— Хотите забрать моего мужа? Да пожалуйста, берите, не жалко. Только вы уверены, что знаете о нём всё? — с улыбкой спросила Анна любовницу супруга.
— Я больше ждать не собираюсь, — решительно заявила Эмма подруге. — Павел будет со мной. Сам он ещё годами может тянуть. Лена покачала головой.
— Эмм, ну зачем тебе женатый мужчина? Павел, конечно, директор, при деньгах, ухоженный, обаятельный. Но у него жена, взрослые дети. Это всё никуда не исчезнет.
— Дети давно живут своей жизнью. — А жена? Эмма усмехнулась.
— Жена уйдёт. Дом останется Павлу, а значит, нам. У него всё есть: деньги, должность, недвижимость. Я уже не девочка, чтобы ждать какого-нибудь перспективного мальчика десять лет. — Я могу познакомить тебя с Максимом. Ему двадцать пять, симпатичный, свободный.
— Нет, спасибо. Эмма затушила сигарету.
— Живи сама со своим Славиком на съёмной квартире и жди, когда он накопит на собственную однушку. А мне нужен состоявшийся мужчина.
На этом разговор закончился. Едва Эмма вернулась за рабочий стол, зазвонил внутренний телефон.
— Эмма Викторовна, вас Павел Андреевич вызывает. Она сразу улыбнулась. — Уже иду.
В кабинете директора всё произошло по давно знакомому сценарию.
Через несколько минут Эмма поправляла одежду и волосы. — Паш, ну сколько это ещё будет продолжаться? Павел сидел за столом и довольно улыбался. — Что именно?
— Вот это всё. Кабинет, закрытая дверь, пять минут украдкой. Мне уже за тридцать. Я хочу нормальную семью. — А мне нравится романтика служебного романа. Он рассмеялся.
— В следующий раз костюм медсестры принеси. — Павел! — Ладно, Новикова, иди работать. А то совсем расслабилась. — Ты опять уходишь от разговора. — Никуда я не ухожу. Всё решим. — Когда?
— Скоро. Эмма вышла из кабинета раздражённая. «Скоро».
Это слово она слышала уже много месяцев. И постепенно убедила себя, что Павел просто боится скандала. Боится жены.
Детей. Родственников.
Осуждения знакомых. Но любит, конечно, именно её. Адрес Анны Эмма нашла давно. Телефон тоже. Некоторое время она думала заявиться к ним, когда Павел будет дома. Представляла, как войдёт, а он наконец скажет жене: «Я люблю Эмму. Я ухожу». Но потом решила иначе.
Лучше поговорить с Анной наедине. Объяснить ей, что брак закончился. Что бессмысленно держать рядом мужчину, который любит другую. Утром Эмма позвонила на работу и предупредила, что задержится на несколько часов.
Затем набрала Анну. — Нам нужно поговорить. К её удивлению, жена Павла совершенно спокойно ответила: — Хорошо. У меня есть десять минут. Дом впечатлил Эмму ещё у ворот.
Большой. Красивый. Ухоженный сад.
Кованая ограда. Она знала, что Павел обеспечен.
Но не представляла насколько. В голове сразу мелькнула мысль: «Неужели скоро я буду жить здесь?»
Работник провёл её через сад в просторную гостиную. На диване сидела эффектная женщина лет сорока пяти. Спокойная.
Ухоженная. Совсем не похожая на брошенную жену, которую Эмма успела себе представить. — Здравствуйте, — неуверенно произнесла гостья. — Слушаю вас. Анна даже не предложила ей присесть. Эмма почувствовала, как пересохло во рту. — Меня зовут Эмма. — Я знаю. Она растерялась.
— Откуда? — Вы работаете в отделе продаж нашей компании. Эмма моргнула.
— Нашей? Анна слегка улыбнулась. — Павел, видимо, не рассказывал? — Что именно?
— Я прекрасно знаю, что происходит в фирме. Проверяю финансовые документы, продажи, прибыль, налоги. И именно со мной согласовываются премии сотрудникам. Эмма почувствовала неприятный холодок.
Павел всегда говорил о компании исключительно как о своей. — Но я пришла не о работе говорить. — Я понимаю.
— Мы с Павлом любим друг друга. Анна рассмеялась.
Не зло. Скорее удивлённо. — Вы любите моего мужа?
— Да. — И решили, что он тоже любит вас? Эмма вспыхнула. — Не решила. Я знаю!
Анна спокойно посмотрела на неё. — Дайте угадаю. Иногда он вызывает вас в кабинет. Вы закрываете дверь. Потом обещает, что скоро решит вопрос с семьёй. Эмма побледнела.
— Откуда вы… — Эмма, вам сколько? Тридцать два? Тридцать три? — Это неважно.
— Очень даже важно. Вы взрослая женщина. Неужели действительно верите, что мужчина, который развлекается с сотрудницей в рабочем кабинете, обязательно собирается на ней жениться?
— Он меня любит! — Павел вас использует. — Нет! — Для него вы приятное развлечение. Примерно как дорогой виски после тяжёлого дня. Эмма сжала кулаки.
Совсем не так она представляла этот разговор. Она готовилась к слезам. К ревности.
К просьбам оставить Павла в покое. Но Анна сидела перед ней совершенно спокойно. Будто речь вообще шла не о её муже.
— Вы просто понимаете, что проиграли, — сказала Эмма уже менее уверенно. — Я моложе. Со мной ему хорошо. И он пообещал, что скоро мы будем вместе. Анна громко рассмеялась.
— Пообещал? — Да! — Мужчины иногда обещают очень многое, когда им что-то нужно. — Не смейте говорить обо мне так! — Я говорю о Павле.
Эмма вскочила. — Хватит! Откажитесь от него! Он мой! Анна посмотрела на неё с лёгким удивлением.
— Забрать моего мужа хотите? — Да. — Серьёзно? — Абсолютно.
— Хорошо. Анна улыбнулась. — Берите. Мне не жалко.
Эмма опешила. Она ожидала чего угодно. Только не этого.
— Что? — Забирайте Павла. Анна откинулась на спинку дивана.
— Только перед тем, как окончательно оформить покупку, я бы на вашем месте внимательно изучила товар. — Что вы хотите сказать?
— Вы ведь уже представляете, как поселитесь в этом доме? Эмма молчала.
— Думаете, дом принадлежит Павлу? — А разве нет? Улыбка Анны стала шире.
— Вот видите. Вы уже кое-чего о своём любимом не знаете. Эмма почувствовала, как внутри всё сжалось.
— А всё ли вы вообще про него знаете?..
Эмма стояла посреди чужой гостиной и не находила, куда деть руки. В сумке зазвонил телефон, она сбросила, не глядя.
— Дом купил мой отец, — сказала Анна. — В девяносто восьмом. Оформлен на меня, до брака. Компанию тоже он поднимал, Павел пришёл туда в двухтысячном менеджером по снабжению. У него двадцать пять процентов, я ему их подарила на десять лет свадьбы. Остальное моё.
— Он директор.
— Да. Наёмный. С хорошей зарплатой и служебной машиной. Машина, кстати, тоже фирмы. И квартира на Тургенева, где вы иногда бываете, снимается фирмой под гостевую.
Эмма открыла рот и закрыла. Про квартиру на Тургенева не знал никто. Они были там раза четыре.
— Я не собираюсь вас унижать, — сказала Анна. — Вы сами пришли. Мне просто скучно делать вид, что я чего-то не знаю.
— Тогда почему вы с ним живёте?
Анна подумала. Не наигранно, а действительно подумала, будто ей самой этот вопрос был интересен.
— Привычка. Удобно. Дети. Ну и он неплохо работает, если честно. Продажи у нас выросли при нём вдвое. Я не бросаюсь людьми, которые приносят пользу.
— Вы говорите о муже как о поставщике.
— А вы говорите о нём как о недвижимости, — спокойно ответила Анна. — «Дом останется Павлу, а значит, нам». Так ведь вы это себе представляли?
Эмма покраснела. Она этого не говорила вслух здесь, но говорила Лене, слово в слово, и от совпадения стало нехорошо.
— Я его люблю.
— Хорошо. Тогда спросите его про Воронеж.
— Что в Воронеже?
Анна встала. На этом её десять минут, видимо, кончались.
— Вы взрослая женщина. Спросите сами. Мне не хочется быть той, кто вам это рассказал, вы потом решите, что я всё выдумала, чтобы вас отогнать.
— Вы просто тянете время.
— Мне некуда тянуть, Эмма. Валера вас проводит.
Работник, который приводил её через сад, уже стоял в дверях. Эмма шла к воротам и злилась на себя за то, что идёт слишком быстро, будто её выгнали.
В машине она сидела минут пятнадцать, не заводя. Воронеж. Павел ездил туда в командировки, раз в месяц-полтора, иногда на два дня. Один раз она просилась с ним, он сказал, что там нечего делать, склады и пыль.
На работу она приехала после обеда. Лена перехватила её у кофейного автомата.
— Ты где была? Тебя Лариса Петровна искала.
— У жены.
Лена поставила стакан.
— У чьей жены?
— У его. Дома.
— Ты дура?
— Возможно.
— И что?
— Ничего. Она сказала: берите, не жалко.
Лена смотрела на неё и явно подбирала слова помягче, но не подобрала.
— Эмм. Это плохо. Так не говорят, когда всё нормально. Так говорят, когда человек тебе уже не жалко.
— Спасибо, поддержала.
До вечера Эмма ничего не делала. Открывала таблицу, закрывала, снова открывала. В шесть, когда отдел начал расходиться, она поднялась на третий этаж. Секретарь уже ушла. Павел сидел в кабинете один, в рубашке, галстук на спинке кресла.
— О, — сказал он. — А я тебе звонил.
— Что в Воронеже?
Он не сразу ответил. Взял телефон, положил обратно экраном вниз.
— Ты у меня в кабинете или на допросе?
— Паш. Что в Воронеже?
— Склады. Ильина, перевозки. Ты сама эти накладные подписываешь.
— Я сегодня была у твоей жены.
Вот тут он изменился. Не закричал, наоборот, стал очень тихим и каким-то ровным.
— Ты приехала к ней домой.
— Да.
— Кто тебя просил?
— Я устала ждать «скоро».
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Да. Я сделала то, что ты не мог сделать полтора года.
Павел встал, обошёл стол, но не подошёл к ней, а остановился у окна.
— Она что сказала?
— Что дом её. Что компания её. Что квартира на Тургенева — фирмы. И чтобы я спросила у тебя про Воронеж.
— Понятно.
— Что понятно, Паша?
Он повернулся, и лицо у него было почти доброе, как на переговорах с трудным клиентом.
— Эмма, давай спокойно. Ты хороший работник. У нас были отношения, я их не отрицаю. Но ты сейчас пошла к моей жене и устроила скандал в моём доме.
— В её доме, ты сам только что услышал.
— Не имеет значения.
— Имеет. Ты мне говорил «всё будет наше».
— Я такого не говорил.
Она смотрела на него и понимала, что он даже не врёт в обычном смысле. Он просто в эту секунду искренне не помнил, что говорил.
— Значит, никакого «скоро» не будет.
— Тебе надо отдохнуть, — сказал Павел. — Возьми две недели за свой счёт. Или напиши по собственному, я дам хорошие рекомендации и два оклада сверху. Правда хорошие, я тебе не враг.
— Ты меня увольняешь?
— Я тебя развожу с проблемой.
— Я не буду ничего писать.
— Тогда завтра поговоришь с Ларисой Петровной.
Она вышла и не хлопнула дверью, потому что рука не поднялась, и это её потом злило больше всего.
Лариса Петровна из кадров была маленькая, круглая и всегда пахла ландышем. На следующий день она встретила Эмму как родную: чай, конфеты и бланк заявления, уже с проставленной датой.
— Эммочка, ну зачем нам конфликт. Тут даже подписывать не надо, только фамилию и число.
— А если я не подпишу?
— Ну зачем же так. — Лариса Петровна вздохнула. — Тогда будем работать по правилам. Опоздания фиксировать. Вот вчера вы отсутствовали три часа, объяснительную писали?
— Я предупредила по телефону.
— Кого?
Эмма молчала.
— Вот видите. Напишите объяснительную.
Она написала объяснительную. Потом ещё одну, через день, за то, что коммерческое предложение ушло клиенту с ошибкой в цене — ошибку она сделала действительно сама, руки не работали. Ей сняли премию. За премии, вспомнила она, отвечает Анна.
Три вечера Эмма сидела дома с ноутбуком. У неё был доступ к своей папке по логистике, потому что отдел продаж сам считал себестоимость доставки. ИП Ильина Н. С., Воронеж. Тариф за рейс до Ростова — двадцать восемь тысяч. У двух других перевозчиков за тот же рейс — семнадцать и девятнадцать. Рейсов в месяц двадцать-тридцать. Она сложила разницу за год и посчитала ещё раз, потому что не поверила.
Потом она нашла Ильину Надежду в соцсетях. Тридцать лет, светлая, круглое лицо. На фотографиях мальчик, лет шести, в футбольной форме. И одна старая фотография с корпоратива, где Павел стоит с бокалом, а Надежда рядом, и её рука у него на локте.
Эмма закрыла ноутбук и полчаса просто сидела. Потом открыла снова и стала копировать файлы на флешку.
В пятницу она позвонила Анне.
— Это Эмма. Мне надо с вами встретиться. Не дома.
— В городе, — сказала Анна. — Кафе «Гнездо», в час.
Анна пришла в джинсах и без макияжа и от этого выглядела моложе, чем в гостиной. Заказала капучино. Эмма положила на стол распечатки.
— Ильина Надежда Сергеевна.
Анна посмотрела на верхний лист и сдвинула его пальцем в сторону.
— Двадцать восемь против семнадцати. Да, я знаю.
— Давно?
— Четыре года.
— И вы молчали?
— Я не молчала. Я поставила ему потолок. — Анна помешала кофе. — Я сказала: до полутора миллионов в год я не замечаю. Больше — замечаю. Он не сильно вышел за рамки, если честно. Тимофей ни в чём не виноват, ему шесть лет, ему нужны сад, врачи и куртка.
— Вы... вы его содержите?
— Я его не трогаю. Это разные вещи.
Эмма отодвинула чашку.
— Я не понимаю вас.
— И не надо. — Анна впервые за весь разговор посмотрела на неё внимательно, не как на посетителя. — Знаете, что вы на самом деле сделали, когда приехали ко мне? Вы вслух назвали то, о чём я четыре года договаривалась сама с собой. Пока это никто не произносит, можно жить. Вы произнесли.
— И теперь что?
— Теперь я его убираю.
Сказано это было так же ровно, как про капучино.
— Из компании?
— Из компании и из дома. У него двадцать пять процентов. По уставу я могу снять его с должности своим решением, у меня семьдесят пять. Но доля останется, и он будет сидеть на ней и трепать мне нервы годами, требовать дивиденды, оспаривать сделки. Я хочу, чтобы он продал долю мне. Сам. По номиналу.
— Он не продаст.
— Продаст, если поймёт, что альтернатива — заявление в полицию и объяснения по поводу Ильиной. Мне для этого нужна не только бухгалтерия. Мне нужен живой человек из отдела продаж, который напишет, что тарифы согласовывались лично директором в обход конкурентной процедуры.
— То есть я.
— То есть вы.
Эмма посмотрела в окно. За стеклом какой-то парень пытался пристегнуть велосипед к водосточной трубе.
— А мне что?
— А, ну вот, — сказала Анна почти с удовольствием. — Наконец нормальный вопрос. Вы остаётесь. Через полгода — старший менеджер по закупкам. Оклад восемьдесят плюс процент. Мне нужен в закупках человек, который знает, как именно это делается изнутри.
— Вы серьёзно возьмёте на работу любовницу своего мужа.
— Бывшего мужа. И бывшую любовницу. Эмма, я вам не подруга и не мама. Мне от вас нужна подпись, вам от меня нужны деньги и трудовая книжка без записи «утрата доверия». Это нормальная сделка, она честнее, чем всё, что вам говорил Павел.
Эмма подписала объяснительную в тот же день, в машине, положив лист на руль. Рука дрожала, буквы получились крупные и детские.
Собрание участников назначили на вторник. Эмму позвали в переговорную на пятнадцать минут. Там сидели Анна, юрист Игорь Матвеевич с папкой и Павел. Когда Эмма вошла, Павел на неё даже не посмотрел, и это было хуже, чем если бы он кричал.
Юрист зачитал. Эмма подтвердила, что тарифы по ИП Ильиной согласовывал лично Павел Андреевич, что предложения других перевозчиков она приносила ему дважды и оба раза он их отклонял устно.
— Спасибо, — сказал юрист. — Вы свободны.
В дверях она обернулась. Павел сидел, положив обе руки на стол, и рассматривал свои пальцы.
Всё закончилось за четыре дня. Он подписал продажу доли, подписал соглашение о разделе — ему остался автомобиль, купленный в браке, гараж и деньги на счету, около двух миллионов. В офис он больше не приезжал. Директором стала Анна.
В отделе шептались недели две. На Эмму смотрели, отводили глаза и переставали разговаривать, когда она подходила к кулеру. Лена держалась, но однажды сказала:
— Ты понимаешь, что тебя теперь будут звать той, которая сдала.
— Я это и сделала.
— Я не осуждаю. Я предупреждаю.
В четверг вечером в дверь позвонили. Эмма посмотрела в глазок. Павел стоял на площадке с двумя сумками и чехлом с костюмами.
Она открыла.
— Привет, — сказал он. — Ну вот. Ты хотела, чтобы я был свободен. Я свободен.
— Ты почему не в гараже?
— Смешно.
Он занёс сумки в прихожую, не спрашивая, и сразу стало тесно.
— Мне надо где-то пожить месяц. Квартиру снимать сейчас глупо, деньги трогать не хочу, они на дело.
— На какое дело?
— Открою своё. У меня клиентская база в голове, половина заказчиков за мной уйдёт.
Эмма стояла и смотрела, как он расстёгивает чехол, ищет глазами шкаф. Полтора года она представляла, как он придёт к ней с вещами. Представляла по-другому.
— Ты знаешь, что это я подписала бумагу.
— Знаю, — сказал он. — Ты дура, тебя использовали. Аня умеет.
— И ты пришёл жить к дуре.
— Я пришёл к тебе.
Ночью он обнял её со спины, как раньше. Она долго лежала, слушая, как он дышит и как в трубе шумит вода у соседей. Всё было знакомое: запах, тяжесть руки, привычный ход. И в какой-то момент она поймала себя на том, что считает, сколько ещё это займёт, и стало стыдно — не перед ним, перед собой, потому что раньше она так никогда не считала. Потом он уснул, а она встала, ушла на кухню и сидела там на табуретке, поджав ноги, пока не начало сереть окно.
Первую неделю он ездил на встречи, возвращался бодрый, рассказывал про партнёров. На второй начал вставать позже. К концу второй перестал застилать за собой и сказал, что борщ она пересолила.
— Не ешь, — сказала Эмма.
— Я и не говорю, что не буду. Я говорю — соли меньше.
Он занял всю верхнюю полку в ванной. Он звонил кому-то и в разговорах называл себя «мы»: «мы сейчас собираем структуру», «мы выходим на объём». Однажды она услышала, как он говорит в трубку: «Да я пока у знакомой перекантуюсь, недолго».
— У знакомой? — спросила она потом.
— А как я должен сказать? «У любовницы»?
— Скажи «у женщины, с которой живу».
— Эмма, не начинай.
Он никогда не спрашивал, как у неё дела на работе. Ни разу за три недели. Зато спрашивал другое.
— Что там Аня? Кого поставила на снабжение?
— Тебе зачем?
— Интересно, как без меня всё разваливается.
— Не разваливается.
— Значит, ты плохо смотришь.
В субботу он попросил её сходить к Анне.
— В каком смысле сходить?
— Поговорить. Ты же с ней теперь на короткой ноге. Пусть отдаст мне «Ростовское направление». Она его всё равно закроет, а я подниму. Ей это ничего не стоит, а мне старт.
— Паша, я менеджер. Я тебе не переговорщик с собственником.
— Ты ей помогла. Она тебе должна.
— Она мне не должна, она мне платит.
Он посмотрел на неё, как в кабинете, когда она надоедала с разговорами о будущем.
— Ну сходи. Поплачь там немножко. Скажи: живём вдвоём, тяжело, помогите. Она это любит — быть благородной.
Эмма молчала.
— Что?
— Ничего. Ты ешь.
В четверг у него сел телефон, а зарядку он забыл в машине, и он попросил её номер — скинуть какому-то поставщику. Она не придала значения.
В пятницу вечером, когда Павел уехал в сервис, её телефон зазвонил с воронежского номера.
— Алло. Здравствуйте. Это Надежда. Я по поводу Павла Андреевича.
Голос был усталый и очень вежливый.
— Слушаю.
— Извините, я не знаю, кто вы. Он этот номер оставил как контактный. Просто у нас Тимофей в понедельник ложится, плановое, и мы договаривались, что он тридцатого переведёт. А он не берёт трубку четвёртый день.
На заднем плане мальчик что-то спрашивал: «Мам, а мам, а можно я...»
— Сколько он должен перевести?
— Сорок. Плюс за квартиру. Я не жалуюсь, просто скажите ему, пожалуйста, чтобы позвонил. Если у него сложности, я найду, мне только знать надо заранее.
— У него сложности.
— Понятно, — сказала Надежда, и по интонации было слышно, что это ей понятно давно и не в первый раз. — Извините, что беспокою. Вы кто ему?
Эмма посмотрела на кухонный стол, где лежала его чашка с чаинками на дне, и на чехол с костюмами, висящий на дверце шкафа четвёртую неделю.
— Никто, — сказала она. — Он позвонит.
Она положила трубку и села. Потом взяла телефон снова, зашла в приложение и посмотрела расписание поездов до Воронежа. Купила билет на завтра, на 7:40, плацкарт, потому что купе не было. Заплатила своей картой, тысяча девятьсот.
Павел вернулся в одиннадцатом часу, довольный, с пакетом, поставил в холодильник пиво.
— Слушай, я договорился на понедельник с Гуровым. Если он даст объём, всё, мы поехали.
— Тебе звонила Надежда.
Он замер у холодильника. Секунды на три, не больше.
— И что?
— Сорок тысяч тридцатого числа. И за квартиру. Тимофей в понедельник ложится в больницу.
— Плановое. Ничего страшного, аденоиды.
— Ты знаешь, что плановое.
— Разумеется, знаю, я же не идиот. — Он закрыл холодильник. — Эмма, я всё отдам. Сейчас просто не тот момент, у меня деньги в обороте.
— У тебя нет оборота. У тебя два миллиона на счету и встреча с Гуровым в понедельник.
— Тебя это не касается.
— Не касается, — согласилась она. — Я тебе купила билет. Завтра в семь сорок, вагон восьмой.
Он засмеялся. Действительно засмеялся, коротко.
— Куда?
— В Воронеж.
— Ты меня выгоняешь?
— Да.
— Из-за неё?
— Из-за понедельника.
Он поставил ладони на спинку стула и наклонился, будто собирался объяснять что-то простое сложному человеку.
— Ты хоть понимаешь, как ты сейчас выглядишь? Полтора года ходила ко мне в кабинет, поехала к моей жене, разнесла мне всю жизнь, а теперь строишь из себя порядочную.
— Понимаю.
— И тебе не стыдно?
— Стыдно, — сказала Эмма. — Мне очень стыдно, Паша. Уже недели три. Ты собери вещи, а то утром будешь метаться.
Он ещё говорил. Что она пожалеет, что через месяц он поднимется и что она сама позвонит, и что Анна её выкинет, как только надобность пройдёт, и вот тогда посмотрим. Она слушала и складывала в пакет его бритву, гель, зарядку, вторую зарядку, которую он покупал взамен забытой в машине.
Утром он собрался быстро и молча. У двери, уже с сумками, сказал:
— Дай десять тысяч до вторника.
— Нет.
— Пять.
— Нет. У тебя есть, ты просто не хочешь трогать.
Он постоял, потом усмехнулся и кивнул, будто получил подтверждение чему-то своему.
— Ну и правильно. Кто ж своё отдаёт.
Дверь за ним закрылась, лифт погудел и уехал. Эмма постояла в прихожей, потом убрала с дверцы шкафа пустой чехол, свернула и вынесла на мусорку вместе с бутылками. Вернулась, вымыла пол в прихожей, потому что за месяц туда нанесли песка, и в девять поехала на работу — в субботу она обещала закрыть тендер по упаковке, у неё горели сроки.
