– Не обижайся, но с ребёнком вам лучше в гостиницу, – сказала мать. И я перестала быть «понятливой» – Мариночка, вы только не обижайтесь. Остановитесь в гостинице, ладно? Голос матери в трубке был лёгкий, будто она просила передать соль. Я стояла посреди кухни со списком в руке. Творог, детские капли от кашля, зарядка для планшета в дорогу, термос. Два месяца я собирала эту поездку. Триста километров, три часа по трассе, гостинец для Валерия, которого я в глаза не видела. Дорогой коньяк выбирала, советовалась с продавцом, чтобы не ударить в грязь лицом перед новым маминым мужем. Ника всю неделю вычёркивала дни в календаре красным фломастером. Семь клеточек, семь крестиков. До бабушки оставалась одна.
– В смысле в гостинице, мам?
– Ну а куда я вас положу? У нас же теперь Валера. Он тишину любит. А у тебя ребёнок, шум, беготня. Он к такому не привык.
Я смотрела на список и почему-то не могла прочитать собственный почерк.
– Так мы же на одну ночь всего. Ника на диванчике поспит, мы с Артёмом хоть на полу.
– Да ты что, на полу. Валера скажет, что я гостей на пол кладу. Тут рядом «Уют» есть, чистенькая гостиница. Тыщи полторы за ночь, вы же не бедные. А днём приходите, посидим, чаю попьём, я холодец сделаю.
Чаю попьём.
Я поставила список на стол.
Пальцы сами разгладили бумагу, будто это могло что-то исправить.
– Мам, а если Валера днём будет отдыхать? Мы куда?
– Ну погуляете. У нас парк хороший, качели новые поставили.
– В ноябре.
– Марин, ну не начинай, – голос стал суше. – Я думала, ты понятливая.
Вот на этом слове я и перестала быть понятливой. Двадцать девять лет была, а тут закончилась.
– Хорошо, мам. Забронирую.
– Вот и умница. Я холодец сделаю, с горчичкой, как ты любишь. И пирожки с капустой.
Она ещё минуты три рассказывала, что Валера поменял смеситель в ванной и что у соседки внук поступил в колледж на сварщика. Я стояла и слушала. Потом положила трубку и пошла в комнату, где Артём собирал Никин рюкзак и складывал туда динозавров, которых она велела взять всех.
– Мы в гостиницу, – сказала я.
Он поднял голову. Динозавр остался в руке.
– Куда?
– В гостиницу. Валера тишину любит.
Артём аккуратно положил динозавра в рюкзак. Он всегда так делает, когда злится: медленно доделывает начатое.
– Тогда мы никуда не едем.
– Ника семь дней зачёркивала.
– Ника переживёт. Ей шесть.
– Она мне утром сказала: бабушке восемь картинок, по одной за каждый день и одна лишняя.
Он сел на пол рядом с рюкзаком.
– Марин. Твоя мать нас в дом не пускает. Ты это слышишь вообще?
– Она была одна двенадцать лет, – сказала я. – Двенадцать. Ты помнишь, какая она была на моей свадьбе? Как она в туалете сидела, чтобы никто не видел?
– Помню.
– Ну вот.
– Это не одно и то же.
– Я знаю.
Мы поехали. Утром, в семь, по темноте, с термосом и с творогом в сумке-холодильнике, потому что Ника ест только один творог и никакой другой. Триста километров, Калязин, ямы после Калязина, фура, которую Артём обходил три минуты и всё это время молчал.
Ника сзади держала папку с рисунками на коленях, как документы.
– Мам, а гостиница – это как в кино?
– Почти.
– А там есть лифт?
– Не знаю. Может, и нет.
– А завтрак в постель приносят?
– Это в другой гостинице.
– А почему мы не у бабушки?
Артём посмотрел в зеркало, потом на меня.
– Потому что у бабушки маленькая квартира, – сказала я. – А в гостинице интересно. У тебя будет своя кровать и своё полотенце. И телевизор.
Она подумала.
– Ладно, – сказала она. – Но картинки я всё равно отдам.
«Уют» стоял между шиномонтажом и магазином «Мясная лавка». Полторы тысячи оказались тысячей шестьсот, потому что «с ребёнком доплата за третье место». Администратор Любовь Петровна выдала ключ с деревянной биркой и попросила не курить в номере, глядя при этом почему-то на Нику. В номере пахло стиральным порошком и чем-то ещё, сладким, чужим. Обои с полосками. Две кровати и раскладушка.
Ника легла на покрывало прямо в куртке и сказала, что тут лучше, чем дома.
К матери мы пришли в двенадцать. Она открыла в фартуке, в новой кофте, схватила Нику, зацеловала, отвела от неё лицо, чтобы рассмотреть, сколько выросло, потом обняла меня одной рукой, второй придерживая дверь.
– Тише только, ладно? Он телевизор смотрит.
Валерий сидел в кресле, в спортивных штанах и в жилетке на молнии. Он оказался меньше, чем я себе представляла. Пожал Артёму руку, не встав. Мне кивнул. На Нику посмотрел так, как смотрят на большую собаку, про которую сказали, что она не кусается.
– Здрасьте, – сказал он. – Разувайтесь. У нас без обуви.
Я протянула коробку с коньяком. Он взял, повертел, прочитал.
– Мне нельзя, – сказал он. – Давление. – И поставил на подоконник, за занавеску.
Мама засуетилась, потащила меня на кухню, шёпотом:
– Ты не смотри, что он такой. Он стеснительный.
– Мам, он в жилетке сидит.
– Он мёрзнет. У него сосуды.
Холодец был очень вкусный. Мама смотрела, как я ем, и мелко кивала на каждый мой кусок. Артём поддерживал разговор про моторный завод. Ника съела два пирожка, потом слезла со стула и пошла в комнату – в комнате была горка со стеклянными дверцами, а в горке фигурки: слоники, олень, балерина без руки. Она их не трогала. Она просто встала близко и дышала на стекло.
– Куда, куда, куда, – сказал Валерий и приподнялся. – Отойди от сервантика.
– Она не берёт, – сказала я.
– Знаю я, как не берут. Мне этот сервант жена покойная в семьдесят девятом году брала.
Ника отошла и села на пол посреди комнаты, потому что больше сесть было некуда: диван занимал Валерий, а второе кресло было завалено сложенным бельём.
Потом она вспомнила про папку. Разложила все восемь рисунков на полу и стала объяснять: тут бабушка и Ника, тут бабушка и Ника в парке, тут бабушка и Ника едят мороженое, тут бабушка спит. Мама села рядом на корточки и охала над каждым, и я на секунду подумала, что всё нормально, всё как-то устроится, вечером мы посидим ещё, а спать – ну и ладно, что спать в «Уюте», подумаешь.
– Бабушка, – сказала Ника, – а можно я у тебя останусь ночевать? А мама с папой пусть в гостинице.
Мама выпрямилась. Посмотрела не на Нику, а на кресло с Валерием.
– Нет, солнышко. У бабушки Валера.
– А он тоже будет ночевать?
– Он тут живёт.
– А я не могу?
– Не можешь, детка.
– Почему?
– Потому что у нас режим, – сказал Валерий, не отрываясь от экрана. – Я в девять ложусь. И вообще, мать вам не постоялый двор.
Мама сказала:
– Валера.
Он повернулся.
– А что «Валера»? Я неправду говорю? Приехали на один день, а гвалт как на вокзале.
И вот тогда мама сказала – мне, не ему:
– Марин, ну правда. Он же не молодой уже.
Я встала. Собрала рисунки с пола, все восемь, аккуратно, чтобы не помялись, и почему-то это заняло очень много времени. Ника смотрела на меня и не понимала, но послушно дала себя одеть.
– Куда вы? Я щи разогрею, – мама пошла за нами в коридор, вытирая руки о фартук. – Марин. Марина. Ну что ты за человек, ну сказано же слово, ну и что.
Артём взял с подоконника коробку с коньяком.
– Раз нельзя, – сказал он.
– Оставь, – сказала я.
Он поставил обратно.
Мы вышли на площадку. Мама стояла в дверях, держась за косяк, и в квартире за её спиной играла реклама.
– Мы больше не приедем, – сказала я.
– Ну и не приезжайте, – сказала она быстро, будто ждала этой фразы всю жизнь и заранее приготовила ответ. – Обидчивая какая. Вся в отца.
Дверь закрылась. Внизу кто-то жарил лук.
В гостинице Ника спросила, почему мы так рано ушли. Я сказала, что у Валерия болит голова. Она сказала: «Он же телевизор смотрел». Я сказала, что от телевизора и болит. Она приняла это как факт и попросила пиццу. Мы заказали пиццу с курицей и кукурузой, ели на подоконнике, потому что стола в номере не было, и Ника смотрела мультик с моего телефона, положив его на колени, и в десять уснула на боку, не дожидаясь конца.
Мы сидели в темноте. Из соседнего номера шёл футбол.
– Я в душ, – сказала я.
В ванной была одна лампочка над зеркалом и коврик, который скользил. Я включила воду и стояла под ней, пока не стало горячо, и всё думала не про мать даже, а про то, как она посмотрела на кресло, прежде чем ответить ребёнку. На кресло, а не на ребёнка.
Артём постучал и вошёл – спросить, есть ли второе полотенце. Полотенца было три, все на крючке. Он это видел.
Я отвела шторку.
– Иди сюда.
– Она спит там.
– Дверь закрой.
Он щёлкнул шпингалетом, и стало совсем тесно. Я мокрая, он в футболке, футболка сразу прилипла, и он засмеялся беззвучно, снимая её через голову, и запутался, и я тянула её вместе с ним. Пахло его дневной дорогой, бензином и мятной жвачкой. Я не хотела разговаривать. Я вообще ничего не хотела говорить в этот вечер больше, и он это понял с первой секунды: не спрашивал, не гладил по голове, не жалел. Прижал меня спиной к плитке, холодной, я вздрогнула и потянула его обратно к воде.
Мы делали это тихо и неудобно. Кран упирался мне в бедро, и я его отодвинуть не могла, и мы переставлялись, как в детской игре, и один раз он чуть не сел на край ванны и удержался, схватившись за шторку, и штанга загудела. Мы оба замерли, слушая, спит ли она. Спала. Он засмеялся мне в шею, и я его укусила за плечо, чтобы не смеялся, и он перестал. Дальше было медленно. Он держал меня под колено, придерживал за спину, потому что скользко, и всё время смотрел в лицо – в упор, близко, без всякой лирики, просто проверял, тут я или нет. Я была тут. Я хотела, чтобы меня трогали руками, много, сильно, чтобы не осталось того ощущения от матери в дверях, от её руки на косяке, от слова «постоялый двор». Вода шла нам в лица, и приходилось дышать в сторону. Я сказала: не останавливайся. Он и не собирался.
Потом мы сидели на дне ванны, оба под струёй, и я плакала, и из-за воды это было почти незаметно, только дыхание сбивалось.
– Ну, – сказал он и убрал мне волосы со лба. – Ну всё.
– Она на кресло посмотрела.
– Я видел.
– Она у него разрешения спрашивала. Про Нику.
Он молчал. Вода стала остывать.
– Больше не поедем, – сказал он. Не как ультиматум, а как сообщают расписание.
– Не поедем, – сказала я.
И это было первый раз за все годы, когда я согласилась сразу.
Утром мы позавтракали в машине бутербродами, потому что завтрак в «Уюте» был с восьми, а мы выехали в семь. Ника спала до Углича. Мама позвонила в девять двадцать.
– Вы где? Я блины поставила.
– Мы на трассе, мам.
Пауза. Долгая. Слышно было, как на её кухне шипит.
– Как это на трассе. Вы же до вечера.
– Мы решили раньше.
– Из-за Валеры, что ли? – И тут же, не дожидаясь: – Ну он же старый человек, Марина. Он тридцать лет с женой прожил, у него всё по своим полочкам. Я к нему в дом пришла, а не он ко мне.
– Я поняла.
– Ничего ты не поняла. Ты вернись, я блины…
– Мам, я за рулём, – сказала я, хотя за рулём был Артём.
Артём спросил, не разворачиваться ли. Я сказала: нет.
Тётя Люда, мамина сестра, позвонила через два дня. Начала мягко, про погоду, потом сказала:
– Марин, ну ты дурочку-то не включай. Мать плачет.
– Ага.
– Она говорит, ты скандал устроила и ребёнка увезла.
– Я ребёнка увезла, да. Скандала не было.
– Она говорит, Валера сердечник, а вы налетели.
– Тёть Люда, я вам могу пересказать, но вы всё равно её версию оставите.
Тётя Люда обиделась. Потом позвонила двоюродная сестра Оксана и написала длинное сообщение про то, что «мать одна, и надо ценить, пока жива». Я не ответила. Третьего числа я, как всегда, перевела маме три тысячи. Четвёртого мне переслали, что мать сказала Люде: «деньгами откупается, а приехать не может».
Ещё она сообщила Люде, а Люда мне, что Валера всё-таки выпил коньяк. За моё здоровье.
Календарь Ника не выбросила. Он висел на холодильнике до конца ноября, с семью крестиками и одной пустой клеткой. Я его не снимала: снимешь – спросит зачем. Она вообще спрашивала мало. Один раз, в очереди в поликлинике: «А бабушка мои картинки повесила?» Я сказала, что не знаю. Она сказала: «Ну она напишет».
В конце октября выяснилось, что к Валерию приехала его дочь Света из Череповца. С двумя мальчиками, семи и четырёх лет. Приехала потому, что муж выгнал, и осталась на полтора месяца. Мальчики спали в комнате с сервантом. Мама спала на кухне, на раскладушке.
Мне это рассказала тётя Люда, между прочим, в разговоре про её давление.
Я позвонила матери сама. Первый раз за два месяца.
– О, вспомнила, – сказала она бодро. – Я тут закрутилась совсем, у нас Светочка с детьми.
– Слышала. И где они спят?
– В большой. А что?
– А ты где?
– Ну а мне что, много надо? На кухне.
– Мам.
– Что?
– Валера тишину любит.
Она молчала секунды три. Потом сказала – и голос был не виноватый, а удивлённый, искренне удивлённый:
– Так это же его внуки. Куда им деваться-то, Марина? У Светы ни угла.
– А у меня угол, – сказала я. – Поэтому мне в «Уют».
– Ну а ты как хотела?
– Я хотела на диванчик.
– Ты хотела, чтобы я перед ним встала и сказала: нет, Валера, будет по-моему, – сказала она, и вот тут голос у неё поднялся. – А я не могу, понимаешь? Не мо-гу. Мне шестьдесят один год. Я двенадцать лет одна прожила. Двенадцать. Ты знаешь, что такое в Новый год одной сидеть? Я знаю, а ты нет. И вот я один раз в жизни не одна, и мне что теперь, из-за раскладушки всё потерять?
– Из-за меня.
– Из-за раскладушки, Марина! Не придумывай.
– Он бы тебя не выгнал за то, что внучка приехала на одну ночь.
– Ты его не знаешь.
– Вот именно.
Мы обе замолчали. У неё на заднем плане мальчик кричал, что это его самосвал.
– Приезжайте на праздники, – сказала мама другим голосом, помягче. – Светка к тому времени уедет. Я с Валерой поговорю, он не против будет.
– Он не против будет.
– Ну а что тебе, расписку надо?
Я сказала, что подумаю. Мы попрощались почти нормально.
В середине ноября она приехала сама. Без предупреждения, автобусом, с сумкой, в которой были пирожки, три банки варенья и вязаная жилетка для Ники на размер меньше. Позвонила в дверь в четыре дня и сказала:
– Ну вот. Раз горы к Магомету.
Я её впустила. Куда я её дену.
Она гуляла с Никой во дворе, они там на горке катались – Ника с ледянки, мама с бортика, держась за поручень. Потом мы ужинали, и мама хвалила котлеты, и рассказывала, что Светины мальчики хорошие, только младший в постель до сих пор, а старший грубый. Артём молчал, потом ушёл к телевизору, и я его не осуждала.
В девять она спросила, где ей лечь.
– В Никиной. Ника со мной поспит.
– А не тесно вам?
– Тесно, – сказала я. – Ничего.
Ночью я слышала, как она встаёт, пьёт воду на кухне, стоит там. Я не вышла.
Утром она сидела за столом, уже одетая, с сумкой на коленях, и сказала:
– У вас тоже шумно, конечно. Труба гудит.
– Гудит.
– И машины под окном.
– И машины.
Она поправила ремешок сумки.
– Так вы на Новый год-то приедете? Я гуся возьму. Валера гуся любит. И вам в «Уюте» скидку сделают, я с Любой говорила, она мне троюродная. Тысяча двести за ночь, представь.
Я села напротив. Мне даже злиться не получалось, вот что странно. Она сидела передо мной, маленькая, в кофте с катышками, приехала автобусом четыре часа, привезла жилетку не того размера, спала на детской кровати с балдахином и ни на секунду не поняла, зачем я всё это про раскладушку.
– Нет, мам.
– Как нет? Я же говорю, я с ним договорилась.
– Ты не с ним договорись. Ты со мной.
– Так я с тобой и договариваюсь!
– Ты мне гостиницу со скидкой предлагаешь.
– А я в чём виновата, что у меня две комнаты и одна из них его?! – она хлопнула ладонью по столу, не сильно, но чашка звякнула. – Ты хочешь, чтобы я его бросила? Скажи прямо: брось Валеру и живи одна с дочкой в телефоне. Скажи!
– Не хочу.
– А чего ты хочешь?
– Чтобы Ника больше не спрашивала, почему бабушка её не оставила.
– Так объясни ей!
– Я объяснила. Она объяснение приняла. Только она восемь картинок нарисовала, а привезла обратно восемь картинок.
Мама открыла рот, чтобы сказать про картинки, и закрыла. Про картинки сказать было нечего, они правда лежали в папке в шкафу.
– Значит, я тебе не нужна, – сказала она наконец, и мне показалось, что ей от этой фразы стало легче, потому что она наконец нашла привычное место, куда всё это сложить.
– Нужна. Ты сюда приезжай. Хоть каждый месяц. Я тебя всегда пущу, и на автобус денег дам, и встречу.
– Как милостыню.
– Как мать.
Она встала, обняла меня боком, как в дверях два месяца назад, и пошла обуваться. Я довела её до автостанции, купила билет на двенадцать сорок, дала ей в куртку две тысячи, она сначала выпрямилась, потом взяла. В автобусе она села у окна и махнула Нике, и Ника махала, пока автобус разворачивался.
Дома я не стала ничего говорить Артёму. Он и так знал.
Тридцатого декабря мы выехали в Ярославль – три ночи в хостеле с семейной комнатой, потому что подешевело, ёлка на площади, зоопарк и катание на плюшках с горы. Мама позвонила в шесть вечера, когда мы стояли в пробке на въезде.
– Гусь ждёт, – сказала она с надеждой.
– Мы в Ярославле, мам.
– Где?
– В Ярославле. С Никой на елку приехали.
Долгая пауза. Потом:
– От нас же сто двадцать километров всего.
– Сто сорок.
– Ну как знаете, – сказала она. – Как знаете.
И положила, не дожидаясь, пока я попрощаюсь.
Ника сзади колотила ногами по спинке сиденья и требовала показать, где тут горка. Горка была на набережной, длинная, с двумя выкатами, и я догнала её у поворота, отобрала ледянку и села первой, чтобы она села мне на колени.
