус — оказывается, она взяла его с собой. На стуле лежала кофта, которую я проверяла перед поездкой. Всё было знакомое и всё немного не моё.
Мы гуляли втроём. Мама рассказывала, где они покупают хлеб и в какой двор лучше не срезать, потому что там грязно. Я ловила себя на желании поправить её шарф и удерживалась. Шарф лежал нормально.
Вечером мы остались вдвоём.
— Я скучаю, — сказала я.
— Я тоже.
— Но ты пока не возвращайся только из-за меня.
Мама посмотрела на меня так внимательно, что я чуть не передумала.
— Хорошо.
Она вернулась через шесть недель. Привезла яблоки, фотографии и чужой рецепт, который собиралась забыть, но всё-таки записала. Первые несколько дней мы обе старались быть особенно осторожными. Потом поссорились из-за полотенец и успокоились: значит, мы по-прежнему родные люди. Теперь мама ждёт, когда закончится срок, на который она договорилась с жильцами. Они уже знают, что дальше квартиру снимать не будут. Я помогла ей выбрать мастера: перед возвращением нужно привести в порядок кухню. На старые обои мама махнула рукой, а кран решила поменять.
Мы несколько раз съездили туда вместе. Пока я прикидывала, сколько времени займёт дорога от моего дома, мама смотрела, куда поставить кресло. Старое, из моей комнаты, которое она давно любила.
— Забирай, — сказала я.
— А ты?
— А я другое поставлю.
Легко ответила. Дома потом долго смотрела на кресло и думала, какой пустой станет комната. Маме об этом не позвонила.
Недавно приехал Димка и спросил, что подарить ей на день рождения. Я уже хотела сказать: хороший плед, старый совсем потёрся. Но мама из комнаты крикнула:
— Чемодан. На четырёх колёсах. Только не огромный!
Димка посмотрел на меня. Я кивнула.
— Записывай. И цвет у неё спроси.
