— Ты разрушила нашу семью своей подозрительностью!
Голос Вадима сорвался на визгливую, почти детскую ноту. По его гладко выбритым щекам катились крупные, блестящие слезы. Он стоял посреди прихожей, картинно прижимая ладонь к груди, прямо под расстегнутым воротником наглаженной рубашки, и часто моргал. Взгляд его выражал такую вселенскую скорбь, словно Анна только что собственноручно подожгла их общий дом, развеяла по ветру прах их светлого будущего и заставила его смотреть на пепелище.
— Ты параноик, Аня! Ты просто больной человек! Я больше не могу так жить под постоянным прицелом твоего недоверия!
В этот момент за тяжелой дубовой дверью с металлической накладкой требовательно и громко запел электронный звонок.
Дилинь-дон.
Анна даже не моргнула. Она стояла, прислонившись плечом к косяку кухни, скрестив руки на груди, и с ледяным спокойствием исследователя наблюдала за этой пантомимой. В руке она держала кухонное полотенце, которым только что вытирала вымытую чашку. Вода в чайнике на плите тихо остывала.
— Не откроешь? — тихо спросила она.
Вадим дернулся, словно его ударили тонким прутом. Слеза повисла на кончике его острого носа.
— Это соседи, — выдавил он, судорожно глотая воздух. — Или курьер. Ты вечно заказываешь всякую ерунду, а потом забываешь! Ты нарочно это делаешь, да? Переводишь тему! Ты всегда уходишь от сути, когда понимаешь, что не права! Семь лет, Аня! Семь лет я терпел твои допросы! Кто звонил? Почему задержался на полчаса? Откуда этот запах? Ты растоптала все святое, что между нами было!
Звонок прозвенел снова. На этот раз дольше, настойчивее, с противным тройным переливом. А следом послышался легкий, уверенный стук наманикюренных ногтей по металлу дверного полотна.
— Вадик! Открой, пожалуйста, я замерзла, и пакет ужасно тяжелый! — донесся из-за двери звонкий, слегка капризный женский голос. Акустика на лестничной площадке нового дома была превосходной, и каждое слово прозвучало так четко, будто незнакомка стояла прямо здесь, между тумбой для обуви и настенным зеркалом.
Лицо Вадима стремительно сменило оттенок с благородно-обиженного на землисто-серый. Слезы мгновенно высохли, словно их сдуло сквозняком. Рот остался полуоткрытым.
— Что ж ты замерзнуть человеку даешь? — Анна оттолкнулась от косяка и сделала два неторопливых шага вперед. — Хозяйка пришла. Пусти гостью, Вадик. Или это тоже плод моей больной подозрительности? Галлюцинация на почве паранойи?
— Аня, стой, ты не так все поняла... — пролепетал он, уже без тени прежнего драматизма, пятясь назад и неловко пытаясь перегородить телом входную дверь. — Это ошибка. Это из тридцать четвертой квартиры, наверное...
— В тридцать четвертой живет глухой дед с болонкой, — спокойно парировала Анна. Она подошла вплотную, решительно отодвинула локтем окаменевшего мужа и повернула два оборота верхнего замка, затем щелкнула нижней защелкой.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла девушка лет двадцати пяти в бежевом кашемировом пальто нараспашку и тонком кремовом свитере. В одной руке она держала объемистый бумажный пакет из дорогой кулинарии, из которого выглядывала бутылка вина, а в другой — тонкий блестящий ключ на кольце с пушистым розовым брелоком. Улыбка на ее свежем, ухоженном лице с идеальными стрелками на веках погасла не сразу — она сползала медленно, обнажая сначала легкое недоумение, а затем искренний, неподдельный ужас.
— Ой, — выдохнула девушка. Взгляд ее метнулся с Анны на маячившего за ее спиной Вадима. — А вы... вы клининг? Вадик, ты же говорил, что уборка была вчера?
Анна не удержалась и коротко, сухо усмехнулась.
— Проходи, деточка, не стой на сквозняке. Клининг сегодня работает по расширенному тарифу. Выметает мусор прямо на улицу.
Девушка растерянно моргнула и машинально шагнула через порог, потянув за собой шлейф сладких духов с нотами ванили и пачули. Анна прекрасно знала этот аромат: последние три месяца он регулярно оседал на шерстяных шарфах Вадима, а тот с пеной у рта доказывал, что это новый ароматизатор в салоне такси бизнес-класса, и обвинял жену в нелепой мании преследования.
— Вадим Сергеевич, а что происходит? — тоненько спросила гостья, прижимая пакет к груди, словно щит. — Ты же сказал, что она еще позавчера уехала к маме в Воронеж собирать вещи перед разводом?
Вадим закрыл глаза руками. Плечи его судорожно затряслись, но на этот раз не от фальшивых рыданий, а от банальной, липкой паники мелкого пойманного зверька.
— Какая ирония, — протянула Анна, закрывая дверь на защелку, чтобы отрезать путь к позорному бегству. — Значит, я все-таки разрушила нашу семью. Сама, своими руками, исключительно подозрительностью. Ведь если бы я послушно уехала в Воронеж, семья была бы в полном порядке, правда? Просто с другим составом жильцов.
— Аня, замолчи, перестань устраивать базар! — вдруг взорвался Вадим, отнимая руки от лица. В его глазах вспыхнула мелкая, трусливая злоба загнанного в угол человека. — Да! Да, черт возьми! Ты сама меня к этому подтолкнула! Ты выела мне всю душу чайной ложкой! С тобой невозможно дышать! Ты контролировала каждый мой шаг, ты проверяла чеки, ты смотрела на меня волком! Карина — единственный человек, который видел во мне мужчину, а не прислугу и не источник дохода!
Карина — так вот как ее звали — слегка приободрилась, услышав столь пылкую защиту своего статуса. Она выпрямила спину, поставила тяжелый пакет на тумбочку для обуви и попыталась придать лицу выражение оскорбленного достоинства.
— Вообще-то, женщина, если от вас уходит муж, надо искать причину в себе, — заявила она, стараясь говорить низким, уверенным тоном, хотя пальцы ее заметно подрагивали. — Мужчины не гуляют от хороших жен. Вадим очень глубокий, тонкий человек. Ему нужно вдохновение, тепло и уют, а не бесконечные претензии и отчеты о расходах. Он мне все рассказал. Как вы подавляли его амбиции, как смеялись над его проектами...
Анна молча слушала эту тираду, чувствуя удивительное, звенящее облегчение. Та тяжесть, которая давила ей на грудь последние полгода — ощущение, будто ты сходишь с ума в темной комнате, где все предметы расставлены не так, но тебя уверяют, что все на своих местах — вдруг лопнула, как мыльный пузырь.
Больше не нужно было гадать. Не нужно было анализировать мимолетные взгляды, внезапные блокировки телефона экраном вниз, затянувшиеся совещания по субботам и бесконечные оправдания. Грязь вышла на свет. Она стояла прямо перед ней, в бежевом пальто и с розовым брелоком от ее собственной квартиры.
— Тонкий человек, говоришь? — мягко переспросила Анна, обходя Карину по кругу и подходя к зеркалу. — Проекты? Амбиции? Скажи мне, Кариночка, а тонкий человек случайно не упоминал, на чьи деньги куплена эта четырехкомнатная квартира в центре?
Карина нахмурилась и бросила быстрый взгляд на Вадима:
— Вадим сказал, что это инвестиционная недвижимость его строительной фирмы...
— Его фирмы? — Анна искренне расхохоталась. Звук ее смеха заставил Вадима втянуть голову в плечи. — Милая моя, у него нет фирмы. У него есть должность менеджера средней руки в компании моего отца, откуда его до сих пор не вышвырнули исключительно по моей слепой, идиотской доброте. А квартира эта досталась мне по наследству от бабушки. До брака. Как и загородный дом. Как и автомобиль, на котором он возит тебя по ресторанам.
Лицо юной разлучницы начало стремительно терять краску. Она медленно перевела взгляд на мужчину своей мечты:
— Вадик... Это правда? Ты же говорил, что твой отец руководит холдингом, а ты возглавляешь филиал? Ты говорил, что брачный договор составлен так, что все остается тебе, потому что ты обеспечиваешь семью!
Вадим затравленно огляделся по сторонам, словно надеясь найти тайный люк в паркете и провалиться сквозь землю на первый этаж.
— Кариночка, подожди, не слушай ее... Она манипулятор, она все переворачивает! Мы выйдем, мы сейчас пойдем в кафе и я тебе все объясню...
— Никуда ты не пойдешь, — отрезала Анна. Голос ее хлестнул, как холодный бич. — Точнее, пойдешь, но только после того, как соберешь свои вещи. Прямо сейчас. Сию секунду.
Она развернулась и пошла по коридору в спальню. Ее шаги звучали уверенно и гулко. Вадим и Карина, словно привязанные невидимой нитью, потянулись следом.
В просторной, залитой мягким вечерним светом спальне Анна распахнула створки огромного гардеробного шкафа. С верхней полки она достала два больших черных мусорных мешка повышенной прочности, купленных когда-то для генеральной уборки дачи, и бросила их под ноги мужу.
— Набивай, — скомандовала она.
— Аня, ты не имеешь права! — взвизгнул Вадим, снова пытаясь нащупать почву под ногами. — По закону ты должна дать мне время! Я здесь прописан! Это самоуправство! Я вызову полицию!
— Вызывай, — спокойно предложила Анна, присаживаясь на край кровати и доставая свой телефон. — Заодно вызовем сюда папину службу безопасности и налоговых аудиторов. Давай прямо при твоей фее посчитаем, сколько денег со счетов компании ты перевел на левые счета за последние полгода? Думаешь, я не знаю? Думаешь, моя «подозрительность» основывалась только на женской интуиции?
Она подняла экран телефона, на котором светилась открытая таблица с выписками банковских транзакций.
— Я аудитор, Вадик. Старший специалист с десятилетним стажем. Ты три года жил с профессионалом по финансовым расследованиям и всерьез полагал, что сможешь спрятать левые чеки на отели в Сочи и ювелирные украшения под видом представительских расходов на канцтовары? Ты правда считал меня настолько слепой?
Вадим опустился на колени. На этот раз без театральщины, без красивых поз — у него просто подкосились ноги. Пакеты зашуршали под его тяжестью.
— Анечка... Аня, умоляю, — прошептал он, и в его голосе наконец-то прорезался настоящий, первобытный страх. — Не надо папе. Пожалуйста. Он меня уничтожит. Он меня посадит, ты же знаешь его связи...
Карина стояла в дверях спальни, сжимая в руках свой бумажный пакет.
Бутылка вина внутри звякнула о стеклянную банку с деликатесами.
— Вадик, — сказала Карина очень тихо, и от этой тихости Вадим вздрогнул сильнее, чем от крика. — А четыреста шестьдесят тысяч? Которые я тебе в августе перевела? Ты сказал, вход в проект. Ты сказал, в декабре первая прибыль.
— Кариночка, не сейчас, — простонал он с колен, не отнимая ладоней от лица.
— Нет, сейчас. — Она поставила пакет на пол, и бутылка снова звякнула. — Я машину продала. Ты знаешь, что я машину продала.
Анна поймала себя на том, что задаёт вопрос профессиональным голосом, тем самым, которым разговаривала с главбухами на выездных проверках:
— Переводом с карты на карту? Без договора, без расписки?
Карина кивнула, не глядя на неё.
— Он сказал, что договор оформим, когда откроют юрлицо.
— Понятно, — сказала Анна.
В прихожей стало слышно, как в трубе за стеной шумит вода у соседей сверху. Вадим поднялся с колен, отряхнул брюки — этот жест, аккуратный, хозяйственный, был настолько не к месту, что Карина издала короткий звук, похожий на смешок.
— Ключ оставь, — сказала Анна.
Карина стянула тонкий ключ с кольца, подержала его в кулаке и положила на тумбу для обуви, рядом со своим пакетом. Потом подумала, достала из пакета бутылку, а остальное оставила. Уже в дверях, застёгивая пальто не на те пуговицы, она обернулась:
— Он вас всё равно не любит. Он про вас говорил, что вы всё считаете. Всё-всё, до последней тысячи.
— Считаю, — согласилась Анна. — Это моя работа.
Дверь закрылась. Духи остались.
Вадим набивал мешки полтора часа. Он делал это с какой-то оскорблённой методичностью: сначала рубашки на плечиках, потом свитера, аккуратно свёрнутые, потом обувь в отдельный пакет, потому что «нельзя же ботинки к вещам». Он пытался заговорить трижды. Сначала про то, что она не имеет права выгонять его на ночь. Потом про то, что они прожили семь лет и надо по-человечески. Потом — про отца.
— Аня. Аня, послушай. Давай без Павла Андреевича, — сказал он, стоя на четвереньках у нижнего ящика комода. — Я всё верну. Я найду, я займу. Дай мне три месяца.
— Заявление по собственному. Завтра до обеда. — Анна сидела на подоконнике, подтянув колени, и смотрела, как во дворе разворачивается мусоровоз. — Напишешь сам, отдашь в кадры сам. Без «Аня, поговори с папой».
— А потом?
— А потом никак. Потом меня это не касается.
Он забрал кофемашину — ту, которую три года назад привезла на новоселье его мать, и которую Анна терпела на своей кухне только из-за неё. Забрал беговую дорожку-«недоразумение», сложенную под лоджией, но мешки с одеждой пришлось выносить в два захода, и на втором он сорвал спину, охнул и посмотрел на Анну так, будто она обязана была кинуться поддержать. Зарядку он забыл. Она нашла её вечером за креслом и выбросила в мусоропровод, не потому что мстила, а потому что не хотела, чтобы у него был повод вернуться.
Его мать не взяла трубку, и он вызвал такси в Люберцы. На пороге, уже держа в руке мешок, он сказал:
— Ты останешься одна в этой своей бабушкиной квартире. Вот увидишь.
— Вижу, — сказала Анна и закрыла дверь.
Утром она вызвала мастера и поменяла нижний замок — на всё остальное ключей не было ни у кого. Мастер оказался разговорчивым, рассказывал про свою дочку, которая поступила на бюджет в Бауманку, и Анна слушала внимательно, потому что это было первое за полгода, что её ни к чему не обязывало. Пакет из кулинарии она убрала в холодильник и через неделю выкинула, так и не открыв.
Во вторник заявления в кадрах не было. Об этом Анна узнала не из кадров, а от отца — он позвонил ей в половине десятого, когда она ехала в Подольск на инвентаризацию склада, и по тому, как он начал, сразу стало ясно, что разговор был у него не первым за утро.
— Аня, что у вас там происходит? Вадим просит перевод в калужский филиал. Говорит, вы разъезжаетесь, говорит, ему надо сменить обстановку, чтобы не травмировать тебя присутствием.
Анна включила поворотник, перестроилась в правый ряд и встала на аварийке у забора какой-то базы.
— Ты его перевёл?
— Я сказал, что подумаю. Аня, он плёл что-то про твои нервы, про то, что ты…
— Пап. Я сегодня к тебе приеду. В шесть.
— У меня в шесть банк.
— Значит, в восемь.
Она приехала в восемь. В приёмной уже не было секретаря, горела только настольная лампа и один потолочный светильник над столом для совещаний. Отцу было шестьдесят три, он сидел в рубашке без пиджака, и на столе перед ним стояла кружка с остывшим чаем и блюдце с двумя сушками — вечный его ужин. Анна положила перед ним папку. Не пластиковую, а нормальную картонную, с завязками: сканы авансовых отчётов, распечатки с домашнего принтера, выписки, скриншоты переписки с подрядчиком, у которого не было ни офиса, ни сотрудников, зато был расчётный счёт и две подписи Вадима на актах.
Отец надел очки. Полистал. Перевернул три страницы, не читая, и Анна поняла всё по этому движению — по тому, как человек листает то, что уже видел.
— Ты знаешь, — сказала она.
— Знаю. — Он снял очки и положил их на папку. — С прошлой весны.
— Сколько?
— Два миллиона сто с чем-то. За три года. Может, два триста, если считать сочинскую историю, но там доказать нельзя, там всё на представительские списано.
— Два сто, — повторила Анна. — И ты его держал.
— Держал. — Отец подвинул блюдце с сушками, будто оно мешало. — Аня, он дурак, но дурак понятный. Он на крючке — значит, он послушный. Уволить его — это скандал, это ты в слезах, это твоя мать мне звонит из Воронежа и объясняет, что я тебе жизнь порчу. Мне проще было отдавать ему двести тысяч в год, чем разбираться с этим.
— Двести тысяч в год, — сказала Анна. — Плата за зятя.
— Ну назови так, если тебе нравится.
Анна встала, прошла до окна и обратно. В стекле было видно её отражение и лампу.
— Полгода, — сказала она. — Полгода я приезжала к тебе в Жуковку по субботам и говорила: пап, он врёт. Врёт про такси, врёт про совещания, врёт про запах. А ты мне что говорил? «Девочка, не выдумывай. Хороший же парень, работает».
— Я про деньги знал. Про девку не знал.
— Про деньги знал, — сказала Анна. — Значит, знал, что он мне в лицо врёт каждый день. Дальше уже частности, пап, какой именно ложью он в конкретный вторник пользовался.
Отец молчал. Потом сказал не то, что она ждала:
— Скажи слово — уволю по статье. Заявление в полицию напишем сегодня, у меня Лёня из финконтроля всё поднимет за неделю. Он у меня пойдёт по сто шестьдесят пятой, я тебе обещаю.
— Не надо по статье. — Анна вернулась к столу и завязала папку. — По статье — это допросы, экспертизы, мои показания, твоя бухгалтерия наружу, и полтора года мне жить внутри этого. По собственному. Сегодня, задним числом, как хочешь. И без рекомендаций, если кто-то позвонит.
— Это всё?
— Это всё, что ты можешь сделать.
Папку она забрала с собой.
Следующие три недели были на удивление обыкновенными. Инвентаризация в Подольске затянулась, потому что кладовщик потерял журнал за сентябрь, потом нашёл его в бытовке под микроволновкой. Оля, с которой Анна сидела за одним столом семь лет, приносила мандарины и делала вид, что не замечает, как Анна дважды в день выходит на лестницу и просто стоит там. Один раз Оля не выдержала:
— Ань, ты мне только скажи, тебя жалеть или поздравлять?
— Поздравлять рано, разводиться месяц.
— Тогда я мандарин тебе оставлю.
Заявление Вадим написал — на пятый день, после того как отец вызвал его к себе. Анна об этом не спрашивала и узнала от свекрови.
Тамара Ивановна позвонила в субботу утром, когда Анна разбирала кладовку и вытаскивала оттуда чужие лыжи, коробку с грамотами и сумку с зимней резиной.
— Аннушка, — сказала она, и голос у неё был мокрый. — Аннушка, вы его не губите. Он же не украл. Он же брал на дело. Он мне про это дело два года рассказывал, у него там всё было расписано, я сама видела, папку видела.
Анна села на коробку с грамотами.
— Тамара Ивановна, он в этом деле никогда никому ничего не построил.
— Так ему никто и не дал! — почти выкрикнула свекровь. — Ему всю жизнь никто ничего не давал, я его одна тянула, я сервиз продала, когда он в институт поступал, вы не знаете! А теперь сорок лет, и он у меня на раскладушке в комнате живёт, и его отовсюду выгнали.
— Из моей квартиры выгнала я, — сказала Анна. — Из компании его уволили, потому что он три года выводил деньги. Это две разные вещи, и обе — не потому, что вы сервиз продали.
Свекровь помолчала и сказала уже тише, по-человечески:
— Я его о девушке спросила. Он говорит — не было девушки. Аня, была?
— Была.
— Ну вот, — сказала Тамара Ивановна. — Вот и всё. — И положила трубку.
В понедельник Вадим написал в мессенджер, длинно и в четыре сообщения подряд, что он готов подписать в ЗАГСе всё что угодно, но по-честному: он три года жил в этой квартире, он вкладывался в ремонт, он клал плитку в санузле своими руками, он делал кухню, и по закону улучшения делятся, и он будет требовать в суде свою долю, миллион четыреста, и пусть Анна не думает, что он ничего не понимает в юриспруденции.
Анна ответила одним сообщением: «Принеси чеки».
Он ответил через два часа: «Ты знала, что я не сохранял».
«Знала. Кухню делала бригада Алексея Ивановича, платил папа, договор у меня. Плитку в гостевом санузле ты действительно клал сам, и её потом переделывали. Акт у меня тоже есть».
Он написал: «Ты мерзкая». Потом, через минуту: «Давай восемьсот и разойдёмся нормально». Потом, ещё через десять: «Хорошо, я подпишу».
Они подписали заявление о разводе во вторник, в половине двенадцатого, в новом ЗАГСе с гранитными ступенями и охранником, который лениво смотрел в телефон. Вадим пришёл в том же пальто и с папкой под мышкой, как будто на встречу с инвестором. Пока девушка в окне проверяла паспорта, он сказал, глядя в стену:
— Я ведь тебя правда любил. В начале.
— Может быть, — сказала Анна.
— Ты могла бы хоть сейчас не быть такой… — он поискал слово. — Железной.
— Я не железная. Я просто больше не должна тебе объяснять, почему мне не нравится, как ты со мной поступил.
Девушка в окне назвала дату — через месяц, тридцатого, в десять двадцать — и попросила не опаздывать, потому что после них запись на регистрацию брака.
Карина ждала её у подъезда в конце ноября, вечером, в том же кашемировом пальто, уже не по погоде. Она стояла под фонарём, мёрзла и держала под мышкой файл с бумагами. Анна увидела её от машины и сначала хотела свернуть к другому подъезду, но не свернула.
— Я не скандалить, — быстро сказала Карина. — Мне просто спросить. Мне юрист сказал восемнадцать тысяч за консультацию, а у меня кредит триста, я по четырнадцать в месяц отдаю, я не могу.
— Пошли, — сказала Анна. — В подъезде теплее. В квартиру не приглашаю.
Они стояли на площадке между лифтами, под тем самым звонким потолком, и Анна листала распечатки. Перевод со счёта Карины на карту Вадима, семнадцатое августа, четыреста шестьдесят тысяч, без назначения. Второй, сентябрьский, на восемьдесят пять — «на регистрацию».
— Это неосновательное обогащение, — сказала Анна. — Ты дала деньги, он ничего не предоставил, договора нет, назначения платежа нет. Идёшь в районный суд по месту его жительства — он живёт у матери в Люберцах, адрес я тебе напишу. Заявление простое, образец есть на сайте суда. Пошлина от суммы, около восьми тысяч, потом взыщешь с него. Берёшь в банке нормальные выписки с печатью, не скриншоты. И вот переписку сохрани, где он пишет про проект — это подтверждает, что деньги были не подарок.
Карина записывала в заметки на телефоне, шевеля губами.
— А он платить будет?
— Скорее всего нет. Приставы, исполнительный лист, удержания с зарплаты, если будет зарплата. Года на три история. — Анна вернула ей файл. — Но долг останется за ним, и он будет о нём знать.
— Вы поэтому мне помогаете? — спросила Карина. — Чтобы он знал?
— Да, — сказала Анна. — Не придумывай, что я тебя пожалела.
Карина застёгивала пальто, снова не на те пуговицы.
— Я не знала, что он женат по-настоящему, — сказала она в лифтовое зеркало. — Я знала, что женат, но он говорил, что это формальность, что уже год как всё. Я себе это разрешила. — Она посмотрела на Анну. — Вот это я себе и разрешила, да.
— Да, — сказала Анна. — Восемь тысяч пошлины, до пятнадцатого лучше не тяни, там ничего не горит, просто потом сама не пойдёшь.
В первую субботу декабря она не поехала в Жуковку. И во вторую тоже. Отец позвонил в третью, в девять утра, и спросил, есть ли она дома, и через час поднялся сам, в куртке, с водителем, оставленным внизу.
Он прошёл в комнату, посмотрел на пустую стену, где раньше стояла беговая дорожка, потом на кухню, где не было кофемашины.
— Нормально живёшь, — сказал он.
— Нормально.
Отец сел за стол, достал из внутреннего кармана конверт — толстый, плотный, банковский, перетянутый резинкой, — и положил его на середину столешницы.
— Два сто. Считай, что он вернул.
Анна посмотрела на конверт, но не притронулась.
— Он не вернул.
— Аня, не начинай. Он не вернёт никогда, а деньги лежать не должны. Возьми, сделай себе что-нибудь. Машину поменяй, у тебя пробег двести.
— Ты мне платишь, — сказала Анна. — Как ты ему платил. Двести в год, чтобы я не устраивала скандал.
— Я тебе отдаю то, что у тебя из дома вынесли, — жёстко сказал отец. — И второе. С января мне нужен человек на внутренний аудит. Своё подразделение, подчинение напрямую мне, зарплата — назови сама. Аня, ты будешь всё видеть. Всё, до последней накладной. Никто тебе больше не скажет, что ты выдумываешь.
Она поняла, что он подготовил эту фразу. И что он был искренен: он действительно считал, что предлагает ей единственное лекарство от того, чем она болела полгода.
— Нет, — сказала Анна.
— Почему?
— Потому что я буду видеть только то, что ты мне покажешь. Как в прошлый раз. — Она села напротив. — Пап, ты полтора года смотрел мне в лицо и решал, что мне можно знать. Ты не со злости, я понимаю. Ты берёг. И если я приду к тебе работать, ты будешь делать то же самое, только уже с документами, и я опять буду сидеть и думать: это всё или не всё.
— Ну возьми независимого, если ты такая, — раздражённо сказал отец.
— Вот это возьми. Я тебе дам три фамилии, нормальные ребята, с договором, с отчётом и с актом. За деньги, которые ты будешь платить не своей дочери.
Он посидел, потёр щёку, встал.
— Мать твоя всегда говорила, что ты в меня. — Он надел куртку. — Про субботы я понял. Я звонить буду, ты не выключай телефон.
— Не буду.
Конверт он не забрал. Анна не стала его догонять на лестнице и не стала кричать вслед — это было бы как раз то, чего он ждал, чтобы потом можно было сказать «женские нервы». Она положила конверт в ящик с документами, где лежали свидетельство о собственности и папка с завязками, и неделю его не открывала.
Тридцатого декабря, за два дня до Нового года, она приехала в офис отца к концу рабочего дня, когда в приёмной уже висела гирлянда, а в коридоре пахло мандаринами и чьими-то духами. Касса была на втором этаже, в комнате с решёткой на окне и обогревателем под столом. Людмила Сергеевна, кассир, работавшая здесь дольше, чем Анна училась в институте, пересчитала деньги дважды на машинке и подняла глаза.
— Аннушка, в назначении что писать?
— Возмещение ущерба, — сказала Анна. — Ромашов Вадим Сергеевич. Табельный номер посмотрите в кадрах, он уволен в ноябре.
Людмила Сергеевна помолчала, глядя в сторону коридора, где горел свет в кабинете директора.
— Павел Андреевич в курсе?
— Будет, когда увидит приходный ордер. — Анна расстегнула сумку. — И мне, пожалуйста, копию. Две.
