Когда-то он был другим. Цветы без повода, ночные прогулки, забота, объятия. Но всё это ушло — сначала медленно, потом вдруг. Осталась лишь его усталость, раздражение и бесконечные посиделки с «друзьями», которым я не верила ни на грош.
Я тянула всё: дети, дом, работа. Он же — лежал на диване и листал телефоны турфирм, мечтая о Египте. Не для нас, для себя и своих друзей.
— Либо ты оплачиваешь нам с друзьями отдых в Египте, либо я ухожу, — сказал он, даже не посмотрев в мою сторону.
Я застыла. Не от обиды. От того, насколько низко он пал. Он, которого я когда-то любила.
— А знаешь, уходи, — ответила я тихо, но твёрдо. — Только оставь ключи.
Он смеялся. Думал, что я шучу.
А на следующий день приехал с чемоданом — проверить, испугаюсь ли…
Чемодан был не наш. Наш, серый, с отломанным колёсиком, стоял на антресоли, и Виталик это прекрасно знал. Он притащил синий, огромный, с наклейкой «Antalya» на боку. Гошин. Значит, ночевал у Гоши.
— Я за вещами, — сказал он с порога громко, чтобы я точно услышала из кухни.
Я в тот день работала из дома. Сидела с ноутбуком, сводила рейсы на следующую неделю. У нас в компании конец месяца, у меня три машины застряли под Казанью, и честно говоря, мне было не до спектакля. Я кивнула и продолжила печатать.
Он долго ходил по спальне. Открывал шкаф, закрывал. Звенел вешалками. Один раз вышел в коридор и спросил, где его зарядка от часов. Я сказала: в ящике под телевизором. Он сказал: «Угу», но не пошёл. Постоял. Вернулся в спальню.
Я знала, чего он ждёт. Двенадцать лет вместе. Сейчас я должна была прийти, встать в дверях, сказать «Виталь, ну хватит». Он бы ещё немного побурчал, а потом сел бы на кровать и сказал: «Ну а что мне делать, Марин, мне сорок через три недели, я что, их дома на диване встречу?» И я бы опять что-нибудь придумала. Как придумывала восемь месяцев, с тех пор как его сократили из «Стройдвора».
Я не пришла.
Через сорок минут он выкатил чемодан в коридор. Тот был набит так, что молнию перекосило. Сверху лежала его куртка, которую он почему-то не надел.
— Ну всё, — сказал он.
— Ключи, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Я видела, что он не верит. Он даже чуть улыбнулся, как будто мы играли в игру и я перегнула, но он готов это простить.
— Марин.
— Ключи, Виталь. На полку.
Он достал связку, снял с неё брелок с машинкой, который Тёмка ему подарил на двадцать третье февраля, брелок сунул в карман, а ключи положил на полку. Аккуратно, без броска. Это меня почему-то задело сильнее всего.
— Детям что скажешь? — спросил он.
— Правду. Что папа ушёл, потому что я не оплатила ему Египет.
— Ты нормальная? Так нельзя детям.
— Тогда сам им позвони и скажи как можно.
Он открыл рот, закрыл. Взялся за ручку чемодана. Колёсики у Гошиного чемодана были хорошие, бесшумные. Дверь за ним закрылась тихо.
Я вернулась к ноутбуку. Три машины под Казанью никуда не делись. Я написала водителю, позвонила на склад, потом минут пять просто сидела и смотрела в таблицу. Потом взяла телефон и открыла приложение банка.
У Виталика была дополнительная карта к моему счёту. Я сама её оформила, когда его сократили, «на продукты и бензин». Бензина у нас, правда, давно не было — машину мы продали в марте, чтобы закрыть его кредитку. Но карта осталась. Я хотела просто её заблокировать. Нажала на неё, и выпала история операций.
Магнит, Магнит, аптека, «Пивной причал», шаурма у метро, «Пивной причал». И двенадцать дней назад — 74 000 рублей, ООО «Пирамида Тур».
Я перечитала сумму несколько раз. Семьдесят четыре тысячи. В тот день я как раз говорила ему, что ортодонт для Сони опять откладывается, что брекеты сейчас стоят сто десять с установкой, и я отложу с премии, но не раньше декабря. Он тогда сказал: «Да куда спешить, у неё и так зубы нормальные». И пошёл в комнату смотреть турфирмы.
Я заблокировала карту. Потом, подумав, перевыпустила свою основную — на всякий случай, вдруг он помнил номер. Потом пошла забирать Тёмку с продлёнки.
Тёме семь, он во втором классе. Он спросил, почему мы идём пешком, а не на самокатах. Я сказала, что забыла самокаты. Он сказал, что папа никогда не забывает. Я не стала отвечать, что папа никогда за ним и не ходил.
Соне двенадцать. Она пришла из школы в шесть, бросила рюкзак, заглянула в спальню и вышла оттуда с очень взрослым лицом.
— А где папины вещи?
— Папа пока поживёт у дяди Гоши.
— Вы поругались?
— Да.
— Из-за чего?
Я налила себе воды. Выпила. Налила ещё.
— Из-за денег, Сонь.
Она хмыкнула, как умеет хмыкать только в двенадцать лет, и ушла к себе. Через десять минут из-за двери я услышала, как она говорит в телефон: «Пап, ты где?»
Он позвонил мне в половине одиннадцатого. Голос был тот самый, «Пивной причал», я его знала наизусть.
— Ты мне карту заблокировала?
— Да.
— Я на кассе стоял! Как дурак! Люди сзади!
— Ты ушёл, Виталь. Это моя карта.
— Ты понимаешь, что там бронь?! До пятницы надо доплатить сто семьдесят две! Пацаны отпуска взяли! Пашка у себя на заводе с начальником разругался, чтобы его отпустили!
— Я видела бронь. Семьдесят четыре тысячи.
Он замолчал. Было слышно, как где-то рядом ржёт Гоша и звенит стекло.
— Я бы вернул, — сказал он уже тише.
— С чего?
— Найду работу и вернул бы.
— Ты восемь месяцев ищешь работу.
— Ну вот! — опять закричал он. — Вот! Ты всегда так! Тебе лишь бы уколоть! Я сорок лет один раз встречаю! Один раз! Я пацанам пообещал! Ты хочешь, чтобы я перед ними кем был?
Я хотела сказать: «А передо мной ты кем был, когда списывал семьдесят четыре тысячи с Сониных брекетов?» Но не сказала. Это была бы как раз та речь, после которой он бы обиделся, повесил трубку, а через неделю мы бы обсуждали уже не его поступок, а мой тон.
— Это твоя бронь, Виталь, — сказала я. — Ты её оформлял, ты и решай.
И отключилась.
Утром я отвела Тёмку в школу и поехала не в офис, а в торговый центр на Профсоюзной. «Пирамида Тур» был на втором этаже, между ремонтом телефонов и магазином постельного белья. За стойкой сидела девушка с бейджиком «Кристина» и очень длинными ногтями цвета мяты.
Я положила перед ней телефон с выпиской.
— Это оплата с моего счёта. Я хочу понять, что это за тур.
Кристина посмотрела на выписку, потом на меня, потом опять на выписку. Ей явно не хотелось в это ввязываться.
— Я не могу вам раскрывать данные по заявке, договор не на вас.
— Я и не прошу данные. Я знаю, на кого договор. Виталий Сергеевич Ковалёв, мой муж. Хургада, три человека. Я правильно понимаю?
Она промолчала, и этого хватило.
— Я хочу его отменить.
— Отменить может только заказчик.
— А если не доплатить?
Кристина вздохнула. Ей было лет двадцать пять, и, судя по лицу, такие разговоры она вела не первый раз.
— Если до пятницы до восемнадцати ноль-ноль не поступит остаток, заявка аннулируется автоматически. Туроператор удержит фактические расходы — там в основном авиабилеты, чартер. Остальное возвращается.
— Куда возвращается?
— На карту, с которой была оплата. По-другому мы не можем, у нас эквайринг.
Я поблагодарила. Уже уходя, обернулась:
— А на какие даты тур?
— С двадцать третьего по тридцатое.
Двадцать третье — его день рождения. Я, оказывается, где-то в глубине всё ещё думала, что, может быть, он хотел полететь после, а день рождения встретить с нами. Нет. Он собирался задуть свечи в Хургаде с Гошей и Пашкой. А мы с детьми, видимо, должны были поздравить его по видеосвязи.
Я поехала в офис. Разобралась с Казанью. В обед съела салат за компьютером и между делом зашла на сайт мирового суда. С детьми через ЗАГС не разведут, только через суд, это я знала ещё от сестры. Заполнила заявление, сохранила черновик. Не отправила. Закрыла.
В четверг вечером позвонила Галина Петровна.
Свекровь у меня не злая. Мы с ней никогда особенно не дружили, но и не воевали. Она живёт в Подольске, разводит на балконе помидоры, а на Новый год присылает детям по пять тысяч на карту и открытку с котиками. Ей шестьдесят восемь.
— Мариночка, — сказала она, и я сразу поняла, что разговор будет долгим. — Мне Виталик звонил.
— Понятно.
— Он говорит, ты его выгнала.
— Он сам ушёл, Галина Петровна. С чемоданом.
— Ну, он мне по-другому рассказал. — Она помолчала. — Он просит, чтобы я кредит оформила. На сто семьдесят тысяч. Говорит, ты деньги его заблокировала, а ему срочно надо за путёвку отдать, иначе всё сгорит.
Я села на табуретку в коридоре. Прямо на Тёмкину шапку.
— Его деньги, — повторила я.
— Ну он так сказал.
И я ей рассказала. Без крика, по порядку. Про сокращение, про то, что я восемь месяцев одна плачу за всё, про карту «на продукты», про «Пивной причал», про семьдесят четыре тысячи и Сонины брекеты, про то, что тур на троих и что вылет двадцать третьего. Она слушала молча. Один раз сказала «господи». Один раз спросила: «А Гоша — это который с золотым зубом?» Я сказала, что да.
— Вы сами решайте, — сказала я в конце. — Это ваш сын и ваша пенсия. Я только скажу, что я ему ни копейки на это не дам. И отдавать за него ваш кредит тоже не буду.
Она долго молчала. Я слышала, как у неё там бормочет телевизор.
— Не дам я ему, — сказала она наконец. — У меня и так за зубы рассрочка. — Помолчала ещё. — Но ты бы, Марин, тоже как-то помягче. Ему же сорок. Без работы. Мужику это знаешь как.
— Знаю, — сказала я. — Мне тоже сорок через два года будет. И я тоже знаю, как.
Она вздохнула и попрощалась. А я встала с табуретки и увидела, что шапка у Тёмки вся помятая, с вмятиной от меня. Я её зачем-то долго расправляла.
В пятницу в шесть вечера я сидела на кухне и чистила картошку. Соня делала уроки в комнате, Тёмка смотрел мультики. Я положила телефон экраном вверх рядом с миской. Шесть ноль-ноль. Шесть ноль пять. Ничего не происходило. Конечно, не происходило — никто не будет звонить мне и докладывать, что заявка аннулирована. Я дочистила картошку, поставила вариться и только тогда заметила, что начистила на шестерых.
В девять пришло сообщение от Виталика. Одно слово: «Довольна?»
Я не ответила.
В субботу утром Соня вышла к завтраку с телефоном в руке и встала у стола.
— Папа сказал, что дядя Гоша всё равно полетит. Сам себе купил. А папа у него дома будет жить, кота кормить.
— Хорошо, — сказала я.
— Что хорошего? — Она смотрела на меня так, как смотрела на учительницу по алгебре, которая поставила ей тройку за решённую задачу. — Он из-за тебя никуда не полетел. Это же один раз. Сорок лет. Тебе жалко было, что ли?
Тёмка перестал жевать.
Я могла ей всё рассказать. Про карту, про сумму, про ортодонта, про то, что он собирался встретить сорок лет без неё. Она бы поняла. Ей двенадцать, она умная. Но я представила, как она потом пойдёт к отцу на выходные, будет на него смотреть и думать про свои зубы. И как он будет видеть, что она смотрит.
— Да, Сонь, — сказала я. — Мне жалко.
Она развернулась и ушла. Дверь не хлопнула, просто закрылась. Соня никогда не хлопает, она в меня.
Тёмка доел сырник и спросил:
— А кот у дяди Гоши какой?
— Не знаю. Рыжий, кажется.
— А можно я к папе поеду кота посмотреть?
Я сказала, что можно. Потом.
В понедельник я отправила заявление в суд. Не из злости. Просто открыла черновик, перечитала и не нашла там ни одной строчки, которую хотела бы исправить. Нажала «отправить», и сайт выдал номер. Я его сфотографировала, как фотографирую номера накладных на работе.
Виталик узнал через неделю, когда ему пришла повестка. Он позвонил, но говорил уже не так, как в «Причале». Голос был трезвый и какой-то растерянный.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за путёвки? Марин, её же даже нет уже. Всё отменилось. Ты победила, ну. Чего ещё?
Я стояла на остановке, ждала автобус. Мимо проехал самосвал, обдал нас с какой-то бабушкой грязью. Бабушка выругалась. Я отошла подальше.
— Не из-за путёвки, — сказала я.
— А из-за чего?
Я подумала. Хотелось ответить честно, а не красиво, и это оказалось сложнее, чем я думала.
— Ты ключи положил, — сказала я. — Аккуратно так. Как будто в гостинице сдаёшь.
— Что? — не понял он. — При чём тут ключи?
— Ни при чём. Автобус пришёл, Виталь.
Автобус не пришёл. Я ещё семь минут стояла и ждала его.
Деньги вернулись в среду. Пятьдесят одна тысяча четыреста рублей, отправитель — ООО «Пирамида Тур». Двадцать две шестьсот туроператор удержал за чартер. Я посмотрела на уведомление на работе, между двумя звонками. Потом позвонила в клинику на Ленинском, куда мы ходили на консультацию ещё весной, и спросила, есть ли у них рассрочка. Рассрочка была. С первым взносом в пятьдесят тысяч остаток выходил по пять в месяц.
Вечером я сказала Соне, что в четверг мы идём ставить брекеты.
— Ты же говорила, в декабре, — сказала она подозрительно.
— Премию дали раньше.
Она посмотрела на меня. Мне кажется, она не поверила. Но спрашивать не стала. Сказала только: «А они цветные бывают?» Я сказала, что бывают, но цветные — это резиночки, а не сами брекеты. Она пошла гуглить резиночки.
Двадцать третье пришлось на субботу.
Накануне Тёмка нарисовал открытку: папа на пляже, пальма, верблюд и почему-то танк. Соня сказала, что ничего рисовать не будет, но вечером я видела, как она в своей комнате перевязывает ленточкой коробку с чем-то. Потом оказалось — с кружкой, которую она сама разрисовала в художке ещё в сентябре. Значит, готовила давно. Ещё до всего.
Я написала Виталику: «Дети хотят тебя поздравить. Можешь забрать их в 11, погулять. Вернуть к 17». Он ответил через час: «Ок». Потом через минуту: «Спасибо». Потом ещё через минуту: «Марин, а можно я зайду поговорить». Я написала: «В 11 у подъезда».
Он стоял у подъезда без десяти одиннадцать. Я это видела из окна кухни, пока заплетала Соне косу. Стоял, курил, потом выбросил сигарету, огляделся, поднял её и донёс до урны. Раньше он так не делал.
Я спустилась первая. Дети задержались — Тёмка искал вторую перчатку.
Виталик был в какой-то чужой куртке, тёмно-синей, с оранжевыми полосками на рукавах. Я не сразу поняла, что это рабочая.
— Я на складе, — сказал он, заметив, что я смотрю. — Озон, в Видном. С понедельника. Ну, с прошлого понедельника. Два через два.
— Хорошо.
— Шестьдесят пять обещают. Если без косяков.
— Хорошо, Виталь.
Он кивнул. Помолчал. Потёр шею.
— Мне из «Пирамиды» звонили. Сказали, возврат ушёл. На твою карту.
— На мою.
— Пятьдесят одна.
— Пятьдесят одна четыреста.
— Ну и правильно, — сказал он и посмотрел куда-то в сторону, на детскую площадку. — Мать говорит, ты Соньке брекеты поставила.
— В четверг.
— Я же знал про брекеты, — сказал он, как будто сам себе. — Ну, то есть знал, что надо. Думал, успею.
Я ничего не сказала. Мне нечего было на это сказать. Он и сам, по-моему, не ждал ответа.
— Ты заявление забирать не думала? — спросил он наконец. Без надежды, просто чтобы спросить.
— Нет.
— Понятно.
Он покачал головой, и мне показалось, что сейчас он скажет что-то ещё, длинное и важное, а я буду стоять и не знать, куда себя деть. Но он только сказал:
— Гоша завтра прилетает. Мне до среды надо съехать, у него там бабу привезут. Ну, не привезут, она сама приедет. Короче, я комнату снимаю. В Бутове. Там можно с детьми, если что, хозяйка нормальная.
— Посмотрим, — сказала я.
Подъездная дверь запищала, и вылетел Тёмка — в одной перчатке, с открыткой в руке. Открытка была мятая, танк на ней размазался. Он подбежал к отцу и ткнулся ему в живот, прямо в оранжевые полоски.
— С днём рождения! Там верблюд! И кот у дяди Гоши рыжий, да?
— Рыжий, — сказал Виталик. Голос у него был не очень.
Соня вышла следом, медленно, с коробкой под мышкой. Подошла, отдала коробку, сказала «с днём рождения, пап» и улыбнулась, не разжимая губ — стеснялась брекетов. Он заметил. Он всё-таки заметил, я видела. Посмотрел на неё, потом на меня.
— Мам, ты с нами? — спросила Соня. Не потому что хотела. Просто проверяла.
— Нет. Идите.
Тёмка уже тянул отца за рукав к остановке. Виталик сделал два шага, обернулся.
— Мы к шести, нормально?
— К пяти.
Он постоял секунду, будто собирался поспорить. Раньше он бы поспорил, и мы бы сошлись на половине шестого, а пришли бы они всё равно в семь.
— К пяти, — повторил он и пошёл догонять Тёмку.
