«Продай жильё и купи квартиру сестре, она нам родит!» — поставил условие муж, а спустя время увидел, чью коляску катит бывшая
Сергей морщился от каждого звука — ложечка звякала о чашку слишком громко. Раздражало всё: музыка в кафе, грязные следы на полу, и даже собственное отражение в темном окне — уставшее, безэмоциональное.
Он специально сел в угол, за большой цветок, чтобы никого не видеть. Домой идти не хотелось. Там, в квартире матери, сейчас было невыносимо. Сестра Люда, переехавшая к ним «на время» еще полгода назад, опять готовила рыбу. Этот специфический запах пропитал одежду и волосы. А трое племянников наверняка уже разнесли коридор и теперь с криками делили планшет.
Сергей заказал еще кофе, лишь бы оттянуть момент возвращения в этот балаган.
Дверь открылась, звякнув колокольчиком. В кафе вошла пара. Сергей посмотрел на них без интереса и вдруг замер.
Ольга.
Она смеялась. За семь лет брака Сергей забыл, как она смеется по-настоящему. Последние годы она только грустно улыбалась. А сейчас — сияла. Новая прическа, красивое пальто, а главное — глаза. В них не было привычной тоски.
Рядом с ней шел мужчина. Крупный, в очках. Держался уверенно, как человек, у которого все в порядке. Он бережно поддерживал Ольгу под локоть.
Сергею стало неприятно. Проснулась ревность пополам со злостью.
«Ну-ну, — подумал он. — Радуешься? Нашла себе простачка? Интересно, он знает, что детей у тебя не будет никогда?»
Воспоминания, от которых он бегал два года, нахлынули сами собой.
Их семейная жизнь испортилась из-за отсутствия детей. Семь лет попыток. Врачи, бесконечные проверки, одна полоска на тесте. Ольга угасала. Она прошла через тяжелое лечение, процедуры. Специалисты не понимали причину, говорили про особенности организма и советовали пробовать еще.
Но у Сергея не было времени пробовать. У него была мама, Зинаида Павловна. Она управляла семьей жестко. А еще у неё была любимица — младшая дочь Люда.
Люда была полной противоположностью Ольге. Работала редко, зато детей рожала регулярно. Трое от разных отцов, денег нет, зато есть уверенность, что ей все должны помогать.
В тот вечер Сергей привез Ольгу к матери на разговор. Ольга жаловалась на плохое самочувствие, но Сергей настоял.
За столом Зинаида Павловна сразу перешла к делу.
— Так, дети. Смотреть на вас жалко. Тебе, Сережа, наследник нужен. А Оля… ну, не получается, значит, не судьба. Но решение есть.
Люда, сидевшая рядом, довольно улыбнулась и погладила живот — она ждала четвертого.
— Мы тут подумали, — продолжила мать. — Люда здоровая. Она вам ребеночка выносит. Родит и отдаст. По-родственному.
Ольга сильно побледнела.
— Что? — тихо спросила она.
— Ну, как это сейчас модно, только без клиник и переплат, — пояснила Зинаида Павловна. — Зачем чужим людям деньги отдавать? Всё в семью.
— А я согласна, — вставила Люда, доедая бутерброд. — Мне не сложно. Вам ребенок, а мне… помощь нужна.
— Вот! — мать подняла палец вверх. — У Людмилы с жильем беда. У меня тесно. А у тебя, Оля, от бабушки квартира осталась. Двушка в центре. Ты её сдаешь, а племянники мучаются.
Ольга медленно поставила чашку на стол. Руки у неё дрожали.
— Вы хотите, чтобы я отдала квартиру Люде? За то, что она родит?
— Не отдала, а решила вопрос! — отрезала Зинаида Павловна. — Продаешь свою двушку, покупаешь Люде жилье попроще, но свое. Остаток — на ремонт. И все довольны. Ты с ребенком, Люда с крышей над головой. Честно!
Сергей молчал. Мать уговаривала его месяц. Твердила, что жена эгоистка, что ей метры дороже семьи. И он поверил, что это выход.
— Сереж? — Ольга посмотрела на мужа с испугом. — Ты это серьезно?
Сергей набрал воздуха. Ему было неловко, но желание стать отцом перевешивало.
— Оль, ну а что такого? — голос дрогнул. — У нас есть где жить. А та квартира пустует. Люде тяжело. Зато у нас будет малыш.
— Твой и Людин? — тихо спросила Ольга.
— Не начинай! — вспылил Сергей. — В клиниках это стоит миллионы. Сделаем простую процедуру, и все. Главное — результат.
Ольга встала. Она посмотрела на мужа как на чужого человека.
— Я не буду этого делать. Это бред.
Зинаида Павловна стукнула по столу.
— Пожалела квартиру! Для родни мужа! Да ты просто не можешь выполнить женское предназначение!
Сергей вскочил. Нужно было решать сейчас.
— «Продай жильё и купи квартиру сестре, она нам родит!» — выпалил он заготовленную фразу. — Я ставлю условие. Или мы делаем так, как говорит мама, или нам не по пути. Я устал ждать.
В комнате стало тихо.
Ольга посмотрела на него долгим взглядом. Потом молча взяла со спинки стула пальто, надела его в прихожей, застёгиваясь не с той пуговицы, и вышла. Дверь она не хлопнула, и это почему-то было хуже всего.
Сергей просидел у матери до ночи. Зинаида Павловна успокоилась быстро, поставила чайник и сказала, что к утру жена приползёт. Люда доела бутерброд и ушла смотреть сериал.
Ольга не приползла. Через четыре дня она забрала из их однушки свои вещи, пока он был на работе, а через месяц он получил повестку из суда. Детей нет, имущество не делили: её двушка досталась ей от бабушки до брака, его однушка — от отца. Судья спросила, настаивает ли кто-нибудь на примирении. Ольга сказала «нет» первой.
В коридоре суда он всё-таки её догнал.
— Ты подумай ещё, — сказал он. — Пока не поздно.
— Не поздно для чего?
— Ну… мы же семь лет.
— Семь лет ты меня водил по врачам, — сказала она. — А потом привёл к матери.
— Оль, я не хотел так.
— Хотел. — Она поправила ремешок сумки. — Ты хотел, чтобы я сама согласилась. Чтобы тебе не пришлось говорить это вслух. А пришлось.
Она уехала. А через неделю пришло сообщение — он до сих пор помнил его слово в слово, потому что перечитывал раз двадцать: «Я сдала всё заново, в другой клинике. У меня всё в порядке, никаких патологий. Сергей, сходи к врачу сам. Пожалуйста».
Он написал: «Не лечи меня. У меня всё нормально». И удалил переписку, чтобы мать случайно не увидела.
Мать про квартиру не забыла. Она напоминала об этом каждый вечер, аккуратно, как капает вода.
— Ну а что теперь? — говорила она, вытирая тарелки. — Люда согласна, Люда ждёт. Она из-за вас четвёртого не в интернат же понесёт.
— Мам, при чём тут четвёртый.
— При том, что она вам своё здоровье отдаёт! Женщина после родов год восстанавливается. Ей условия нужны.
— У неё будет квартира, — сказал Сергей. — Только не Ольгина.
Он продал отцовскую однушку в марте. Три миллиона сто. Быстро, дешевле рынка, потому что покупатель торопился, а Сергей боялся передумать. Люде взяли малосемейку в Заозёрном, на выселках, второй подъезд, четвёртый этаж без лифта — миллион восемьсот пятьдесят. Остаток лёг на ремонт, на мебель, на коляску и, как выразилась мать, «на роды». Себе он не взял ничего, перевёз две сумки и ящик с инструментом в комнату матери, поставил раскладной диван и решил, что это на полгода.
Через две недели после сделки он поехал в клинику — договариваться о процедуре. Ту самую, «простую», без миллионов. Врач, женщина лет пятидесяти, слушала его молча и как-то очень ровно.
— Родная сестра? — переспросила она.
— Да. По матери и отцу.
— Нет.
— Почему? Она согласна, я согласен, что не так?
— То, что вы сейчас описали, мы не делаем. Ни за деньги, ни по-родственному. — Она подвинула к нему бланк. — А обследоваться вам всё равно надо. Вы вообще спермограмму сдавали?
— Мне жена сдавала. Всё, что можно.
— Это не одно и то же, — сказала врач. — Сдайте. Три дня воздержания, приходите к девяти.
Он сдал скорее из злости, чтобы утереть. Результат забирал через неделю, в бумажном конверте, и вскрыл его в машине на парковке. Цифры ничего ему не говорили. Он вернулся, отсидел очередь и положил лист на стол.
Врач читала долго. Потом сняла очки.
— Так. Концентрация низкая, подвижных единицы, морфология плохая. Это тяжёлая форма. Естественная беременность практически исключена.
— Как это исключена, — сказал Сергей. — У меня всё работает.
— Работает — это про другое. — Она пододвинула лист обратно. — Сдайте повторно через два месяца, бывает разброс. Но если подтвердится, речь про ЭКО с ИКСИ. Там иногда получается из единичных клеток.
— Погодите. — Он сидел и почему-то думал не про Ольгу, а про Заозёрный, про четвёртый этаж без лифта. — Это давно?
— Похоже, что всегда. Такие показатели не появляются за год.
Он вышел на улицу, сел в машину и сидел, пока не замёрзли руки. Потом сложил лист вчетверо, засунул в бардачок под документы и поехал домой.
Матери он сказал, что в клинике заломили цену и требуют кучу справок.
— Вот жулики, — сказала Зинаида Павловна. — Ну и не надо. Сделаете дома, по-простому, чего там сложного, бабы всегда сами справлялись.
— Не будем мы ничего делать, — сказал Сергей.
— В смысле?
— В смысле не будем. Я передумал.
Мать замерла с полотенцем в руке.
— Ты квартиру продал, — сказала она медленно. — Ты продал квартиру, а теперь передумал?
— Квартиру Люде. Пусть живёт.
— Так это ей за ребёнка!
— Мам.
— Не «мам»! — Она бросила полотенце на стол. — Ты что, к Ольге вернуться решил? Она тебя в суде на дно кинула, а ты…
— Я не решил, — сказал Сергей. — Я просто не хочу.
Люда родила в мае, дочку, назвала Миланой. К нему в комнату она пришла в июле — с претензией.
— Серёж, там ремонт встал, — сказала она, стоя в дверях. — Плитку положили, а сантехника нет. И кухни нет. Ты обещал.
— Я тебе полтора миллиона отдал.
— Так они кончились! Коляска, кроватка, старшим на школу. Ты пойди сам с четырьмя посчитай.
— Люда, у тебя квартира есть. Своя. Раньше не было.
— И что мне в ней, на полу спать? — Она села на его диван. — Ты чего вообще? Мама говорит, ты вообще ребёнка теперь не хочешь. Ты определись, а то я, может, вообще зря соглашалась.
— Ты соглашалась под сорок недель за метры, — сказал он. — Не рассказывай, что ты мне одолжение делала.
Люда обиделась на неделю, а потом сдала квартиру в Заозёрном каким-то вахтовикам за двадцать пять и переехала с четырьмя детьми к матери — «на время, пока ремонт». Ремонта не было ни через год, ни через два. Двадцать пять тысяч уходили в никуда, вахтовики поменялись трижды, а Сергей спал на раскладном диване в комнате, где пахло рыбой, детскими куртками и материными каплями от давления.
Марину он встретил на второй год после развода. Ставил ей натяжные потолки в двушке на Первомайской — сам приехал мерить, сам и делал, потому что напарник ушёл в отпуск. Ей было тридцать три, работала в аптеке напротив, разведённая, аккуратная до жути: тапочки гостю, чайник, печенье в вазочке. Смеялась мелко и прикрывала рот рукой.
Он позвонил ей через неделю — спросить, не провис ли шов. Шов не провис. Они проговорили сорок минут.
Первый раз это случилось в её квартире, в конце октября, когда он приехал вешать карниз и остался. Она долго не выключала свет в коридоре, потом всё-таки выключила. Кровать была узкая, полуторная, с той стороны, где раньше, видимо, спал муж, лежали сложенные полотенца, и Марина зачем-то стала их убирать, а он стоял и не знал, куда девать руки. Пахло её кремом, чем-то сладким и аптечным одновременно.
— У меня давно никого не было, — сказала она в темноту. — Я предупреждаю, чтобы ты не думал, что я такая.
— Какая?
— Никакая. Забудь.
Она была горячая под свитером и совсем прохладная на плечах, и вздрогнула, когда он тронул её холодными пальцами, и засмеялась этим своим мелким смехом, и он смеялся тоже, и от этого стало легче. Она целовалась с закрытыми глазами и всё время слушала, будто проверяла, не передумал ли он. Он торопился, потом заставил себя не торопиться, и в какой-то момент она перестала прикрывать рот рукой, и это оказалось важнее всего остального. Потом она попросила не двигаться минуту — просто полежать так, как есть, потому что ей нужно было понять, не стыдно ли ей. Оказалось, не стыдно. Он лежал, чувствуя, как у неё колотится под рёбрами, и думал про конверт в бардачке, который так и не выкинул, и от этой мысли ему стало холодно в тепле.
— Ты не бойся, — сказала она в темноте. — Я не залечу, у меня был перерыв, я считала.
— А если залетишь? — спросил он.
— Тогда рожу. — Она помолчала. — Мне тридцать три, Серёж. Я не буду делать вид, что мне всё равно.
— Ну и хорошо, — сказал он.
Вот тогда надо было сказать. Он это понимал даже в ту минуту. Но сказать означало объяснить: и про клинику, и про сестру, и про однушку в Заозёрном, — и он выбрал промолчать, а потом привык к молчанию, как привыкают к скрипящей половице.
Он прожил у неё почти год — считай, переехал, только вещи держал в двух местах, потому что мать спрашивала, куда он деньги дел, если дома не спит. Марина покупала витамины, вела на телефоне какой-то календарь, весной сдала анализы у гинеколога и пришла домой довольная: всё чисто, всё в норме, «просто надо расслабиться».
— Теперь ты, — сказала она. — Там сдать — двадцать минут, и всё.
— Сдам.
— Когда?
— Марин, у меня объекты до июля.
Он сдавал ещё дважды за эти два года — тайком, в разных лабораториях, надеясь, что первая ошиблась. Не ошиблась. Показатели плавали, но всё в одном и том же болоте.
В июле он сказал ей, что сдал и что всё нормально.
— Правда? — Она обняла его за шею. — Значит, просто ждём.
Она ждала до октября. А потом они разбирали шкаф — решили освободить полки под его инструмент — и она вытащила папку с документами, которую он перенёс из машины, чтобы не сырела. Он был на балконе, курил. Услышал, как она позвала, и по голосу уже всё понял.
— Серёж, это что?
— Дай сюда.
— Тут дата. — Она держала лист двумя руками, как будто он тяжёлый. — Тут позапрошлый апрель. И ещё один, прошлый ноябрь. Ты в июле мне что говорил?
— Марина.
— Ты мне что говорил в июле? — повторила она.
— Я хотел сдать ещё раз, — сказал он. — Бывает разброс, врач говорила. Я думал, может…
— Может, само пройдёт? — Она села на пол, среди полотенец и папок. — Я год лежала с задранными ногами, потому что в интернете написано. Я в мае плакала в туалете в аптеке. Ты знал.
— Я не знал точно.
— Ты знал точно. — Она вытерла лицо ладонью, быстро, зло. — Ты знал, а я тебя ещё в клинику записывать боялась, чтобы тебя не обидеть.
— И что бы это изменило? — сказал он громче, чем хотел. — Ты бы ушла.
— Я бы решала. — Она посмотрела на него. — Может, ушла бы. Может, поехала бы с тобой на это ЭКО. Может, взяли бы из детского дома, я про это думала, я тебе даже намекала, а ты сказал «чужих не надо». Ты у меня год отобрал, чтобы не сказать одно слово.
Он остался ночевать на кухне и уехал утром. Она не кричала, не выкидывала вещи, просто собрала его футболки в пакет и поставила у двери, и в этом было что-то очень похожее на Ольгу, застёгивающую пальто не с той пуговицы.
Он вернулся к матери, на диван, к рыбе и планшету.
И вот теперь Ольга смеялась в двадцати шагах от него, за столиком у окна, и мужчина в очках помогал ей снять пальто.
Пальто снялось, и Сергей увидел живот.
Он ещё сидел минуту за своим цветком, разглядывая её в отражении. Потом встал и пошёл к ним, не придумав ни одной фразы.
— Здравствуй, — сказал он.
Ольга подняла голову. Она не побледнела и не вздрогнула, только перестала улыбаться.
— Здравствуй, Сергей.
— Поздравить, что ли?
— Можно.
Мужчина в очках привстал, протянул руку:
— Андрей.
Сергей руку пожал — механически, крепче, чем надо.
— И на каком месяце? — спросил он.
— На пятом.
— Пятом, — повторил он и услышал себя со стороны: голос был почти весёлый. — Слушай, Оль, а ты ему рассказала, сколько мы с тобой пробовали? Семь лет. Врачи, процедуры. Или он думает, у тебя тут первый раз с первого раза?
Официантка обошла их стол по дуге.
— Рассказала, — сказала Ольга.
— И он поверил?
— Я всё видел, — сказал Андрей спокойно. — Все её выписки. Мы вместе к врачу ходили, до того как. Мужчина, вы сядьте или идите, вы стоите нависаете.
— Я не с вами разговариваю.
— Ты со мной разговариваешь, — сказала Ольга. — Только зачем?
— Мне интересно, — сказал Сергей. — Мне правда интересно. Семь лет — ничего. А тут вот.
— Три месяца, — сказала Ольга. — Мы не планировали, вышло само, на третий месяц. Тебе цифру надо было? Вот цифра.
Он молчал. Он смотрел на её живот, на скатерть, на сахарницу.
— Я тебе тогда писала, — сказала она тихо. — Помнишь, что ты ответил?
— Не помню.
— Помнишь. — Она отвернулась к окну. — Иди, Серёж. У нас обед всего час.
Он вышел без куртки, вернулся за куртой, и это было самое унизительное за весь вечер.
Дома он рассказал матери. Сам не понял зачем — может, чтобы кто-то сказал ему то, что он хотел услышать.
— Беременная? — Зинаида Павловна поставила кастрюлю на стол. — От этого, в очках?
— От него.
— Ну и славно, — сказала мать. — Вот и видно, кто виноват был. Не от того мужика — не получалось, от того — получилось. Значит, вы просто не подходили. Бывает несовместимость, я читала.
— Мам, у неё двое врачей писали, что она здорова.
— А ты им верь. — Она разлила суп. — Ешь.
Люда сидела с Миланой на коленях и ковыряла в телефоне.
— Может, она вообще нагуляла тогда и молчала, — сказала Люда. — Такие тихие — они самые хитрые. Серёж, дай пять тысяч, у Кирилла ботинки развалились.
Он дал. И на следующей неделе дал. И через две.
Ольгу он больше не искал до апреля. А в апреле — не то чтобы решил, скорее не смог не поехать — он поставил машину напротив бабушкиной двушки в центре, там, где сдавали и не сдавали, и просидел два вечера впустую, а на третий увидел.
Они вышли из подъезда вдвоём — Андрей нёс коляску по ступенькам, Ольга держала дверь. Коляска была синяя, тяжёлая, с большими колёсами. Внизу Андрей поставил её, поправил козырёк, и Ольга взялась за ручку и покатила сама, а он пошёл рядом, чуть впереди, отодвигая ветки.
Сергей вышел из машины и пошёл им навстречу. Ольга увидела его метров за десять и остановилась. Андрей сделал шаг так, чтобы оказаться между ними, но она положила ему руку на локоть.
— Ты меня караулишь? — спросила она.
— Мимо ехал.
— Не ври хоть сейчас.
Он посмотрел в коляску. Там спал ребёнок, натянув на подбородок голубой конверт, — совсем маленький, с прилипшей ко лбу прядкой.
— Сын?
— Дочь. Марьяна.
— Сколько ей?
— Четыре месяца.
Он кивнул. Стоял и кивал, как дурак.
— Оль, — сказал он. — Я тогда сдавал. После суда, весной.
Она не переспросила, что сдавал.
— Я знаю, — сказала она.
— Откуда?
— Ниоткуда. — Она чуть качнула коляску, потому что ребёнок завозился. — Я догадалась, когда ты написал «не лечи меня». Здоровый мужик так не отвечает. Здоровый идёт и сдаёт, чтобы утереть жене нос.
— Ты бы не ушла, если бы я сказал.
— Я ушла не из-за этого, — сказала Ольга. — Я ушла, потому что ты меня привёл к своей матери и поставил условие. Диагноз тут ни при чём, Серёж. С диагнозом мы бы что-нибудь придумали, я семь лет была готова придумывать. А после того стола придумывать было нечего.
Андрей отошёл на пару шагов, к дороге, и стал смотреть в телефон, слишком старательно.
— Люда мою квартиру сдаёт, — сказал Сергей неожиданно для себя. — Отцовскую. Я на диване живу у матери.
Ольга помолчала.
— Мне не радостно, — сказала она. — Правда. Я думала, будет, а нет.
— Я не за жалостью.
— А за чем?
Он не ответил, потому что ответа не было — вернее, был, но такой, что вслух не скажешь: он приехал посмотреть, есть ли на свете ребёнок, которого могло бы не быть.
— Мне идти надо, — сказала Ольга. — Ей на воздухе спать час, потом кормить.
— Оль.
— Не надо, — сказала она. — Ты не пиши мне и не приезжай. Не потому что я злая. Просто у меня теперь всё это, — она повела рукой, коляска, дом, Андрей у дороги, — и я не хочу, чтобы в этом было ещё и ты.
Она покатила коляску по дорожке к дворовой арке. Колёса шли жёстко, подпрыгивали на трещинах. Андрей догнал её, сказал что-то, она мотнула головой, и они пошли рядом.
Сергей вернулся домой в девять. На кухне мать чистила селёдку, Люда кормила Милану, старшие орали в комнате.
— Суп в кастрюле, — сказала мать.
Он сел, но есть не стал.
— Мам, — сказал он. — Дети не получались из-за меня.
Люда подняла глаза от банки с пюре.
— Чего?
— У меня спермограмма плохая, — сказал Сергей. — Тяжёлая форма. Я сдал тогда же, в апреле, когда квартиру продал. Врач сказала — это всегда так было. Ольга была здоровая. Она мне писала об этом, я послал её.
Зинаида Павловна положила нож. Вытерла руки о полотенце. Он ждал чего угодно — крика, слёз, «сынок».
— И зачем ты мне это сейчас говоришь? — спросила она.
— Чтобы ты знала.
— Ну узнала. — Мать взяла нож обратно. — Лечиться надо было. Она же тебя по врачам таскала — вот и таскала бы дальше, за руку, как жена. А она обиделась и ушла. Значит, не жена была.
— Мам, ты слышишь себя?
— Я себя всю жизнь слышу, — сказала Зинаида Павловна. — И тебя слышу. Ты мне вон что рассказываешь на кухне, вместо того чтобы Люде на сантехнику дать. Там дети в чужой квартире по углам.
— Они в твоей квартире по углам, — сказал Сергей. — А в моей вахтовики.
— Она не твоя, ты её продал, — быстро сказала Люда.
— Продал. Тебе. За ребёнка, которого ты мне рожать собиралась. Ребёнка нет, Люда.
— Так это ты передумал! — Люда даже привстала со стула. — Я согласная была!
— От кого? — спросил он. — От кого ты мне его рожать собиралась, если у меня вот такие анализы? Ты хоть думала, как это будет?
Люда молчала секунды три.
— Мама сказала, разберёмся, — сказала она наконец. — Мам, ну скажи ему.
Сергей встал, вышел в коридор, снял с крючка куртку. Дверь в комнату была открыта, там на его диване лежали чужие колготки и рюкзак с ракушками.
Он ночевал две недели у напарника, потом снял комнату в частном секторе — восемь тысяч, отдельный вход, печка, туалет во дворе, зато тихо. Мать позвонила на третий день, спросила, где он, он сказал. Она сказала: «Ну сиди там». Больше не звонила.
В комнате, когда он разбирал сумки, попался тот самый конверт — он таскал его за собой три года и ни разу не выкинул.
Марине он позвонил в воскресенье, вечером, и она взяла не сразу.
— Это я, — сказал он. — Не бросай трубку. Я на минуту.
— Слушаю.
— Я тебе тогда врал полтора года. Про июль, и вообще. Я знал всё с самого начала, ещё до тебя. И я не сдавать не ходил — я ходил, три раза, и прятал. Я просто не мог сказать вслух.
Марина молчала так долго, что он посмотрел на экран — не сбросилось ли.
— Зачем ты это сейчас? — спросила она.
— Не знаю. Надо было.
— Я с человеком живу, Серёж, — сказала она. — С декабря. Он в курсе про меня всё, и я про него.
— Я не за этим звоню.
— Ну, тогда хорошо, — сказала она. — Спасибо, что позвонил. Правда, спасибо. Мне было надо, чтобы ты сам.
Она попрощалась, и он ещё послушал тишину, а потом положил телефон на стол.
Утром он нашёл в бардачке визитку той клиники, залипшую под резинку, и позвонил в начале десятого. Девушка в трубке спросила, к кому записать и на какое время, а потом уточнила:
— С супругой придёте?
— Один, — сказал Сергей. — Запишите на одного.
