Калитка подалась со скрипом, похожим на вопль обиженной чайки. Оксана толкнула металлическую дверцу плечом — в руках были зажаты секатор, рулон шпагата и бумажный мешок. Свежий субботний воздух, обычно пахнущий сосновой смолой и мокрой осенней травой, сегодня имел отчётливый душок горелого кетчупа, прокисшего сока и постороннего присутствия.
Оксана остановилась на дорожке. Дача. Её личные шесть соток, купленные за четыре года до знакомства с Максимом. Её крепость. Место, где каждая доска на крыльце прибита на её собственные, честно заработанные деньги.
На любимом шезлонге, обитом водоотталкивающей тканью, возлежал соседский кот Барсик. Животное обладало размерами хорошего пуфика и характером базарной торговки. Сейчас Барсик флегматично дожёвывал кусок копчёной колбасы прямо на цветастой подушке. Увидев хозяйку территории, кот даже не почесался — моргнул жёлтым глазом и продолжил чавкать. «Брысь, животное!» — беззлобно сказала Оксана. Кот лениво стёк с шезлонга и потрусил к забору, волоча жирный хвост.
Оксана перевела взгляд на газон. Сортовая трава, которую она выхаживала всё лето, выглядела так, будто по ней каталось стадо бегемотов. Повсюду валялись обёртки, грязные салфетки и бутылки из-под кваса. Оксана вздохнула — она любила порядок, и любая неаккуратность казалась ей личным оскорблением.
Из-за угла дома послышался взрыв визгливого женского смеха. Оксана заглянула в распахнутое окно кухни. Мойка была завалена грязной посудой, на плите — кастрюли с потёками, будто кухню накрыло майонезным цунами. Просторная веранда бурлила жизнью. За столом сидели четыре особы. Во главе восседала свекровь Валентина Егоровна — женщина крупная, шумная, с причёской, напоминающей сахарную вату, забытую под дождём. Рядом крутилась золовка Светлана, тридцатилетняя девица с претензиями к мирозданию и нежеланием работать. Напротив сидели две незнакомые тётки предпенсионного возраста.
На столе творился гастрономический апокалипсис: горы посуды, шкурки от огурцов, комки салфеток, банки из-под энергетиков. Над всем этим роились осенние мухи.
«Ой, Свет, ну ты скажешь тоже, — гоготала тётка в спортивном костюме. — Прям так и отшил? Кошмар!» — «Эти мужики сейчас вообще измельчали, — картинно закатывала глаза золовка. — А я ему говорю, купи путёвку. А он мне про кредиты за машину шепчет. Жмот». Валентина Егоровна величественно отпила яблочный сок из бокала, который Оксана привезла из Чехии. «Да плюнь ты на него, доча, найдёшь себе нормального. Девочки, берите ещё колбаску. Дача — это вообще вещь, мы сюда каждые вторые выходные наведываемся, приглядываем за хозяйством. А то молодёжь бестолковая — оставь им, дом грязью зарастёт».
Оксана хмыкнула. Свекровь и золовка придерживались потрясающей жизненной философии. Дачу Оксаны они считали отличным бесплатным санаторием — приезжали подышать, оставляя после себя горы мусора. Раньше делали вид, что помогают, но помощь заключалась в том, чтобы сорвать самые крупные ягоды и уехать. Оксана несколько раз прямо говорила: без её ведома на участок не соваться. Замки менять бесполезно — Максим по простоте душевной всё равно отдавал матери запасной ключ на всякий пожарный. Ну что ж, пожарный случай наступил.
Оксана вышла из-за угла и спокойным шагом направилась к веранде. Кроссовки бесшумно ступали по плитке — она не пряталась, просто компания была слишком увлечена обсасыванием чужих костей, чтобы замечать происходящее вокруг. Наконец тётка в вязаной кофте подняла глаза и поперхнулась куском сыра: «Ой, а это кто?» Свекровь резко обернулась, её лицо на секунду обвисло, но тут же налилось привычной бордовой спесью — Валентина Егоровна не любила, когда её ловили на горячем, и защитной реакцией у неё всегда было нападение.
«А ты чего не предупредила, что приедешь?» — процедила свекровь, не вставая со стула. Оксана остановилась у ступеней веранды, окинула взглядом залитый жиром стол, перевёрнутую пепельницу, хотя никто в её семье не курил, и две глубокие царапины на столешнице.
Золовка Светлана, уловив в воздухе запах грозы, резво подскочила со стула: «Ма, да ладно, успокойся! Заходи, милая, мы сейчас чайник поставим. У нас тут тортик остался». Подружки свекрови суетливо заёрзали. Валентина Егоровна недовольно поджала губы, превратив рот в куриную гузку, и демонстративно отвернулась — мол, скажите спасибо, что вообще пустили на порог.
Оксана засунула руки в карманы ветровки. «Погодите с чайником, — холодно произнесла она ровным голосом. — Давайте я зайду по правилам — с предупреждением, вместе с полицией. Потому что на моей частной собственности находятся посторонние люди, которым я доступа сюда не давала».
На веранде повисла пауза, прерываемая жужжанием мух. «Ты что несёшь? — Валентина Егоровна резко повернулась. — Какая полиция? Это мои подруги Люда и Вера, мы тут сидим, отдыхаем». — «Люда и Вера, — кивнула Оксана. — Очень приятно. Всех четверых наряду сдам, пусть сами разбираются, кто инициатор незаконного проникновения на частную собственность. Ущерб вы видите сами».
Людмила в спортивном костюме мгновенно оценила обстановку — глаза у Оксаны были абсолютно спокойными, а такие люди обычно бьют без предупреждения. «Верочка, пошли-ка отсюда, — пробормотала она, хватая сумку. — На электричку опоздаем». — «Люда, сидеть! — рявкнула свекровь, багровея. — Это дом моего сына». — «Юридически, Валентина Егоровна, ваш сын здесь имеет ровно такие же права, как соседский кот, — Оксана сдвинулась в сторону, освобождая проход. — Дача куплена до брака, оформлена на меня».
Тётки, проявив чудеса скорости, скатились с веранды, чуть не снеся Светлану, и мелкими шажками помчались к калитке, не оглянувшись. Через секунду громко хлопнула металлическая дверца.
На веранде остались трое. Валентина Егоровна тяжело дышала. Светлана стояла возле стола, теребя салфетку. «Значит так, невестка, — свекровь поднялась во весь рост. — Ты берега-то не путай, я мать твоего мужа. Мы тут за твоей дачей присматриваем. Спасибо бы сказала». — «А ты нас из дома гонишь?» — «Да подавись ты своей дачей. Ноги моей здесь больше не будет. Собирайся, Света, мы уходим». Она величественно направилась к ступеням. Но Оксана не сдвинулась с места, перекрывая спуск.
«Вы поедете домой, — сказала Оксана, глядя прямо в глаза свекрови, — сразу после того, как ваша компания перемоет всю посуду, очистит стол, соберёт весь мусор с газона в мешки и наведёт здесь идеальный порядок». — «Щас разбежалась, — завизжала Светлана, прячась за спину матери. — У меня маникюр свежий. Сама мой свои тарелки». — «Если порядка не будет через час, — продолжила Оксана, — я вызываю наряд. И пусть полиция заодно разберётся, куда с дачи испарилась микроволновка. Чека на неё нет, коробка стоит в доме, техники нет».
Новенькая микроволновая печь исчезла примерно месяц назад. Оксана с мужем приехали на дачу, а на месте техники зияло пустое место, только слой пыли очерчивал прямоугольный контур. Коробка валялась в углу, смятая и пустая. Оказалось, свекровь технично переместила микроволновку себе домой, объяснив, что на даче такая техника не нужна — там положено шашлыки жарить, а не еду разогревать. Оксана тогда промолчала: спорить с этой женщиной бесполезно, а если та и вернёт технику, то в нерабочем состоянии. Зато теперь решила обратить ситуацию в свою пользу.
Услышав про микроволновку, свекровь замерла, ноздри хищно раздулись. «Ах ты ж! — выплюнула Валентина Егоровна. — Я Максиму всё расскажу, он тебе устроит. Как ты смеешь меня в воровстве обвинять? Я её взяла на сохранение». — «Коробка стоит, техники нет. Пропажа имущества. Уголовное дело», — пожала плечами Оксана и достала телефон. Один. Один. Палец завис над цифрой два.
Свекровь умела просчитывать риски. Встречаться с участковым в её планы не входило — посёлок маленький, позор будет на весь район. Да и микроволновка уже отлично вписалась в её кухню, возвращать не хотелось. Валентина Егоровна поняла, что эта зубастая не блефует. «Давай, доченька, — резко развернулась она к дочери. — Наведём здесь порядок. Пусть подавится своей дачей». — «Ма, ну ты чего? — взвилась Светлана. — Я не буду мыть, там вода холодная и жир везде». — «Будешь, Светочка, будешь, — рявкнула мать. — Бери губку».
Оксана спокойно отошла от лестницы, села на деревянные качели в тени яблони и приготовилась наблюдать. Работа закипела — эпическое зрелище. Золовка с лицом великомученицы таскала в дом грязную посуду. Её мать, пыхтя, собирала по участку бумажки и бутылки, то и дело хватаясь за поясницу и издавая страдальческие стоны в надежде, что невестка сжалится. Оксана не сжалилась — достала шоколадный батончик и откусила кусок.
Через сорок минут мусор был упакован в три чёрных мешка, веранда протёрта. Светлана, стоя у раковины, остервенело тёрла шампуры мочалкой, из окна доносилось её яростное бормотание о несправедливости мироустройства. «Всё, — тяжело плюхнулась на стул свекровь, обмахиваясь разделочной доской, укладка окончательно спала, прилипнув ко лбу влажным блином. — Мы всё сделали. Можем мы теперь покинуть твои роскошные хоромы?»
Оксана слезла с качелей, заглянула на веранду. Стол чистый. «Хорошо», — кивнула она. Золовка вышла из дома, вытирая руки о джинсы. Маникюру пришёл конец, девушка выглядела так, будто разгрузила вагон с углём. «Пошли, мам, я такси вызову», — прошипела она.
«Подождите, — голос Оксаны остановил их у калитки. — Вы забыли, зачем вообще приехали на дачу». Свекровь настороженно обернулась: «Чего тебе ещё надо? Мы всё убрали». — «Вы приехали приглядывать за хозяйством и помогать, — напомнила Оксана, улыбнувшись краешком губ. — Раз уж у вас так много энергии, давайте доведём дело до конца. Пошли, я вам лопаты выдам». — «Какие лопаты?!» — хором взвыли мать и дочь. «Обычные, штыковые, — Оксана указала в конец участка, где темнел квадратик земли. — Осень, землю перед зимой надо перекопать. Раз уж помощницы сами приехали, грех отказываться. Вы же не хотите, чтобы я снова начала думать о судьбе микроволновки?»
Челюсть у Валентины Егоровны поползла вниз. Она открыла рот, чтобы выдать тираду про отменённое крепостное право, но поймала взгляд невестки — прагматичный, жёсткий, не сулящий компромиссов. Оксана чётко давала понять: правила диктует она. Если свекровь хочет уйти с высоко поднятой головой и чужой техникой в активе, придётся заплатить физическим трудом. «Света, иди в сарай за лопатами!» — глухо скомандовала свекровь, смиряясь с неизбежным.
Следующие два часа стали для Оксаны отличным сеансом релаксации. Земля была плотная, глинистая — копать её с непривычки то ещё удовольствие. Свекровь и дочь вооружились лопатами и встали в борозду. «Копаем на штык, комья разбиваем», — инструктировала Оксана, сидя на перевёрнутом ящике напротив грядок. Рядом снова материализовался Барсик, уселся и с интересом уставился на двух женщин, ковыряющих его излюбленные места для туалета.
«Я больше не могу», — простонала Светлана через десять минут, на ладонях уже надувались мозоли. «Копай, доча, копай, — мрачно пыхтела свекровь, швыряя тяжёлый ком земли. — Спорт полезен для здоровья». Вскоре куртка Светланы была заляпана грязью, брюки на коленях потемнели. Валентина Егоровна сняла кофту, оставшись в водолазке с тёмным пятном пота на спине. Они молчали — вся их спесь ушла в тяжёлую землю вместе с каждым взмахом лопаты. Оксана не подгоняла, просто сидела и смотрела; этот контроль был хуже любых криков.
Из-за забора показалась голова соседа Петровича в выцветшей кепке. «О, Оксаночка, здорово! — крикнул он. — Работники новые хорошо пашут. А то вчера тут песни орали полночи, спать собакам не давали». Валентина Егоровна вздрогнула и отвернулась, делая вид, что увлечена копкой. «Да вот, Петрович, родственники приехали, так дачу любят, что за лопаты сразу схватились!» — громко ответила Оксана. Петрович хмыкнул, покивал и скрылся за кустами смородины.
Когда последний метр был перевёрнут, обе женщины бросили лопаты. Лица красные, волосы растрёпаны, под ногтями чёрная грязь. «Всё! — прохрипела свекровь. — Сил моих больше нет. Вызывай полицию, мне уже всё равно. Я ложусь здесь и помираю». Она направилась к крыльцу, с трудом переставляя ноги. «Рано помирать, Валентина Егоровна! — бодро сказала Оксана. — Землю подготовили отлично. Теперь самое главное». Она вынесла из сарая ведро с зубчиками чеснока. «Чеснок под зиму надо посадить! Вон на ту крайнюю грядку. Делаем пальчиком лунку, втыкаем чесночину, присыпаем землёй, расстояние десять сантиметров».
«Ты издеваешься! — взвизгнула Светлана. — Я не буду ковыряться в этой грязи руками, у меня аллергия на чеснок». — «Света, если ты сейчас не возьмёшь грабли, я возьму телефон, — железным тоном отрезала Оксана. — И вспомню не только про микроволновку, но и про мои складные стулья, которые чудесным образом пропали с веранды пару месяцев назад. Те самые, из ротанга, которые очень удачно вписались на ваш балкон, Валентина Егоровна».
При упоминании стульев свекровь дёрнулась, как от удара током — она действительно утащила их в позапрошлом месяце, решив, что на даче они только пылятся. «Иди, Света, — убитым голосом произнесла свекровь. — Иди и сажай этот чеснок!»
Следующие сорок минут они ползали вдоль грядки. Светлана всхлипывала, втыкая чесночины в сырую землю. Мать действовала молча, с остервенением забивая зубчики в грунт. Оксана стояла над ними с секатором, проверяя плотность посадки. Солнце клонилось к лесу, заливая участок мягким жёлтым светом.
Когда последний зубчик скрылся под землёй, золовка села прямо в междурядье, лицо перемазано грязью. Свекровь с трудом разогнула спину, держась за поясницу — позвоночник хрустнул так громко, что Барсик, дремавший на заборе, встрепенулся. «Всё, ведро пустое, — констатировала свекровь, глядя на невестку с неприкрытой ненавистью. — Пешком дойдём до электрички, такси сюда уже не приедет». — «Конечно, езжайте, — Оксана забрала пустое ведро. — Спасибо за помощь, всегда рады гостям, которые так любят работать на свежем воздухе. И да, Валентина Егоровна, — свекровь остановилась у калитки, — в следующие выходные я планирую ставить новый забор с задней стороны участка. Столбы бетонировать, сетку натягивать. Если надумаете опять приехать — милости прошу, инструмента на всех хватит».
Свекровь ничего не ответила. Молча дёрнула калитку, вытолкнула стонущую дочь на улицу и вышла сама. Калитка захлопнулась с тяжёлым стуком. Две женские фигуры медленно побрели вдоль улицы по направлению к железнодорожной платформе.
Оксана стояла у забора, пока они не скрылись за поворотом, затем глубоко вдохнула свежий вечерний воздух. Дача снова принадлежала ей — здесь снова пахло хвоей, землёй и покоем.
Зазвонил телефон.
На экране высветилось «Максим». Оксана села на ступеньку крыльца, поставила рядом ведро и ответила.
«Оксан, ты чего там устроила?» — голос у мужа был не злой, а какой-то придавленный, как у человека, которого час держали за ухо. Он работал автоэлектриком в сервисе на выезде из города, в субботу у него была смена, и он сейчас явно стоял на улице у бокса — в трубке гудело, кто-то рядом бил по железу. «Мать звонила с платформы. Рыдает. Говорит, ты их с лопатами в грязи держала три часа и полицией пугала».
«Два часа, — сказала Оксана. — И чеснок ещё сажали, это отдельно». — «Оксан». — «Максим, у меня на веранде сидели две незнакомые женщины, курили в мою пепельницу, которой у меня нет, потому что у нас никто не курит, и оставили на столешнице две царапины до дерева. Газон под мусором. Посуда немытая с пятницы — они, оказывается, с ночёвкой. Петрович говорит, до полуночи орали песни». — «Ну мать же». — «Мать. Которая забрала микроволновку и стулья». — «Ты правда ей про уголовное дело говорила?» — «Говорила». Он помолчал. За его спиной кто-то крикнул «Макс, шестнадцатый на подъёмнике». «Слушай, — сказал Максим устало, — ну зачем ты так-то? Мне их теперь неделю выслушивать. Она мне до ночи будет звонить». — «А мне их каждые вторые выходные отмывать». — «Я приеду, отмою». — «Ты в субботу на смене». Он снова помолчал. «Забери у неё ключ», — сказала Оксана. «Заберу», — сказал Максим.
Она осталась на даче до вечера воскресенья. Утром было холодно и очень тихо, в бочке над водой стоял пар, яблоня сбросила половину листьев прямо на перекопанную грядку. Оксана подвязала малину, срезала сухие пионы, пересчитала банки в подполе. На копанине остались два глубоких следа от лопаты, воткнутой на всю длину, — Валентина Егоровна пахала всерьёз, этого у неё не отнять.
Через забор просунулась кепка Петровича. «Оксаночка, а бригаду тебе не надо? — спросил он. — Ты ж забор сзади ставить хотела. У меня зять со сменщиком, они сетку рабицу на столбах делают, недорого». — «Надо», — сказала Оксана. Они минут двадцать считали столбы, спорили про бетонирование и про то, надо ли ставить лаги. Потом Петрович, который никогда не уходил, сказав только то, зачем пришёл, добавил: «Слушай, а дом свой на зиму не сдашь? Тут у нас Тамара из аптеки, в райцентре работает, ей до марта надо где-то жить. Сестра дом продала, а Тамару, значит, никуда. Баба тихая, с собакой. Дом бы топился, а то у тебя же трубы, ты их каждый год сливаешь». — «Я подумаю», — сказала Оксана и сама удивилась, что не отказала сразу.
Домой она вернулась в девять. Максим разогревал плов в двух тарелках, на столе лежал новый смеситель в коробке — тот, который она просила месяц назад, а он всё забывал. «Поменяю на выходных», — сказал он и поцеловал её в макушку. Они поели, посмотрели полматча, Максим сходил в душ. Оксана вытирала со стола, когда спросила: «Ключ забрал?» Максим потёр шею. «Оксан, ну я не буду у матери отбирать ключ, как у школьницы. Я ей сказал, чтобы она без нас туда не ездила». — «Ты это три раза говорил». — «Ну и четвёртый скажу. Она поняла, она напугалась». — «Она не напугалась, она обиделась. Это разное». Он посмотрел на неё, потом на телевизор. «Микроволновку она не вернёт», — сказал он примирительно, как будто это была шутка, которую они могли поделить пополам.
В понедельник в обед Оксана позвонила Петровичу и сказала, что дом сдаст. Двенадцать тысяч в месяц плюс свет по счётчику, с двадцатого октября до конца апреля, дрова её, чистка снега на квартирантке. Ещё она попросила соседа передать Тамаре, чтобы та позвонила. Тамара позвонила вечером, голос был низкий, простуженный, говорила короткими фразами, ни на что не жаловалась, спросила только про печку и про то, можно ли собаку в сени. Задаток перевела через двадцать минут. Максиму Оксана сказала в тот же вечер, уже после того, как деньги пришли.
«То есть ты дачу сдала, — повторил он. — Чужой тётке. Не спросив». Он стоял в коридоре в одном ботинке. «Ты ей уже деньги взяла?» — «Взяла». — «Оксан, там моя электрика. Там баня, я в неё сто с лишним тысяч вложил, я её сам обшивал, помнишь? Я туда два года каждые выходные ездил». — «Помню», — сказала Оксана. Это было правдой, и правда была неудобная. Кровлю на сарае он тоже перекрывал сам, и щиток собирал, и септик они ставили с его премии. «И теперь там будет жить баба с собакой, и я туда, значит, стучаться буду». — «Ты туда зимой не ездишь». — «Я не в этом». Он снял второй ботинок и ушёл на кухню, и оттуда: «Надо было со мной поговорить». — «Я с тобой говорила. Про ключ». Он не ответил.
В следующие выходные ставили забор. Зять Петровича со сменщиком приехали к восьми, привезли столбы на прицепе, бурили лунки, мешали бетон в старом корыте. Максим взял отгул и работал вместе с ними — молча, аккуратно, как он всё делал, и к обеду они с зятем уже обсуждали, где лучше брать генератор. Оксана таскала им чай в термосе и считала: вышло тридцать восемь тысяч с материалом, на семь тысяч дороже, чем ей сказали по телефону, потому что земля пошла с камнем.
Валентина Егоровна позвонила Максиму около трёх, когда натягивали сетку. Он отошёл к бане и говорил минут пятнадцать, и по его спине было видно всё. Вернулся, взял кусачки, потом положил. «Мать просит дачу для Светы, — сказал он. — До весны. Светка от Игоря ушла, жить ей негде, у матери в двушке они друг друга поубивают». — «Света не ушла, её выставили», — сказала Оксана. «Какая разница». — «Разница в том, что она за квартиру не платила и платить не собирается». Максим посмотрел на сетку, потом на неё. «Она бы дом топила». — «Она дом сожжёт, Максим. Она шампуры мыла и плакала». Он усмехнулся против воли и тут же перестал. «Так дом уже сдан», — сказал он. «Уже сдан», — подтвердила Оксана. «Вот об этом я и говорю. Ты всё решила, а я потом объясняй».
Тамара приехала в понедельник с двумя сумками, ящиком с посудой и рыжим лохматым Джеком. Оксана специально взяла полдня, чтобы встретить: показала, где вентиль, как гасить, где щиток, как не перегружать конвектор вместе с чайником. Тамара всё записала в блокнот. На третий день она повесила на кухонное окно свои занавески в мелкую вишню, и когда Оксана увидела это в мессенджере на фото («Оксана, добрый вечер, печку затопила, тяга хорошая, соседский кот приходил, я его прогнала»), у неё что-то неприятно дёрнулось. Занавески были чужие. Дом стал тёплый, обжитой и чужой. Приезжать теперь надо было договариваться.
В конце октября Валентина Егоровна приехала к ним в город. Без звонка, естественно, в семь вечера, с дочерью и с тортом «Медовик» из «Пятёрочки» напротив — торт был выложен на стол как аргумент. Светлана села в углу дивана, поджав ноги, в телефоне. Руки у неё были без маникюра, коротко подстриженные, и это почему-то сказало Оксане больше, чем всё, что было сказано потом.
«Максим, — начала свекровь, — я не к ней, я к тебе. Ты мой сын. Я тебя одна поднимала». — «Мам». — «Я не поняла, у нас дача семейная или не семейная? Ты туда крышу делал, баню делал, свет делал. А твоя жена пустила туда постороннюю женщину за двенадцать тысяч. Двенадцать тысяч! Это что, деньги? Это ей обед в кафе». — «Это девяносто шесть тысяч за сезон, — сказала Оксана. — Забор стоил тридцать восемь». — «Ты со мной не считайся, — свекровь повернулась к ней всем корпусом. — Я тебя не спрашивала. Родная сестра мужа на улице, а ты чужую пускаешь. Как ты потом людям в глаза смотреть будешь?» — «Светлана не на улице. Она у вас». — «У меня она меня в могилу сведёт! Она до двух ночи телевизор смотрит, она посуду за собой не мыла никогда!»
«Мам», — сказал Максим. Светлана оторвалась от телефона: «Я всё слышу вообще-то». — «А ты молчи», — отрезала мать.
Оксана принесла из комнаты блокнот, в котором вела рабочие записи, и открыла на нужной странице. «Света, — сказала она, — у Ларисы Викторовны, это наша бывшая снабженка, свой пункт выдачи на Тимирязева. Ей нужен человек в зал, график два через два, сорок пять плюс премия, оформление белое. Она мне вчера подтвердила, что место свободно, я ей про тебя сказала. И ещё: комната на Восстания, женщина одна сдаёт, восемь тысяч, я заплачу за два месяца вперёд и залог. Шестнадцать и восемь — двадцать четыре тысячи. Отдавать не надо». Она положила вырванный листок с двумя номерами на стол рядом с тортом.
Стало тихо. Джек бы сейчас залаял, но Джек был в семидесяти километрах. Светлана взяла листок, посмотрела. «Пункт выдачи, — сказала она. — В зал. Это я коробки таскать буду». — «Там коробки лёгкие в основном». — «Спасибо, — сказала Светлана, и в этом «спасибо» было столько, что хватило бы на обои. — Я, между тем, не грузчик. У меня образование». У неё был диплом колледжа по специальности «менеджмент», который она получила девять лет назад, и три места работы по три месяца каждое.
«Нам не подачки твои нужны, — сказала Валентина Егоровна тяжело. — Нам своё нужно. Максим, ты отец родной или кто? Скажи ей, чтобы она эту Тамару выселила. Договор какой-то есть? Нету никакого договора, я уверена». Договор был, простой, от руки, в двух экземплярах, и в нём была прописана предоплата за март и апрель, но Оксана не стала об этом говорить, потому что дело было не в договоре.
Максим встал, прошёл к окну и постоял там. «Мам, дача Оксанина, — сказал он наконец. — Я не могу ею распоряжаться». Валентина Егоровна открыла рот и закрыла. Она не ожидала. Оксана, честно говоря, тоже не ожидала и почувствовала не торжество, а какую-то усталую нежность — он это сказал, глядя в окно, и было видно, чего ему это стоило.
Они ушли через полчаса, торт остался. Ночью Максим долго не ложился, сидел на кухне с телефоном, потом пришёл и сказал в темноту: «Я Светке дам шестьдесят тысяч. С машинных». Машинные — это была их общая коробка в буквальном смысле только в первые годы, потом стал накопительный счёт, куда они с весны складывали на замену его «Форду»; там лежало двести восемьдесят. «Она комнату снимет и оглядится», — сказал он. «На шестьдесят тысяч оглядываться можно долго», — сказала Оксана. «Оксан, она моя сестра». — «Я не спорю». — «Тогда чего ты?» — «Ничего. Дай».
Он перевёл на следующий день. Светлана сняла не комнату, а студию у метро за двадцать восемь, потому что «в комнате с бабкой я не смогу». К концу ноября она позвонила Максиму и попросила ещё, потому что хозяйка просит за декабрь, а работу она пока «смотрит, но там везде дно». Максим сказал ей, что у него до зарплаты девять тысяч. Это была правда: Оксана к тому времени уже неделю получала зарплату на свой счёт в другом банке.
Сделала она это без объявлений, как раньше делала всё. Просто в пятницу сходила в отделение в обед, а вечером сказала: «Давай так. Квартплата, интернет, еда, бензин — считаем общее. Я кладу шестьдесят, ты сорок, это по нашим зарплатам справедливо. Всё остальное — твоё твоё, моё моё. Хочешь помогать матери и сестре — помогай, сколько считаешь нужным, я слова не скажу и спрашивать не буду». Максим слушал, не перебивая, а потом сказал: «То есть ты меня в чужие записала». — «Я нас записала в разных. Это не одно и то же». — «Красиво говоришь». Он встал, надел куртку и ушёл. Вернулся через сорок минут с сигаретами, хотя не курил года четыре, и сел на подоконник на лестнице, и Оксана слышала через дверь, как он там сидит. Потом он пришёл, вымыл руки и спросил: «А на машину теперь как?» — «Со своих. Каждый сколько хочет». — «Значит, никак». — «Значит, дольше».
Они не разговаривали толком дней пять. Он уходил в семь, приходил в девять, ел, что было, спасибо говорил. Оксана ловила себя на том, что моет одну кружку минуты по три. В среду у неё сорвалась поставка радиаторов на объект, и она до полуночи переписывалась с заводом, а Максим в это время перебрал и смазал ей заклинивший замок на входной двери, про который она даже не жаловалась. В субботу он спросил, не поехать ли им на дачу за банками для его матери — она просила огурцы, свои уже кончились. Оксана позвонила Тамаре и спросила разрешения приехать в собственный дом, и это было именно так, как она себе представляла, когда соглашалась.
Тамара встретила их в фартуке, накрыла чай с пирогом с капустой, извинялась за занавески — «я свои повесила, ваши постирала и сложила, они в шкафу, в наволочке». В доме было натоплено так, что запотели окна, на печке сушились варежки, Джек лежал в сенях и стучал хвостом по половику. Максим обошёл дом, посмотрел щиток, подкрутил что-то в патроне на веранде, сказал Тамаре, чтобы не включала конвектор вместе с обогревателем в бане, потому что автомат выбьет. Потом они с Оксаной спустились в подпол и наверху, на кухне, при Тамаре, он сказал вдруг: «Хорошо тут». И у него было при этом такое лицо, будто он именно в эту минуту сообразил, что дом мог бы всю зиму стоять пустой и мёрзлый, а мог бы стоять со Светкиными пакетами в углу и Светкиным вечным «я потом уберу».
На обратной дороге он сказал: «Мать хочет Новый год на даче. Всем табором. Уже мне про какие-то шашлыки поёт». — «Там живёт человек до конца апреля». — «Я знаю». Он помолчал километров пять. «Я ей скажу». — «Скажи». — «А ты не подключайся, ладно? Я сам». Оксана кивнула и смотрела в окно на поля, где уже лежал первый ноздрястый снег.
Он позвонил матери вечером из подъезда, как всегда, когда не хотел, чтобы Оксана слышала, и говорил минут двадцать пять. Вернулся, снял куртку, сказал: «Сказали, что я под каблуком». И, немного погодя: «Она спросила, дам ли я Светке на декабрь. Я сказал, что дам пятнадцать и всё, больше не будет». — «Хорошо», — сказала Оксана. Она не стала говорить, что это много, и не стала говорить, что это правильно, потому что и то и другое было бы одинаково не к месту.
Микроволновку Валентина Егоровна, разумеется, так и не отдала, и стулья из ротанга остались стоять у неё на балконе под пупырчатой плёнкой. В декабре Оксана купила на дачу новую печку, дешёвую, и отвезла её сразу Тамаре, а стулья решила не покупать вообще: на веранде и без них было просторнее.
Светлана в конце декабря всё-таки пошла в пункт выдачи — не к Ларисе Викторовне, а в другой, рядом с домом, потому что «через весь город я не потащусь». Она отработала январь, жаловалась в общем семейном чате на клиентов, которые примеряют по восемь вещей, и один раз написала Оксане личным сообщением: «Скинь номер той твоей Ларисы, у неё вроде премия нормальная». Оксана скинула.
В конце февраля Тамара позвонила сама. Сестра, оказалось, купила себе квартиру в райцентре, но с июня, и Тамара мялась и спрашивала, нельзя ли ей остаться до мая, как в договоре, а если совсем нельзя — она поймёт и найдёт что-нибудь. Оксана сидела в машине на парковке у офиса, двигатель работал, дворники смахивали мокрый снег. Май — это уже рассада, это майские, это её грядки и её крыльцо, и Тамарины занавески в вишню на её кухне.
«Оставайтесь до конца апреля, как договорились, — сказала она. — И, Тамара Ивановна, вы гладиолусы мои в подполе не выбросили? Там ящик». — «Стоят, я их перебрала, два клубня гнилые были, я выкинула». — «Спасибо», — сказала Оксана и вдруг добавила: — «А если хотите, я вам на май комнату у Петровича спрошу, у него флигель топлёный. Он за бутылку пустит». Тамара засмеялась своим простуженным смехом и сказала, что сама спросит.
Вечером Максим принёс с работы пакет с шаурмой на двоих, сел, переложил себе половину и сказал: «Я сегодня в приложении посмотрел. На машину у меня сорок одна». — «У меня девяносто», — сказала Оксана. «Ну, значит, к осени соберём». Он подумал и уточнил: «Я к тому, что я считаю. Я не жалуюсь». Оксана отломила кусок лепёшки и сказала, что в апреле надо будет менять калитку — петли совсем ушли, скрипит, как чайка, которой наступили на ногу.
