Он спал, раскинувшись на моей половине кровати, дышал ровно, по-хозяйски. Сорок один год, ни одной седой волосинки, плечи — хоть сейчас на греблю. А у меня между ног саднило, и в голове билась одна мысль: «Господи, только бы не проснулся и не полез обниматься». Обниматься с ним было невыносимо — слишком хорошо. Слишком похоже на то, чего у меня никогда не было по-настоящему.
Телефон на тумбочке звякнул.
Я потянулась, глянула на экран. Сообщение в мессенджере, естественно. «Доброе утро, киса». Смайлик с высунутым языком, огонечек.
Он лежал в метре от меня. И прислал мне, огонечек. Как я только не услышала, что он проснулся?
Давайте по порядку.
Сайт знакомств. Два года я там сижу — периодами, с перерывами на отчаяние и попытки завязать. Два года переписок, встреч, неловких кофе и — чего уж там — иногда вполне сносного секса. Опыт, как говорится, достаточный. Я научилась за десять минут чата вычислять тех, кто предложит «продолжить в другом месте» сразу после «привет». Научилась не вестись на фотки десятилетней давности. Научилась не ждать.
И тут — он.
На встречу шла без особых ожиданий. Думала: ну, стандартный вариант, посидим, поговорим о погоде и работе, я вежливо слиняю через час. А вышло иначе. Через три часа я поняла, что не хочу уходить. Через четыре — что он пахнет так, что хочется уткнуться носом в шею и замереть. На прощание я сама его поцеловала. В губы. Решительно, без «может, ещё увидимся». Просто взяла и поцеловала. Он удивился — я видела. Бровь поползла вверх, потом медленно сползла обратно, и он ответил. Так ответил, что ноги подкосились.
Дальше — ещё два свидания. Уже с откровенными поцелуями. Уже с дрожью в пальцах. А после третьего я, не выдержав, сказала: «Я бы с удовольствием приехала к тебе в гости. На массаж».
Массаж. Господи. Ну кто так делает, а?
Сейчас понимаю — перегнула. Слишком быстро, слишком явно, слишком много инициативы. По-хорошему надо было ждать. Пусть бы он звал. Пусть бы сам суетился, добивался, доказывал. Но я, как всегда, решила: на хрен игры. Мне сорок семь, я не девочка, чтобы набивать цену. И потом — у меня есть принцип, выработанный горьким опытом: секс затягивать нельзя. Потому что если мы в постели не совпадём, то зачем вообще? Сексуальная совместимость — это база. Фундамент. Без него всё остальное — просто дружба. А друзей у меня хватает.
Совпали. Ох, как совпали.
Две ночи — и я забыла, как дышать. Серьёзно. Он делал со мной такое, от чего я выгибалась дугой и орала в подушку. Техничный, внимательный, чуткий. И при этом — дикий ровно настолько, чтобы я чувствовала себя желанной, а не просто «отрабатываем программу». Впервые за два года после развода я проснулась рядом с мужчиной и не захотела немедленно сбежать.
А потом началось это.
— Доброе утро, солнышко. — Доброе утро, красотка. — Доброе утро, кисуля. ㅤㅤㅤ Каждое утро, стабильно, как будильник. Вариации разные, суть одна. Я просыпаюсь, тянусь к телефону — и там уже висит его приветствие. Сначала умиляло. Потом начало раздражать.
Теперь бесит до скрежета зубов.…
Я полежала, посмотрела на этот огонёк и набрала: «Я, вообще-то, рядом».
И услышала, как у него в джинсах на стуле дзинькнуло.
Артём даже не пошевелился. Проснулся он через двадцать минут, потянулся, сгрёб меня к себе — я вывернулась, сказала, что кофе, — и ушёл в душ. Телефон он оставил на табуретке, экраном вверх. И пока я искала турку, экран загорелся сам.
«Напоминание. 8:30. Написать доброе утро».
Не пароль вводить не пришлось, не рыться. Просто висело на весь экран, крупными буквами, как ценник.
Я села на табуретку рядом с телефоном и досидела до того момента, как он вышел, в моём полотенце, с мокрыми плечами, и сказал:
— Кофе-то будет?
— Будет. У тебя напоминалка сработала.
Он посмотрел на экран. Потом на меня. И — вот что меня добило — не покраснел, не начал юлить, а честно вздохнул, как человек, у которого нашли в кармане чек из «Магнита».
— Ну да.
— Что «ну да», Артём?
— Ну стоит у меня. Каждый день в полдевятого. — Он взял телефон, смахнул уведомление. — Лена, когда уходила, сказала: за пять лет ни одного доброго слова. Что со мной как с мебелью. Шкаф, говорит, и тот скрипит. Я подумал: ладно, чего мне, сложно, что ли. Поставил напоминание.
— И пишешь.
— И пишу.
— Мне.
— Тебе.
— А ещё кому?
Он поставил чашку. Посмотрел прямо, не отводя глаз, и это было хуже любого вранья.
— Никому, Марин.
Я ему тогда поверила процентов на семьдесят. Оставшиеся тридцать я потом ковыряла ещё месяц, как заусенец.
— Удали, — сказала я.
— В смысле?
— В прямом. Не надо мне по расписанию. Мне сорок семь, я не отдел кадров, чтобы меня поздравляли по графику.
Он пожал плечами, залез в телефон, потыкал пальцем и повернул ко мне экран: пусто. Напоминаний нет.
— Всё. Довольна?
Я была довольна ровно четыре дня.
На пятый я поймала себя на том, что в восемь тридцать беру телефон. В восемь тридцать одну кладу обратно. В восемь сорок беру снова, потому что вдруг он там ошибся временем.
Никакой кисы. Никакого огонька. Ничего.
Полное, стерильное, честное молчание, которого я сама и потребовала.
При этом два раза в неделю он приезжал, и всё было так, что соседка снизу однажды при встрече в лифте отвела глаза. И вот это сочетание — тишина в телефоне и то, что происходило в спальне, — начало меня разбирать по винтикам.
Таньке я, конечно, рассказала. Танька — мой персональный отдел суровой правды, пятьдесят лет, восемь из них одна, и она этот факт носит как медаль и как ожог одновременно.
— Ты дура, — сказала Танька, размешивая сахар. — Тебе мужик писал каждое утро, а ты его отучила.
— Он не писал. Он выполнял.
— А остальные и не выполняют. Мой Валера, когда мы жили, вообще молчал, и в постели он был как… — Она поискала сравнение и махнула рукой. — Как переучёт. Марин, ну ты чего хочешь-то?
Я тогда не смогла ответить. Ну то есть я знала слова: хочу, чтобы разговаривал. Хочу, чтобы позвал куда-нибудь, кроме своей квартиры. Хочу, чтобы у него в телефоне я была не «М. (плитка)» — да, я видела, как он меня записал, — а хотя бы Мариной. Но вслух это всё звучало как претензии из женского журнала, а я себя за такие формулировки презираю.
В конце сентября меня залили сверху.
Одиннадцать вечера, я стою в кухне, с потолка идёт, по стене идёт, из плафона капает. Сверху — молодая пара с ремонтом, они, естественно, «уже всё перекрыли» и «завтра посмотрим». Танька на даче, дочь Полина за городом у своего Кости. Я стояла с тазом и понимала, что сейчас позвоню человеку, которому не звонила ни разу — мы только переписывались и договаривались.
Позвонила.
Он приехал через сорок минут. С сумкой инструментов и с фонарём. Поднялся к соседям, был там минут пять, спустился — и вода перестала идти. Что он им сказал, я не знаю, он не рассказал. Потом снял с меня плафон, вытащил из щитка мокрый автомат, посветил, поматерился негромко, вырубил кухню целиком и просидел до трёх ночи: сушил, подтирал, подставлял, ходил на балкон за какой-то своей изолентой.
За всё это время он произнёс, наверное, фраз двадцать. Из них пятнадцать — про проводку.
В три он вымыл руки и стал обуваться.
— Останься, — сказала я.
— Мне в шесть вставать, Мишку к матери везти.
— Артём.
Он выпрямился. Посмотрел на моё лицо, на таз, на разводы по стене.
— Завтра лампу привезу нормальную, эту выкидывай. И акт составь, пусть подпишут. — Помолчал. — Ты нормально?
— Нормально.
Он кивнул и уехал. Лампу привёз в четверг. Деньги за неё брать отказался, буркнул: «Да ладно тебе».
И вот попробуйте объяснить, почему после этой ночи я разозлилась ещё сильнее. Мужик бросил всё, приехал в ночь, четыре часа возился в моей затопленной кухне — а я лежала потом и думала: он бы точно так же приехал к любой. К соседке, к сестре, к бывшей. Это не про меня. Это у него руки такие.
В октябре у Полины был день рождения. Двадцать четыре года, кафе на Комсомольской, человек двенадцать. Я позвала его — сама, конечно, кто ж ещё. Долго формулировала, чтобы прозвучало необязательно: мол, если хочешь, приходи, там ничего страшного, посидим.
— Приду, — сказал он.
За час до начала пришло сообщение: «Не смогу. Извини».
Всё. Три слова. Я стояла у зеркала, с накрашенным одним глазом, и перечитывала эти три слова, пока не начало щипать.
На дне рождения было хорошо. Полина смеялась, Костя нарезал торт, и только один раз, когда я вышла с ней в коридор за пакетом, она спросила:
— Мам, а этот твой где?
— Занят.
— Ага. — Полина у меня прямая, вся в отца, к сожалению. — Мам, а он вообще существует? Ты про него полгода говоришь, а я его ни разу не видела.
— Существует. Он мне кухню чинил.
— Электрик, — кивнула Полина. — Понятно.
Домой я ехала на такси и сочиняла речь. Настоящую, злую, с пунктами. К подъезду речь была готова, я её даже отредактировала.
Позвонила утром. Он ответил после первого гудка.
— Артём, я не поняла вчерашнего.
— Мишка подрался в школе. Мне Лена в семь позвонила, сказала — он к ней не вышел, сидит у подъезда, губа разбита. Я поехал. — Пауза. — Мы с ним до одиннадцати в машине сидели.
Речь моя сдулась, как шарик. Но не до конца.
— Почему ты мне так и не написал?
— Я написал.
— Ты написал «не смогу». Это не «написал».
— А чего грузить-то? — Он правда не понимал. — Ну случилось у меня, ну сам разобрался. Что я тебе, буду про Мишкину губу рассказывать в твой праздник?
— Это был не мой праздник, это был Полинин праздник, и я сидела там как…
Я не договорила, потому что в трубке было тихо и было слышно, как он дышит. И в этой тишине я вдруг очень ясно поняла, что мы говорим на двух разных языках, и переводчика нет.
Разговор, после которого всё кончилось, случился через две недели, у него на кухне. Без крика. Я даже собой немножко горжусь: я не кричала.
— Мне мало, — сказала я. — Мне мало вот этого всего.
— Чего «этого»?
— Приехал, лёг, уехал.
— Я не только ложусь и уезжаю. — Он вилку положил. — Я тебе стену сушил.
— Я знаю. Артём, я не про стену. Я про то, что у тебя есть сын, работа, мать, друзья какие-то, гараж, и во всё это меня не пускают. Меня даже в телефоне зовут «М. скобка плитка».
— Как зовут?
— Никак. Неважно.
Он потёр лицо ладонями. И сказал то, что я потом полгода прокручивала:
— Марин. Я пять лет прожил с человеком, который каждый вечер объяснял мне, чего во мне не хватает. Каждый. Вечер. Я приходил, снимал ботинки и знал, что сейчас начнётся. Я не хочу опять. Я, может, и правда шкаф, я не спорю. Но второй раз в это я не пойду.
— То есть я тебе — Лена номер два.
— Я этого не сказал.
— Ты это сказал.
— Я сказал, что не хочу быть недостаточным. — Он посмотрел на меня почти беспомощно. — Мне с тобой хорошо. Мне очень с тобой хорошо. Я думал, тебе тоже.
— Мне тоже. Но мне сорок семь, и я не хочу приезжать к мужчине по вторникам.
— А чего ты хочешь? Конкретно.
И вот тут я, дура, не сказала конкретно. Я сказала: «Чтобы ты был другим».
Он помолчал. Потом кивнул — так, будто ему подтвердили диагноз, который он и сам знал.
— Ну значит, не судьба.
Никто не побежал за мной по лестнице. Я вызвала такси прямо от его подъезда, и водитель ещё спросил, всё ли у меня в порядке, а я сказала, что аллергия.
Хуже всего было то, как спокойно он это принял. Ни звонка, ни сообщения, ни «давай поговорим». Через неделю я не выдержала и зашла в его профиль на сайте — он висел «был в сети сегодня». Я закрыла ноутбук и сказала вслух: «Ну и прекрасно». Открыла через час и посмотрела ещё раз.
В ноябре я познакомилась с Сергеем.
Пятьдесят три, разведён, инженер по вентиляции, серьёзный, с чувством юмора, с мамой в Волжском и с дачей в Приморском. Первое, что он сделал на первом свидании, — вручил мне хризантемы. Второе — три часа рассказывал. Про работу, про то, как строили торговый центр, про бывшую жену Ирину, про гастрит, снова про Ирину.
Он звонил утром и вечером. Он писал не «киса», а «Мариночка, доброго дня Вам». Он приезжал за мной на машине, открывал дверь, придерживал локоть на льду, спрашивал, что я думаю по любому поводу, и слушал ответ. Я получила ровно то, чего просила у мироздания последние полгода, — в комплекте, с гарантией, с доставкой.
Через три недели он предложил познакомить меня с мамой.
А в постели… В постели он извинялся. Правда. Он говорил «прости, я сейчас», «тебе удобно?», «ты не замёрзла?», и от этой вежливости у меня внутри всё выключалось, как свет в подъезде по датчику. Я лежала, гладила его по спине и считала трещинки на потолке. Один раз поймала себя на том, что прикидываю, успею ли утром заехать на склад за образцами.
Я тянула ещё три недели. Потому что он был хороший. Потому что он ничего плохого мне не сделал, а я уже понимала, что сделаю плохое я.
Сказала в декабре, у него в машине, у моего подъезда.
— Серёж, я не могу.
Он не стал спорить. Он снял очки, протёр их, надел обратно.
— Из-за мамы? Я поторопился, да?
— Не из-за мамы.
— У меня всегда так, — сказал он тихо. — Ирина тоже говорила: слишком много.
И вот это — «слишком много» от одного и «слишком мало» от другого, в один и тот же год, — было так несправедливо устроено, что я вышла из машины и не оглянулась, потому что оглядываться было стыдно. Хризантемы я выкинула в мусоропровод прямо в подъезде, чтобы не тащить домой. Танька потом сказала, что я идиотка и что Сергей — это пенсия, дача и человек, который отвезёт в больницу. Я ответила, что в больницу я и на такси доеду.
До Нового года я дожила спокойно. Работала, продала два больших заказа, ездила с Полиной за ёлкой. Тридцать первого мы с Танькой сидели у меня, смотрели что-то новогоднее и в двенадцать чокнулись.
А второго января в восемь тридцать утра я проснулась, взяла телефон и, ничего толком не решив, нажала вызов.
Он ответил на четвёртом гудке. Голос сонный.
— Да.
— Это я.
— Слышу.
Я успела придумать восемь способов сказать то, что хотела, и не воспользовалась ни одним.
— Я к тебе приеду?
Пауза была секунды три. Мне они дались тяжело.
— Приезжай.
Он открыл дверь в трениках, небритый, и из-за его ноги вылетело нечто рыжее, ушастое и радостное и немедленно поставило мне лапы на пальто.
— Это что?
— Кекс. — Артём поймал собаку за ошейник. — Мишка выпросил. Из приюта взяли, в ноябре. Он теперь ко мне чаще ездит, из-за собаки.
Я сняла пальто. В коридоре стояли детские кроссовки сорокового размера, на кухне на столе — тарелка с недоеденной кашей.
— Мишка спит, — сказал Артём. — Он до трёх в приставку рубился.
Мы сели на кухне и минут пять молчали. Он налил мне из чайника, поставил печенье, сел напротив.
— Я думал, ты раньше позвонишь, — сказал он наконец.
— Я тоже думала.
— Ну вот. — Он покрутил кружку. — Я, Марин, за это время умнее не стал. Ты имей в виду.
— Я поняла уже.
— И на сайте я был.
— Я знаю. Я смотрела.
Он усмехнулся — коротко, впервые за всё утро.
— Ну и как я там?
— Онлайн, — сказала я. — Постоянно.
Мы просидели так до половины одиннадцатого. Потом в коридоре завозилось, и на кухню вышел лохматый подросток в футболке с черепом, увидел меня, застыл и произнёс:
— Здрасьте.
— Мишка, это Марина, — сказал Артём. — Марина, это Мишка.
Ничего в этой фразе не было. Пять слов. Я потом весь день их вспоминала.
Мишка сел есть кашу, кормил собаку под столом и, когда отец вышел, спросил у меня, разбираюсь ли я в плитке, потому что у мамы в ванной отвалилась. Я сказала, что разбираюсь профессионально. Он посмотрел на меня с уважением и добавил: «Круто».
Уехала я в четвёртом часу. Он проводил до машины, потому что во дворе гололёд, придержал за локоть — совершенно как Сергей, между прочим, и я почему-то чуть не рассмеялась.
— Позвони мне в пятницу, — сказала я, уже открыв дверь такси. — В восемь вечера. Не пиши. Позвони.
— Зачем?
— Просто позвони. Пять минут. Хоть про Кекса.
Он подумал.
— Ладно.
В пятницу он позвонил в восемь ноль три. Разговор был чудовищный: он рассказывал, как Кекс сожрал перчатку, я рассказывала, как клиентка сорок минут выбирала затирку между «жемчужной» и «серой», и мы оба слышали, какая это ерунда. Через семь минут он сказал: «Ну ладно». Я сказала: «Ну ладно». И весь вечер у меня было хорошее настроение, и я даже не стала разбираться почему.
Он звонит теперь по пятницам. Иногда забывает и звонит в субботу утром, из машины, с Мишкой на заднем сиденье. Цветов не дарит. Про чувства не разговаривает — я пробовала один раз, он вздохнул так, что стало ясно: не надо. Зато в феврале он перекладывал мне трубу под ванной, а в марте отвёз Полину с Костей на вокзал, потому что у них поезд в пять утра, и Полина потом сказала: «Мам, ну он вообще молчит. Но нормальный».
Хватит мне этого или не хватит — я до сих пор не знаю. Я перестала задавать себе этот вопрос каждый день, потому что от него нет никакой пользы, а есть только бессонница.
Сегодня утром я проснулась в двадцать пять минут девятого. Полежала, посмотрела в тёмный потолок, взяла телефон и написала первая:
«Доброе утро».
Он ответил в 9:14, когда я уже стояла в маршрутке: «И тебе».
Ни огонька, ни кисы. Я перечитала эти два слова, убрала телефон в карман и стала протискиваться к выходу, потому что моя остановка следующая.
