Я не могу поверить, что мой зять и я сделали это...
Мой зять — сумасшедший. Долгое время мы с ним начали обмениваться взглядами, и мне казалось, что я ему нравлюсь, но я говорила себе: "Нет, это невозможно."
Я замужем почти 5 лет, у моего мужа есть дочь от другой женщины, но я очень люблю Анну. Однако её муж сумасшедший… и, похоже, я тоже.
Однажды ночью он написал мне и прислал фото. Оказывается, он сфотографировал меня в комнате, пока я лежала, а я даже не знала об этом. Он написал: «Я смотрю на это фото каждую ночь. У тебя фигура лучше, чем у моей падчерицы. Я определённо хочу провести с тобой ночь.»
Я люблю эксперименты, мой муж тоже об этом знает, и я согласилась. Я пошла к нему домой, пока моя падчерица была на работе. Сначала мы просто разговаривали, но потом начали сближаться…
Мы поднялись наверх, разделись, и, когда уже начали… вдруг раздался голос:
«ПОЗОР ВАМ!»
Этот голос был...
...голос его матери. Нина Павловна стояла в дверях спальни в незастёгнутой куртке, с пакетом в руке. Из пакета торчала крышка кастрюли. Она привезла им холодец, у неё были свои ключи, и она никогда в жизни не звонила в дверь.
Я сидела на кровати и натягивала на себя всё, что попадалось под руку. Попалась его футболка. Я её отбросила, как будто она горячая.
— Мам, ты стучать не умеешь? — сказал Виталий.
Он сказал это спокойно. Вот это меня тогда и ударило — не крик её, а его спокойный голос. Он стоял в трусах у окна и разговаривал с матерью так, будто я тут мебель.
— Я тебе постучу, — сказала она. — Я тебе так постучу.
Она посмотрела на меня. Я к тому времени успела влезть в юбку и держала блузку у груди.
— Ты ей вместо матери, — сказала Нина Павловна. — Она тебе на юбилее стихи читала.
— Не читала она мне никаких стихов, — сказала я. Я до сих пор не понимаю, зачем я это сказала.
— Мам, она сама пришла, — сказал Виталий. — Я не звал. Она мне писала полгода.
Я повернула к нему голову. Он смотрел в окно и ковырял ногтем откос.
— Витя, — сказала я.
— Что «Витя»? — сказал он. — Ты пришла или я тебя привёз?
Дальше я одевалась в коридоре, стоя, и никак не могла попасть в лямку. Нина Павловна унесла свою кастрюлю на кухню и там громко ставила её в холодильник, чтобы я слышала, что она на кухне и что она нормальный человек, а я нет. Виталий вышел за мной в коридор уже в спортивках.
— Слушай, ну ты не рви, — сказал он тихо. — Мать не скажет. Она Аньку жалеет.
— Ты сказал ей, что я тебе писала.
— А что мне надо было сказать? — Он даже удивился. — Мать всё-таки.
Я вышла на улицу и села в машину, но не поехала, а минут пятнадцать сидела и смотрела на подъезд. Мне было не стыдно. Мне было злобно и мелко, как когда тебя обсчитали на кассе, а ты уже отошёл и возвращаться глупо. Стыд пришёл позже, дней через десять, и совсем не там, где я его ждала.
Домой я приехала в шесть. Сергей стоял на кухне на коленях перед мойкой с ключом в руке, под мойкой стояла тазик и капало.
— Сифон, — сказал он. — Я тебе говорил, что он потечёт.
— Говорил.
— И что?
— И потёк, — сказала я.
Я почистила картошку, поставила её жарить, накрыла крышкой. Я мужу тогда не сказала ничего. Себе я объяснила так: он сам когда-то, году на второй, лежа в темноте, говорил, что не считает верность главным, что ему важно, чтобы я была живая и не врала. Я это помнила слово в слово и держала в себе как справку. Справка была старая. Но я её достала и предъявила самой себе, и мне стало легче, я даже ужинала с аппетитом и смеялась над каким-то бредом из телевизора.
Ночью Виталий написал: «Всё тихо. Мать молчит. Не дрейфь».
Я написала: «Удали фотографии».
Он ответил: «Какие».
Я написала: «Ты знаешь какие».
Он прислал смайлик. Просто смайлик, жёлтая рожа. Я легла, а потом встала, ушла в ванную и там ещё раз перечитала всю нашу переписку с самого начала, с той первой ночи, где он написал про фигуру. Я тогда сохранила себе этот диалог в закладки. Не знаю зачем. Наверное, потому что мне было приятно. Вот так честно и скажу: мне было приятно, что тридцатиоднолетний мужик смотрит на моё фото каждую ночь, а мне тридцать шесть и я в этом доме давно как сифон под мойкой — знают, что есть, вспоминают, когда потечёт.
Утром позвонила Нина Павловна.
— Я тебя слушаю, — сказала я.
— Это я тебя слушаю, — сказала она. — Ты в этот дом больше не приходишь. Ни на дни рождения, ни в гости, ни за чем.
— Нина Павловна, это дом Анны тоже.
— Аня работает, а ты приходишь, когда она работает, — сказала она. — Я Ане ничего не скажу. Я ей ребёнка ломать не буду. Но ты поняла меня?
— Поняла.
— И Серёже не говори, — сказала она вдруг. — Ты Серёже скажешь, он Ане скажет, а ей нельзя.
Я тогда не поняла, почему ей нельзя, а поняла в воскресенье.
В воскресенье Анна позвонила и сказала, что они с Виталием приедут к обеду, потому что она две недели нас не видела и вообще у неё новость. Я сказала «конечно, приезжайте», положила трубку и пошла в магазин за курицей. Я всю дорогу до магазина и обратно репетировала лицо. Оказалось, что репетировать лицо бесполезно, тело всё равно делает не то: я уронила разделочную доску, потом обожгла руку о противень и сказала мужу, что у меня, наверное, давление.
Они приехали в час. Виталий привёз бутылку вина и торт, поцеловал меня в щёку в присутствии Сергея, сказал: «Марина, вы худеете, что ли». Я не помню, что я ответила. Кажется, что-то про фитнес.
За столом Анна выпила полстакана компота вместо вина, и Сергей заметил.
— Так, — сказал он. — Аня.
— Ну да, — сказала она. — Восемь недель.
Сергей встал, обошёл стол и обнял её, и у него мокро блестели глаза, и он всё говорил «ну вот, ну вот», как будто чинил что-то и наконец починил. Анна смеялась и вытирала ему щёку салфеткой. Виталий сидел, откинувшись, довольный, с ножом и вилкой в руках, и смотрел на меня. Смотрел прямо, и жевал, и не отводил глаза.
— Марина, вы что молчите, — сказала Анна. — Вы не рады?
— Я рада, — сказала я. — Я очень рада, Аня. Просто у меня давление.
— Она сегодня доску уронила, — сказал Сергей.
— Ну ложитесь, ложитесь, — сказала Анна. — Мы посуду сами.
И я легла. Я легла в спальне при закрытой двери и слушала, как в моей кухне муж дочери мужа сгружает мои тарелки в мою раковину и рассказывает моему мужу про какую-то распорку на «фокусе».
В четверг я поехала к нему на работу. Он автоэлектрик, у него бокс на выезде из города, там ещё шиномонтаж рядом и вагончик с шаурмой. Я не звонила, приехала так. Он вышел из бокса, вытирая руки о тряпку, и удивился, но не сильно.
— О, — сказал он. — Ты чего?
— Дай телефон.
— Зачем?
— Виталий, дай телефон, я удалю и уеду.
Он засмеялся и убрал телефон в задний карман.
— Мариночка, — сказал он. — Ты чего такая нервная стала.
— У Ани восемь недель.
— Я в курсе, — сказал он. — Я вообще-то муж.
Мы стояли на бетоне, рядом визжал гайковёрт. Он посмотрел на меня, потом на бокс, потом опять на меня, и я по его лицу увидела всё, что он сейчас скажет, ещё до того, как он сказал.
— Пойдём внутрь, — сказал он. — Там подсобка есть. И я тебе всё удалю, если тебе так надо.
Я могла уехать. Я стояла на солнце, у меня были ключи в руке и полный бак, и я могла сесть и уехать, и я это знала так же ясно, как знаю сейчас. Я пошла внутрь.
В подсобке пахло резиной и кофе из пакетика. Там был диван, старый, с продавленной серединой, накрытый чьим-то клетчатым пледом, и на стене висел календарь с машиной. Он закрыл дверь на щеколду и сразу полез руками мне под кофту, деловито, как человек, у которого перерыв двадцать минут. Я сказала: «Сначала удали». Он сказал: «Ну ты дура, что ли», и я замолчала.
Тогда, в его спальне, до крика его матери, всё было по-другому: тепло, глупости на кухне, хохот. А в этой подсобке я сидела на клетчатом пледе, чувствовала жёсткую пружину дивана и очень отчётливо соображала, что надо заехать в аптеку за «Нурофеном» для Сергея. Он торопился, говорил какие-то нужные, как ему казалось, слова. Я молчала и смотрела на календарь на стене. В какой-то момент сама себе сказала почти вслух: вот сейчас ты не хочешь, а остаёшься — и это уже не эксперимент, милая, это оплата. Потом он лёг рядом на пол — вдвоём на диване было тесно — и стал искать сигареты.
— Всё, — сказал он. — Тебе легче?
— Телефон.
Он дал телефон. Он при мне открыл галерею, и я увидела: там были не одно фото и не два. Там была вся папка, помеченная моим именем, с датами, и часть я никогда не видела и не знала, что они существуют. Он листал и удалял, по одному, показывая мне каждое, — с таким лицом, будто делает мне подарок. Потом сказал: «Ну вот, чисто». И убрал телефон.
— В корзине они ещё тридцать дней, — сказала я.
— Ой, ну ты специалист.
— И в облаке.
— Марина, — сказал он и сел. — Ты меня за кого держишь? У меня жена беременная. Мне это всё зачем?
Я застёгивала кофту и не могла попасть в петлю, руки не держали. Он смотрел, как я вожусь, и не помогал.
Через одиннадцать дней он рассказал Анне сам.
Я потом много раз пыталась понять, почему он это сделал именно тогда, и, по-моему, объяснение простое и жалкое: его мать начала на него давить. Она перестала возить холодец, она позвонила ему при Анне и сказала что-то такое, что Анна услышала краем. Он испугался, что мать сорвётся первая, и решил рассказать раньше, но по-своему.
Мне позвонила Анна в половине девятого вечера. Я была в машине, стояла на светофоре у поворота к нашему дому.
— Марина, — сказала она. — Вы дома?
— Подъезжаю.
— Мы с Витей приедем.
— Аня, что случилось?
— Приедем и поговорим, — сказала она. И положила.
Сергей сидел с ноутбуком в комнате. Я вошла, села на диван рядом, и он не поднял головы, а сказал: «Аня звонила, они едут». Я сказала: «Я знаю». И мы так и сидели, минут двадцать, я на диване, он с ноутбуком, и он один раз спросил, есть ли у нас хлеб.
Они приехали вчетвером, потому что с ними была Нина Павловна. Этого я не ждала совсем.
Анна прошла на кухню первая, села и положила руки на стол.
— Пап, — сказала она. — Витя говорит, что твоя жена к нему приставала.
Сергей стоял в дверях. Он посмотрел на меня. Я никогда не забуду, как он на меня посмотрел — не с ненавистью, а с вопросом, спокойно, как будто ещё надеялся, что сейчас недоразумение и мы будем над этим смеяться.
— Она мне фотки свои присылала, — сказал Виталий. — Я тебе показывал.
— Показывал, — сказала Анна. — Пап, там она лежит.
— Аня, — сказала я. — Эту фотографию сделал он.
— Как это он?
— Он меня сфотографировал у нас на даче в августе, когда я спала в маленькой комнате. Я об этом узнала, когда он мне её прислал.
— Ты слышишь, что она несёт? — сказал Виталий.
Я достала телефон. Я не помню, как я его достала, помню только, что руки не дрожали, вот совсем, наоборот, всё делалось очень медленно и точно. Я нашла закладку. Я положила телефон перед Анной и сказала: «Читай снизу».
Она читала долго. Читала и листала пальцем вверх, и на кухне было слышно, как работает вытяжка, потому что я забыла её выключить после ужина.
— «У тебя фигура лучше», — прочитала Анна вслух и остановилась. — Витя.
— Это не я писал.
— Тут твоя аватарка.
— Аня, это можно подделать за пять минут.
— Витя, тут ты мне в конце написал «мать молчит, не дрейфь», — сказала Анна.
Она это сказала тихо и без слёз, а потом уронила лицо в ладони, и Сергей шагнул к ней, а Нина Павловна вдруг громко, на всю кухню, сказала:
— Я говорила ему. Я ему говорила: не связывайся с этой.
— Мама, замолчи, — сказал Виталий.
— Ты знала? — сказала Анна из ладоней. — Нина Павловна, вы знали?
Нина Павловна села на табуретку у двери и стала поправлять пакет у себя на коленях. Потом сказала:
— Я тебя берегла.
Дальше всё было некрасиво и коротко. Сергей взял Виталия за плечо и сказал: «Выйди из моей квартиры», Виталий дёрнулся, сказал: «Не трогай меня, дед», Сергей его толкнул, тот задел плечом шкафчик, оттуда упала сахарница и разбилась, и Анна закричала на них обоих. Никто никого не бил. Виталий ушёл первый, за ним, ничего не сказав, ушла его мать. Анна осталась.
Она осталась ночевать у нас, в своей бывшей комнате, и Сергей ей стелил сам, я подошла с наволочкой, и он взял наволочку у меня из рук молча. Ночью я слышала, как они на кухне разговаривали, вдвоём, часа до двух. Я лежала и слушала не слова, а голоса.
Утром Сергей пришёл в спальню, когда я одевалась, закрыл за собой дверь и сел на край кровати.
— Ты помнишь, что я тебе говорил про верность? — сказал он.
— Помню, — сказала я. — Каждое слово помню.
— Я это про нас с тобой говорил, — сказал он. — Не про мою дочь.
— Я знаю.
— Ты не знала, — сказал он. — Ты пять лет ходила с этим в кармане, как с разрешением. — Он потёр лицо ладонями. — Марин, я не буду тебя выгонять. Мне пятьдесят два. Я не хочу быть смешным. Но ты пока поживи у Ольги, потому что Аня сюда придёт, и не один раз, и она беременная, и я ей это не объясню.
— На сколько?
— Не знаю, — сказал он. — Я не знаю, Марина.
Я собрала сумку и уехала к сестре, в её однушку на Гагарина, где спала на кухонном диване и мешала племяннику делать уроки. Первые дни я всё время объясняла Ольге, как это получилось, и каждый раз получалось по-новому. То выходило, что он меня подловил и втянул. То выходило, что мне было скучно и я сама. На четвёртый день Ольга сказала: «Слушай, я уже пятую версию слышу, ты определись». И ушла курить на балкон.
Анна мне не звонила. Я написала ей один раз: «Аня, я не жду, что ты меня простишь. Я хочу сказать только, что ту фотографию сделал он, и это правда». Она прочитала и не ответила. Через неделю ответила: «Я знаю. Мне от этого не легче».
Виталий переехал к матери. Анна осталась в их квартире, квартира была её отца — Сергей помогал с первым взносом, и это, как выяснилось, оказалось важнее всех слов.
А потом, в конце ноября, мне позвонил брат Сергея, Женя, с которым я лет пять здоровалась два раза в год.
— Марина, — сказал он, и по голосу было слышно, что он мучается, — тебе Витька ничего не присылал?
— Нет.
— А мне прислал, — сказал он. — Ночью. Три штуки. Я удалил. Ты не думай, я никому.
Я сидела на кухне у сестры, у меня в руке была тряпка, я протирала стол.
— Женя, — сказала я. — Кому ещё?
— Не знаю. Он там что-то писал невнятное, пьяный вроде. Ты бы... я не знаю. Ты бы что-то сделала.
Я положила трубку и минут десять просто стояла. Потом позвонила Анне.
— Аня, — сказала я. — Он рассылает фотографии.
— Я в курсе, — сказала она. — Мне вчера подруга скинула. Марина, я не могу с этим сейчас. У меня четырнадцать недель и меня рвёт от воды.
— Я не прошу помогать. Я спрашиваю: ты будешь против, если я напишу заявление?
Она долго молчала. Слышно было, как у неё где-то работает телевизор.
— Он отец ребёнка, — сказала она.
— Да.
— Пиши, — сказала она. — Только меня не впутывай, ладно? Я к тебе не приду ничего подтверждать. Я не могу.
— Тебя не надо подтверждать. У меня есть переписка.
— Ага, — сказала она. — Хорошо, что ты её не удалила.
Я поехала в отдел на следующее утро. Ольга сказала: «Ты понимаешь, что это всё вылезет? Серёга узнает всё, до последней подробности, и на работе у тебя узнают, если пойдёт в суд». Я сказала, что понимаю. Она сказала: «Ну ты хоть накрасься, а то на кого ты похожа».
В отделе было холодно и очередь из четырёх человек, и объявление про мошенников с телефонами, и участковый, парень лет двадцати восьми, который сначала предложил мне «просто с ним поговорить по-хорошему». Я сказала, что говорить я уже пробовала. Он вздохнул, дал бланк и ручку, которая не писала, и я попросила другую.
Я писала долго и мелко, стараясь не пропускать даты. Про август, про маленькую комнату на даче, про то, что я спала и не знала. Про сообщение и про папку с моим именем в его галерее. Про подсобку я тоже написала, потому что он всё равно про неё скажет, и лучше, чтобы это было в моём тексте, а не в его.
Участковый читал, шевеля губами, потом поднял голову.
— То есть сближение с ним было добровольным, — сказал он.
— Состояла.
— И вы понимаете, что он будет говорить, что вы ему эти фото сами прислали.
— Он уже говорит, — сказала я. — Дайте, я допишу, я забыла указать его номер.
