Анна вернулась после утренней смены раньше обычного. Устала так, что даже в магазин заезжать не стала — хотелось только домой, в тишину.
Но тишина в квартире оказалась какой-то чужой.
В прихожей рядом с кроссовками мужа стояли женские туфли на каблуке. На вешалке висел светлый плащ, которого Анна никогда раньше не видела. А из спальни доносились приглушённый смех, шорох и знакомый скрип кровати.
Она сразу всё поняла. Анна медленно подошла к двери, взялась за ручку и распахнула её.
На их кровати лежал Марк — и рядом с ним полуодетая женщина с растрёпанными волосами. Муж побледнел так быстро, будто из него разом ушла вся кровь. Любовница дёрнулась и вцепилась в простыню.
Анна смотрела на них спокойно. Без крика. Без слёз. Без единого лишнего движения.
— Я на кухне, — ровно сказала она. — Одевайтесь и выходите. Нам надо поговорить.
Через несколько минут она уже стояла у плиты и резала овощи. Нож размеренно постукивал по доске, и от этого звука на кухне становилось только напряжённее.
Марк и его любовница сели за стол молча, не понимая, что происходит. Они явно ждали скандала, истерики, пощёчины — чего угодно, только не этого странного спокойствия.
Анна поставила перед ними тарелки и села напротив.
— Сначала позавтракаем, — сказала она. — Я после смены голодная. А потом поговорим.
Марк заметно выдохнул. Даже попытался усмехнуться, будто всё происходящее ещё можно как-то сгладить. Он взял вилку и начал есть.
— Ты всегда вкусно готовила, — пробормотал он.
— Знаю, — кивнула Анна. — Поэтому и решила, что ваш последний завтрак здесь должен запомниться.
Марк замер и медленно поднял на неё глаза.
— В смысле? Ты… хочешь развод?
Анна посмотрела на него так, что у него сразу пропал весь напускной спокойный вид.
— Развод — это уже потом, — тихо сказала она.
Марк машинально отправил в рот ещё кусок, начал жевать… и вдруг резко остановился...
Он смотрел в тарелку. Потом на Анну. Потом опять в тарелку.
— Что ты туда положила?
— Соль, — сказала Анна. — Перец. Помидоры. Ты бы всё равно не заметил, ты пять лет не замечаешь, что я в омлет кладу.
Марк не глотал. Держал во рту и не глотал.
— Выплюнь, если хочешь, — Анна пододвинула ему салфетку. — Только не в раковину, там сетка забивается.
Он выплюнул в салфетку. Скомкал её и положил рядом с тарелкой. Женщина за столом к своей тарелке даже не притронулась, только сидела очень прямо, сложив руки на коленях, как в поликлинике.
— Не бойся, — сказала Анна. — Не отравлено. Мне за тебя срок сидеть неохота.
— Тогда что ты… — начал Марк.
— Ничего. Просто интересно было посмотреть, как ты будешь есть. — Анна повернулась к женщине. — Вас как зовут?
— Карина.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько это у вас.
Карина посмотрела на Марка. Марк смотрел в стол.
— С февраля, — сказала она.
Анна кивнула. В феврале они с Марком клеили обои в маленькой комнате, и он два вечера подряд ездил «к Витьку помогать с машиной», и приезжал в двенадцатом часу, и от него пахло чужим освежителем воздуха.
— Он вам что сказал? Что мы разошлись?
— Что вы год живёте отдельно. Что вы у сестры.
— У меня нет сестры, — сказала Анна.
Карина медленно повернула голову к Марку. Это был первый раз, когда она посмотрела на него без всякого выражения.
— А квартира? — спросила Анна. — Он вам про квартиру что говорил?
— Аня, — тихо сказал Марк. — Хватит.
— Что квартира твоя, — сказала Карина. — Что ты её до брака взял.
— Двушка от бабушки, — сказала Анна. — Приватизирована в две тысячи девятом. Я тогда Марка ещё не знала, он тогда со второй женой жил, если он вам про вторую жену рассказывал.
Карина ничего не сказала. Только рука с колена переползла на стол и легла рядом с тарелкой.
— Поехали, — сказал Марк и встал. — Карина, поехали, я тебе всё в машине объясню.
— Никуда я не поеду, — сказала Карина, не двигаясь. — Ты мне сначала про фургон объясни.
— Какой фургон? — спросила Анна.
И вот тут Марк сел обратно.
Фургон был белый, «Мерседес», двухтысячного года, с окном для выдачи в боку, и стоял он у матери Марка во дворе за домом, под тентом. Анна его видела осенью и знала, что Марк взял его «под кофейню, в рассрочку от поставщика, платить с выручки». Выручки не было, потому что фургон не ездил: там надо было менять что-то в тормозах и переделывать электрику.
Карина дала на него семьсот тысяч. В сентябре. Под расписку, что она подчёркнула дважды.
— А кофемашина где? — спросила Анна.
Марк молчал.
— Марк. Кофемашина где? Я на неё в прошлом мае кредит взяла. Шестьсот сорок тысяч, на пять лет. Ты сказал — оборудование, ты сказал — за полгода отобьётся.
— В гараже у матери.
— Она в гараже?
— Аня, ну что ты сейчас начнёшь…
— Она в гараже или ты её продал?
Он потёр лицо ладонями. Так он делал всегда, когда не хотел отвечать, и Анна всегда после этого жеста замолкала и шла ставить чайник. Пять лет она шла ставить чайник.
— Продал, — сказал он. — В январе. Надо было закрывать проценты.
Анна встала, вытерла руки о полотенце, взяла телефон с подоконника и вышла в коридор — не потому, что хотела спрятаться, а потому, что там на стене висел листок с телефоном мастера, который в прошлом году менял им замок на балконной двери.
— Здравствуйте. Это Анна из семьдесят четвёртого дома, вы нам балкон делали. Вы сегодня можете приехать замок поменять? Входной. Да, сейчас. Да, полностью, не цилиндр. Хорошо, жду.
Она вернулась на кухню. Марк стоял, и лицо у него было уже не бледное, а красное.
— Ты офигела?
— Похоже на то.
— Я тут прописан!
— Прописан. Живи в прописке. — Анна открыла шкаф в коридоре, вытащила оттуда большую клетчатую сумку, с которой они когда-то ездили в Абхазию, и бросила её на пол. — Собирай. Что не соберёшь — я вынесу на площадку, и это заберут те, кто ходит в четвёртый подъезд за металлом.
— Аня.
— Паспорт свой возьми, он в комоде, в верхнем ящике. Мне не надо, чтобы ты за ним потом приходил.
Карина в это время надевала в прихожей туфли. Плащ она уже держала на руке, и оказалось, что плащ ей велик и что она в нём выглядит старше, чем в спальне. Она застегнулась не спеша, посмотрела на себя в зеркало, поправила волосы. Потом сказала Анне:
— Дайте номер.
— Зачем?
— Пригодится.
Анна продиктовала. Карина набрала его, дала гудок, дождалась, пока телефон Анны зазвонит на подоконнике, и вышла, ничего больше не сказав. Через минуту с улицы хлопнула дверь машины, и машина уехала — не Марка, у Марка была серая «Королла», а какая-то другая.
Мастер приехал в половине первого. Марк к тому времени свалил в сумку вещи из шкафа, но не всё, потому что половину своих вещей он не помнил, и Анна ходила за ним и говорила: носки, вторые джинсы, зарядка от дрели, зимние ботинки — ботинки-то тебе нужны. Он не отвечал. Мастер сверлил, Марк стоял на площадке и курил в открытое окно, а на площадке напротив вышла соседка Валентина Сергеевна и стояла с мусорным пакетом минут восемь, пока не поняла, что кричать никто не будет.
— Готово, — сказал мастер. — Два комплекта. Третий надо?
— Не надо, — сказала Анна.
Она заплатила ему четыре восемьсот с карты и, когда он ушёл, села в коридоре на пуфик, потому что ноги вдруг сделались как после суточной смены. Марк ещё раз позвонил в дверь, и она не открыла. Он постучал и сказал через дверь: «Аня, у меня инструмент в кладовке». Она сказала: «Знаю».
Вечером она сняла с кровати всё бельё, и наматрасник тоже, свернула его и вынесла к бакам. Постирала, повесила на балкон, вымыла пол в спальне. Потом достала из холодильника тарелку с тем самым омлетом и съела его стоя, у окна, потому что готовить второй раз не было сил, а выбрасывать еду её бабушка не разрешала даже мёртвая.
Ночью она спала на диване в маленькой комнате и не плакала. Заплакала она через два дня, в среду, в процедурном кабинете, когда не смогла с первого раза попасть в вену женщине с плохими венами, и женщина сказала: «Ничего, доченька, у меня их и врачи не находят». Анна вышла в коридор, постояла у окна три минуты и вернулась.
Свекровь позвонила в четверг.
— Аня, я всё знаю.
— Здравствуйте, Тамара Петровна.
— Ты в своём уме — мужа на улицу? Он у меня на раскладушке спит, у него спина.
— У него спина, — согласилась Анна.
— Все мужики такие! Все! Мой такой был, и отец мой такой был, и никто из-за этого семью не разваливал. Терпели и жили. А ты его работой задавила, вот он и пошёл.
— Чем задавила?
— Ты его попрекала. «Я на смены, а ты дома». Ты думаешь, мужику это приятно?
— Тамара Петровна, — сказала Анна, — он мою кофемашину продал.
В трубке помолчали.
— Какую кофемашину?
— Ту, за которую я плачу восемнадцать пятьсот в месяц. Спросите у него.
Свекровь сказала, что Анна злая и что она ещё об этом пожалеет, и положила трубку. Через час прислала сообщение: «Он всё равно от тебя бы ушёл, ты холодная». Анна не ответила.
А в пятницу позвонили из банка.
Девочка с ровным голосом сказала: просрочка три платежа, задолженность с пенями пятьдесят девять тысяч четыреста, общая сумма долга пятьсот девяносто одна тысяча. Анна стояла в раздевалке в халате и слушала, и цифры укладывались в голове медленно, как будто их диктовали по слогам.
— Подождите. У меня списывается автоматом.
— С карты не было поступлений с декабря. Вам приходили уведомления.
Уведомления приходили. Приходили в приложение, которое она не открывала, потому что кредитом занимался Марк — он сам предложил, ещё тогда: «Ты только оформи, платить буду я, это же мой проект, ты вообще ни при чём». И он платил. Он реально платил год, скидывал ей на карту двадцать тысяч десятого числа, и она в это верила так же спокойно, как в то, что вода из крана течёт.
С декабря он не скидывал. С декабря она сама доплачивала «на продукты и коммуналку» из своей зарплаты, потому что у него «выручка застряла у поставщика».
Она вышла из раздевалки, дошла до сестринской, села и написала ему: «Ты кредит не платишь с декабря».
Он ответил через сорок минут: «Давай встретимся. Не по телефону».
Встретились в субботу в кафе у метро, в том, где продают кофе с корицей и где они когда-то сидели на второй неделе знакомства. Марк пришёл в куртке, которую она ему покупала, и небритый, и от этого выглядел жалким, и Анна поймала себя на том, что ей хочется купить ему поесть.
— Я нашёл работу, — сказал он сразу. — На склад, старшим смены. Сорок пять на руки, с апреля.
— Хорошо.
— Аня. — Он подвинул стакан. — Давай я вернусь. Не как… Просто чтобы вместе выплатить. Я тебе за полгода всё закрою, я буду отдавать всё, мне на себя ничего не надо. А там посмотрим.
— Ты в феврале ей сказал, что я у сестры.
— Я идиот.
— Это я знаю. Ты кредит почему не платил?
Он рассказал. Получалось так: осенью деньги Карины он не весь вложил в фургон, часть отдал за старый долг, о котором Анна не знала; в декабре надо было отдавать проценты какому-то Артуру, и он взял платежи по её кредиту и отдал Артуру; потом продал кофемашину и отдал ещё; потом кончилось. Он говорил долго, называл имена, суммы, месяцы, и в его рассказе всё время получалось, что деньги куда-то уходили сами.
— Ты у неё жить будешь? — спросила Анна.
— У кого?
— У Карины.
— Она мне не открывает. — Он усмехнулся. — Она в полицию заявление написала. Про мошенничество. Расписка у неё.
— И правильно.
— Аня, ну ты чего.
— А у меня расписки нет, — сказала Анна. — У меня есть кредит на моё имя, который я взяла добровольно, и мне банк ничего не простит. Понимаешь разницу?
Он опустил голову и сидел так. Потом сказал:
— Я буду отдавать. Двадцать десятого. Как раньше.
— Ты будешь отдавать восемнадцать пятьсот банку, а не мне. Реквизиты я скину.
Десятого он перевёл двадцать тысяч. Одиннадцатого написал: «Видишь». В апреле перевёл семнадцать, в мае восемь и сказал, что заплатил за мамины зубы, а в июне не перевёл ничего и телефон брал не сразу.
Анна к тому времени уже взяла две ночных в неделю плюс дежурства в частном центре по выходным — уколы на дому, капельницы, перевязки после операций. Спала днём, ела как попало, к июлю похудела на шесть килограммов, и коллега Люда сказала, что ей идёт, а потом сказала: «Ань, ты только не свались».
Ещё она пустила в маленькую комнату жиличку, Вику, лаборантку из своего же корпуса, двадцать три года, тихая, с сумкой книг и с чайником, который свистит. Двенадцать тысяч и коммуналка пополам. Анна первую неделю не могла привыкнуть, что в квартире кто-то ходит, и просыпалась от каждого шага.
Карина позвонила в конце июля. Не пришла — позвонила.
— Вы иск подавали?
— На кого?
— На него. По кредиту. Мне следователь сказал, что если ещё потерпевшие есть, лучше вместе.
— Я не потерпевшая, — сказала Анна. — Я подписала договор своей рукой.
Карина помолчала.
— Дура вы.
— Знаю.
— У меня юрист есть, — сказала Карина. — Нормальный, не из интернета. Он говорит, долги, взятые в браке на общие нужды, делятся. Половину можно с него взыскать. Через суд, вместе с разводом.
— Мне нечем платить юристу.
— Он консультацию бесплатно даёт, первую. Записать?
— Зачем вам это?
— Мне не вам, — сказала Карина. — Мне надо, чтобы ему было плохо со всех сторон сразу. Он мне сказал, что вы фригидная и что вы его пилите. А вы мне тогда завтрак поставили и не орали. Я из-за этого месяц спать не могла.
Юрист был лысый, в кабинете на четвёртом этаже над «Магнитом», и разговаривал так, будто уже устал от Анны на второй минуте. Он сказал: доказывать надо, что деньги пошли на нужды семьи, а не в его личный бизнес; что практика разная; что суд может отказать; что переписка — это хорошо, но нужны ещё подтверждения, куда ушли деньги. Спросил, есть ли переписка. Анна сказала, что не знает.
Вечером она села с телефоном и полезла в старый мессенджер, в май прошлого года. Она не помнила, что там, и боялась там того, что найдёт про себя, — какой она была довольной и глупой.
Нашла. «Анют, оформи ты, у меня же просрочки старые, мне не дадут», «Это на нас двоих, ты чего», «Через полгода закрою и ещё тебе на море», «Платить буду я, ты вообще ни при чём», «Ань, ну ты же понимаешь, это наше дело, не моё». Двадцать три сообщения. Она сделала скриншоты, отправила их себе на почту, потом заказала в чате оператора распечатку выписки по счёту — куда ушли деньги, кому переводились, на кого оформлена рассрочка на фургон.
Развод дали в августе, в мировом суде, за девять минут. Марк не пришёл, прислал заявление о согласии. Иск о разделе долга рассматривали в районном, уже в октябре, и там он пришёл, и с ним пришла Тамара Петровна, и в коридоре она сказала Анне: «Ты его посадить хочешь». Анна ответила, что не хочет, и это было правдой: за фургон и расписку им занималось следствие, а ей нужны были только триста тысяч из её собственных пятисот с чем-то.
В зале Марк говорил, что кредит Анна взяла на себя, что он никогда не просил, что деньги она отдала ему в долг по своей воле, а бизнес был его личный и семья тут не участвовала. Судья, женщина с усталым лицом, спросила: «А на что вы жили в тот год?» Марк сказал: «У меня были доходы». Судья спросила, какие. Марк сказал, что неофициальные.
Анне дали слово, и она сказала коротко: что жили на её зарплату, что вот выписка, вот переписка, вот куда ушли деньги. Голос дрожал только в самом начале, на слове «предложил». Потом перестал.
Иск удовлетворили частично: с Марка в её пользу двести девяносто пять тысяч восемьсот и госпошлина. Он вышел в коридор и остановился у окна, и Анна вышла тоже, потому что там были её куртка и очередь в гардероб.
— Ты бы хоть накричала тогда, — сказал он. — В апреле. Тарелку бы разбила, ударила. Я бы, может, испугался.
— Я после смены была, — сказала Анна.
— И всё?
— И всё.
Он кивнул, как будто ему объяснили что-то по работе. Потом сказал, что у него сейчас удерживают по другому делу и что живых денег с него всё равно не выйдет ещё долго. Анна сказала, что знает, забрала куртку и уехала на работу, потому что у неё в четыре начиналась смена.
Приставы открыли производство в декабре. Первое поступление пришло в феврале, вечером, когда Анна доедала макароны у себя на кухне, а Вика в коридоре разговаривала по телефону с матерью. Телефон коротко пикнул: зачисление, четыре тысячи двести восемнадцать рублей, взыскание по исполнительному листу.
Анна посчитала в уме, сколько это раз по четыре двести. Получилось около семидесяти. Она отправила деньги на кредит, вымыла тарелку и пошла собирать сумку на ночное дежурство.
