Андрею было двадцать семь лет, и за последние несколько лет он трижды приводил домой девушек, с которыми собирался строить серьёзные отношения. Но ни одна из них не задержалась рядом с ним надолго.
Причиной была его мать, Маргарет. После смерти мужа женщина жила одна в большом старом доме и была невероятно привязана к единственному сыну. Она постоянно повторяла, что рядом с Андреем должна быть особенная женщина. Но обычного знакомства Маргарет было недостаточно.
Много лет она держала змей. Она прекрасно знала их поведение и даже оборудовала для них отдельную комнату. Среди её питомцев были и опасные виды, поэтому Андрею с детства привык никогда не заходить туда без разрешения матери.
Однажды Маргарет придумала собственный способ проверять девушек сына.
Когда Андрей впервые привёз домой невесту, всё начиналось совершенно обычно. Маргарет приготовила ужин, улыбалась, задавала вопросы о работе и семье. А потом неожиданно вышла из комнаты и вернулась с большим пластиковым тазом, внутри которого извивались змеи.
Она подошла сзади и резко высыпала их прямо на девушку. Та закричала так сильно, что её услышали соседи. Через несколько секунд она выбежала из дома и больше никогда не отвечала Андрею.
Маргарет только пожала плечами. — Она думает только о себе. Даже не посмотрела, всё ли с тобой хорошо.
Со второй девушкой произошло почти то же самое. Та замерла от ужаса, а потом начала плакать. Третья попыталась отбиваться от змей руками и случайно чуть не наступила на одну из них. После этого Андрей потребовал, чтобы мать прекратила свои странные испытания.
Но Маргарет была уверена, что поступает правильно. Через несколько месяцев Андрей познакомился с Анной. Она сильно отличалась от его прошлых девушек. Анна была спокойной, немного застенчивой и никогда не пыталась произвести впечатление. Когда Андрей рассказал ей о сложном характере матери, девушка только улыбнулась и сказала, что постарается с ней подружиться.
В воскресенье они приехали к Маргарет. Первые полчаса всё проходило удивительно хорошо. Анна помогла накрыть на стол, похвалила пирог и внимательно слушала истории о детстве Андрея. Даже Маргарет несколько раз улыбнулась.
Андрей уже решил, что мать наконец отказалась от своего безумного обычая.
Но потом Маргарет молча встала и ушла в другую комнату. Через минуту она вернулась с большим тазом. Внутри двигались несколько змей. Андрей сразу понял, что происходит. — Мама, не надо.
Но Маргарет словно не услышала. Она медленно подошла к дивану и остановилась прямо за Анной.
Девушка ещё не видела содержимое таза.
Маргарет подняла таз, а дальше...
Андрей вскочил и схватил её за руку. Он не успел ничего сказать, кроме «мама», и таз наклонился раньше, чем она сама этого захотела. Змеи посыпались вниз неровно, кучей: часть упала Анне на плечо и на колени, часть на пол и на журнальный столик.
Анна не закричала.
Она сидела совершенно прямо, положив руки на колени, и смотрела в одну точку перед собой. Одна змея скользнула по её предплечью вниз, к кисти. Анна дёрнула рукой — коротко, как отгоняют осу.
Потом сказала очень тихо:
— Она меня укусила.
Маргарет поставила таз на пол. Она не бросилась к Анне и не начала извиняться. Она вышла в коридор, взяла крючок, который всегда стоял там за вешалкой, и вернулась. Пока Андрей стоял на месте, мать спокойно подняла змею с ковра и опустила в таз. Потом вторую. Потом ещё двух.
— Это гадюка, — сказала она. — Молодая. Не самая крупная.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Не трогай её руку.
Она сама набрала «сто двенадцать» и говорила с диспетчером ровным голосом, без всякой дрожи: возраст, вес, куда укусила, какой вид, сколько минут прошло. Андрей никогда не слышал, чтобы мать так разговаривала. У него самого руки тряслись, и он зачем-то полез в шкафчик за жгутом, потому что где-то читал про жгут.
— Не надо перетягивать, — сказала Маргарет. — Хуже сделаешь. Снимите кольцо. И пусть сидит, не ходит.
Анна сняла кольцо сама, левой рукой. На тыльной стороне правой кисти были две маленькие точки, и вокруг них кожа уже поднималась.
— Больно? — спросил Андрей.
— Печёт, — сказала Анна. — И тошнит.
Скорая до поселка ехала бы минимум сорок минут, и Андрей решил, что повезёт сам. Мать села назад, рядом с Анной, и всю дорогу держала её руку на весу, ниже уровня сердца, и повторяла, чтобы Анна не сжимала пальцы. У калитки стоял Пётр Ильич, сосед, — он всегда выходил, когда в этом доме что-то происходило. Он и в прошлые разы выходил.
— Опять? — спросил он.
Андрей не ответил.
В приёмном покое Анну забрали быстро, потому что Маргарет с порога сказала врачу вид змеи, время укуса и что укус один. Позже Андрей понял, что это, скорее всего, действительно помогло. Ей поставили капельницу, ввели сыворотку и оставили в больнице.
Врач вышел в коридор с бумагами.
— Где это случилось?
— Дома, — сказала Маргарет. — Я уронила таз. Держу змей много лет, впервые такое.
Андрей стоял рядом и молчал. Он потом много раз возвращался к этой минуте — не к тазу, а к этой. Он мог сказать одно предложение и не сказал.
Рука у Анны отекла до локтя за ночь. К утру отёк дошёл до плеча, температура поднялась, её тошнило, и она почти не разговаривала. Андрей сидел на подоконнике в коридоре и по очереди звонил на её работу и её сестре.
Ира приехала к обеду. Она была старше Анны на шесть лет и разговаривала так, как разговаривают люди, которым надоело быть вежливыми.
— Как это вообще произошло?
— Мама держит змей. Она…
— Я поняла, что держит. Как они оказались на моей сестре?
Андрей рассказал. Не всё, но достаточно.
Ира выслушала, потом села на стул и какое-то время смотрела в пол.
— То есть ты знал, что она так делает. И привёз её туда.
— Я думал, она перестала.
— Ты думал.
Вечером приехала Маргарет. Она привезла яблоки, творожок и пакет своих домашних сухарей, села возле кровати и поправила Анне одеяло. Анна лежала с приподнятой рукой на валике и смотрела в потолок.
— Ты хорошая девочка, — сказала Маргарет. — Ты даже не закричала. Ни одна не выдержала, а ты выдержала. Я сразу поняла: эта подойдёт.
Анна повернула голову.
— Я не выдержала. Я просто не могла пошевелиться.
— Это одно и то же.
— Нет.
Маргарет улыбнулась, как улыбаются, когда решают не спорить с больным человеком. Она рассказала, что гадюку, которая укусила, зовут Ева, что ей четыре года и что она никогда раньше никого не кусала, потому что вообще спокойная.
Анна закрыла глаза и попросила Андрея:
— Уведи её, пожалуйста.
В коридоре мать шла впереди, быстро, прямая, с пустым пакетом в руке.
— Ты меня выгоняешь из больницы.
— Мама, ты вылила на человека гадюк.
— Я вылила четырёх змей, из которых две неопасные. Я делаю это восемь лет. Ни с кем ничего не случилось.
— С ней случилось.
— Потому что она махнула рукой. Я же сказала: не трогать.
Он остановился у лифта и понял, что не может продолжать этот разговор, потому что мать говорила абсолютно уверенно и абсолютно логично внутри своей логики.
Ира написала заявление в полицию через два дня, не спросив Анну. Пришёл участковый — молодой, вежливый, с папкой. Он поговорил с Анной в палате, потом поехал в дом.
Маргарет встретила его нормально. Показала комнату, показала документы: змей она покупала в шестнадцатом году, официально, у разводчика, есть договоры. Объяснила, что содержать ядовитых змей теперь нельзя, но те, кто был куплен до запрета, могут дожить свой век у хозяина, и она этот срок не нарушает. Про таз она сказала так: подошла показать питомцев, споткнулась о край ковра, таз выпал.
Ковёр там действительно был с загнутым краем. Андрей сам сто раз об него запинался.
Через три недели Анне позвонили из отдела и объяснили, чем всё закончится. Вред здоровью установили средней тяжести. Умысла не доказать — женщина утверждает, что упала, и никто, кроме сына, другого не говорил. А за неосторожность при таком вреде уголовной статьи просто нет. Остаётся гражданский иск: расходы, потерянный заработок, моральный вред.
Ира ходила по кухне Анниной съёмной квартиры и говорила громко.
— То есть можно вылить на человека гадюку и всё?
— Мне сказали: подавайте в суд.
— И подадим.
— Ира.
— Что «Ира»?
Анна сидела за столом с рукой на подушке. Отёк ушёл почти весь, но кисть оставалась в пятнах, кожа сходила, а два пальца утром не разгибались до конца. Анна работала массажистом в салоне на Куйбышева, шесть лет, со своей записью. Она уже месяц не работала. Из шести постоянных клиентов трое перешли к другой девушке.
— Мне надо руку восстановить и вернуться к записи, — сказала Анна. — А не полгода ездить на экспертизы и сидеть в коридоре суда напротив его матери.
— То есть ты её прощаешь.
— Я её не прощаю. Я просто не хочу с ней встречаться. Ни в суде, ни где-нибудь ещё.
Ира ушла, хлопнув дверью, и не звонила недели две.
Деньги привёз Андрей. Мать дала пятьдесят тысяч, в конверте, из тех, в которых на почте отправляют документы.
— Она сказала: это за месяц.
— Она сама посчитала, сколько я зарабатываю?
— Я сказал.
Анна долго смотрела на конверт, потом взяла и положила в ящик под сахарницу. За аренду квартиры она платила тридцать пять, и до конца месяца оставалось девять дней. Она взяла деньги и весь вечер была раздражённой, отказалась от ужина, зато вымыла всю плиту, включая ту сторону, где стоял холодильник.
— Не надо было брать? — спросил Андрей.
— Надо. Просто помолчи.
Через неделю Маргарет позвонила ему и сказала, что решила окончательно: дом она перепишет на него. Не завещанием, а сразу, дарственной, чтобы никто потом не спорил.
— Ты женишься, вам надо жить. Дом большой. Я перейду в две комнаты со стороны сада, у меня там своя дверь и своя печка. Верх весь ваш. Хватит платить чужим людям.
Андрей всю дорогу до поселка считал в голове. Они с Анной снимали однокомнатную за тридцать пять и складывали на первый взнос. Даже с материнской помощью нормальная двушка в их районе выходила в ипотеку тысяч на сорок восемь в месяц на двадцать лет. Дом решал всё сразу. Дом был с газом, с новой крышей, с участком в двенадцать соток и с гаражом, в котором стоял отцовский верстак.
И в этом доме была комната в конце коридора, куда ему нельзя было заходить с шести лет.
Он приехал в субботу. Мать кормила змей. Впервые за много лет он вошёл туда следом за ней и стоял, пока она открывала террариумы. В комнате было тепло, тихо, пахло опилками и чем-то вроде мокрого камня. На полке лежали пинцеты, крючки, тетрадь с записями по кормлениям — почерк ровный, каждая дата подчёркнута.
— Мама, их надо отдать.
— Кому?
— В зоопарк. В контактный какой-нибудь. Продать.
— Ядовитых сейчас никто официально не возьмёт. Знаешь, что с ними будет? Их усыпят. Ева у меня с рождения. Она ничего не сделала. Она защищалась.
— Она укусила мою девушку.
— Потому что я не имела права её высыпать. Вот это я признаю. Больше я никого высыпать не буду.
Он подождал, будет ли что-то ещё. Ничего больше не было. «Больше я никого высыпать не буду» — это и было её извинение, полное и окончательное.
— Ты хоть понимаешь, что могло быть хуже?
— Понимаю лучше тебя, — сказала мать и закрыла крышку. — Я двадцать лет с ними живу. Ты в шесть лет один раз сюда зашёл, я тебя вынесла на руках и после этого поставила замок. Я знаю, что могло быть хуже.
Она вымыла руки в раковине, которую отец когда-то сюда провёл специально, и вытерла их полотенцем.
— Я не сумасшедшая, Андрюша. Я хотела знать, кто это будет. Ты мой единственный. Отца нет. Останется женщина, которая рядом с тобой, и я хотела посмотреть на неё в ту минуту, когда врать некогда. Вот и всё.
— Можно было посмотреть, как человек ведёт себя год. Как люди делают.
— За год я устану ждать.
Вечером она накрыла стол, и он остался ужинать, и это было спокойно и почти хорошо, как всегда бывало у них вдвоём. Она рассказывала про соседей, про то, что Пётр Ильич снова жалуется в администрацию, про то, что забор со стороны леса нужно менять.
Уже в прихожей она сказала:
— Привези её. Я комнату закрою на ключ, ключ отдам ей в руки. Пусть сама держит.
— Она не приедет.
— Приедет. Женщины отходят.
Он рассказал Анне про дом в понедельник, потому что тянуть было хуже. Рассказал всё как есть: и про дарственную, и про то, что мать останется в двух комнатах с отдельным входом, и про закрытый на ключ террариум.
Анна слушала, разбирая сумку с продуктами. Молоко, куриное филе, пакет риса. Она поставила рис в шкаф, потом достала обратно и переставила на другую полку.
— А змеи останутся в доме.
— Останутся. Их некуда деть.
— Значит, я буду жить в доме, где в конце коридора живут гадюки, и женщина, которая их на меня вылила, будет ходить через мою кухню.
— Через свою кухню. У неё своя.
— Андрей.
— Я просто говорю, как есть.
Анна села на табурет и посмотрела на свою руку. Она в те дни часто на неё смотрела, не жалуясь, просто разглядывала, как разглядывают чужую вещь.
— Я не буду тебе запрещать ездить к матери. Она твоя мать, и она одна, и я это понимаю. Езди. Помогай. Забор ей меняй. Но у нас с тобой будет своё жильё, за свои деньги, и она в него не приедет. И я в этот дом больше не войду. Никогда, ни на праздник, ни на похороны.
— На похороны — это ты сейчас зря сказала.
— Наверное, зря. Остальное — не зря.
Он не ответил сразу. Он стоял и считал: сорок восемь тысяч в месяц, двадцать лет, и во дворе у матери гараж с верстаком, и крыша, которую отец перекрывал последним летом своей жизни. Он злился — на мать, но и на Анну тоже, и это было противно, потому что злиться на неё было не за что.
— Ладно, — сказал он. — Ипотека.
— Ты сейчас сказал так, будто я тебя раздеваю.
— Я сказал «ладно».
Заявку они подали в конце месяца. Одобрили меньше, чем хотелось, и район получился не тот, о котором говорили весной: двушка на восьмом этаже в новом квартале за объездной, сорок минут до её салона на трамвае с пересадкой. Анна вернулась к работе в октябре, сначала на четыре записи в день вместо восьми, потому что кисть к вечеру уставала и большой палец начинал ныть.
Маргарет позвонила Анне сама. Один раз. Пригласила на день рождения и сказала, что испечёт тот пирог, который Анне понравился в июле.
Анна выслушала, поблагодарила и после разговора внесла номер в чёрный список. Потом сказала Андрею:
— Я не хочу быть той, кто устраивает тебе выбор. Но пусть она звонит тебе, а не мне.
Андрей поехал к матери на день рождения один, в субботу, с тортом из кондитерской возле их нового дома. Мать открыла, посмотрела ему за спину, в сторону машины.
— В магазине? — спросила она.
— Нет. Она дома.
Маргарет молча взяла торт и понесла на кухню. Стол был накрыт на трёх человек, и третий прибор она убрала при нём, не торопясь и без слов, и это было хуже любого скандала.
Они просидели часа два. Он вкрутил ей лампочку в сарае, посмотрел, почему подтекает бачок, записал в телефоне, какой нужен клапан. Она рассказала, что администрация всё-таки прислала бумагу насчёт содержания животных и что она ходила и всё показала, и никаких претензий у них не осталось.
— Из ваших сорока восьми тысяч в месяц вы за двадцать лет отдадите банку почти столько же, сколько сам дом стоит, — сказала она, когда он надевал куртку. — Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— И всё равно.
— И всё равно.
Она поправила ему воротник, как делала всегда, с тех пор как он был в школе.
— Ты ещё вернёшься в этот дом.
— Вернусь. Один.
Он сел в машину и не сразу поехал. В доме зажёгся свет в дальнем окне, в том, где комната. Андрей открыл переписку с Петром Ильичом — тот сам написал ему летом, после больницы, коротко: «если что, звони». Андрей никогда ему не отвечал.
Он написал: «Пётр Ильич, это Андрей. Дайте знать, если у матери что-то случится. Я приеду. Только ей об этом говорить не надо».
Ответ пришёл, когда он уже выехал на трассу, и он прочитал его на светофоре у поворота: «Договорились».
