Утро началось с запаха кофе, который Любовь Викторовна варила только себе. Нина это давно заметила — турка доставалась из шкафчика на одну порцию, и аромат расползался по кухне ещё до того, как кто-то успевал проснуться. Пахло горьковато и уютно, и от этого почему-то становилось ещё тоскливее. Нина наливала себе растворимый в синию кружку и садилась к окну, где утренний свет ложился на клеёнку ровным жёлтым прямоугольником.
— Опять свет жжёшь с самого утра, — говорила свекровь, не глядя на невестку. — Лампочки нынче дорогие, между прочим. А некоторым всё равно, кто за квартиру платит.
Нина молчала. За пять лет она научилась этому молчанию как ремеслу — спокойному, ровному, без обиды на лице. Свекровь любила, когда обижались. Это давало ей повод продолжить.
Квартира принадлежала Любови Викторовне находилась на пятом этаже старого кирпичного дома, с балконом, заставленным трёхлитровыми банками. Пётр с Ниной жили в дальней комнате, платили матери что-то вроде аренды, и эта формулировка — «что-то вроде» — отравляла всё. Потому что сумма то росла, то менялась, то превращалась в попрёк.
— Я ж с вас по-божески беру, — напоминала свекровь раз в месяц, пересчитывая купюры на кухонном столе при невестке. — Чужие люди втридорога сдают. А я родного сына под крыло взяла. И жену его, хоть и непонятно за какие заслуги.
Пётр в такие минуты обычно уходил в комнату или утыкался в телефон. Нина смотрела на мужа и ждала — может, сегодня скажет хоть слово. Не говорил. Плечи у Петра в такие моменты слегка сутулились, будто слова матери ложились ему на спину физическим весом, и он привычно под этим весом сгибался.
— Петя, ну скажи ей, — однажды попросила Нина уже в комнате, поздно вечером, когда свет был погашен и оставалась только полоска от уличного фонаря на потолке.
— Что сказать-то? — Пётр повернулся к стене. — Мать права по-своему. Ты ж видишь, я один тяну. Тебе бухгалтерия твоя три копейки приносит.
Нина не ответила. Лежала и смотрела на эту полоску света, и считала про себя — не обиды, нет. Месяцы. Она считала месяцы.
Любовь Викторовна была из тех женщин, которые всю жизнь готовили сына к великому будущему, а получили обычную жизнь и так и не смирились. Пётр должен был жениться удачно. На дочке какого-нибудь начальника, с квартирой в приданое, с машиной, с дачей под Москвой. Свекровь так и говорила — не таясь, в открытую, за общим столом.
— Я тебе, Петенька, такую партию присматривала, — вздыхала Любовь Викторовна, накладывая сыну добавки. — Леночку, помнишь, дочку Аркадия Семёновича? Вот девка была. С пониманием. А ты что выбрал?
И смотрела на Нину долгим оценивающим взглядом, от воротника до туфель. Туфли были недорогие, Нина знала. Свекровь тоже знала.
— Простовата ты, Нина, — выносила приговор Любовь Викторовна. — Без огонька. Ни одеться не умеешь, ни себя подать. Сидишь в своих циферках. И машины нет, и в гости позвать стыдно. Что ты вообще в семью принесла, кроме лишнего рта?
Нина склоняла голову набок, будто пыталась осмыслить услышанное, и медленно собирала со стола тарелки. Вода в раковине шла горячая, посуда позвякивала, и за этим звяканьем удобно было прятать лицо. Свекровь продолжала говорить в спину — про Леночку, про упущенные возможности, про то, как сын прогадал.
А Нина мыла тарелки и думала о другом.
Потому что была одна вещь, о которой не знал в этой квартире никто. Ни свекровь, ни даже муж.
Нина действительно работала бухгaлтером — в небольшой логистической фирме, оклад скромный, всё как видела семья. Но шесть лет назад, ещё до свадьбы, Нина взяла первый удалённый заказ. Помогла знакомой привести в порядок бухгалтерию маленького интернет-магазина. Потом был второй заказ, третий. Потом Нина поняла, что таких магазинов — сотни, что у всех бардак с цифрами, и что она умеет наводить в этом бардаке порядок лучше многих.
Тихо, по вечерам, пока Пётр смотрел футбол, а свекровь — сериалы, Нина строила своё дело. Вела учёт сразу для десятка клиентов. Потом наняла двух помощниц на удалёнке. Потом подняла цены — и клиенты не ушли, потому что работала она чисто, без ошибок, и за это люди готовы были платить.
К пятому году брака Нина зарабатывала втрое больше Петра. Иногда вчетверо.
Она никому не сказала.
И дело было не в коварстве. Нине просто становилось противно от одной мысли — выложить на стол выписку со счёта и смотреть, как меняются лица. Как презрение оборачивается заискиванием. Покупать уважение деньгами казалось ей чем-то унизительным — и для них, и для себя. Если человек ценит тебя только за сумму на карте — значит, тебя он не ценит вовсе. А Нине хотелось знать правду. Настоящую. Без подкладки из её денег.
Поэтому она копила. Большую часть дохода — на отдельный счёт, о котором знала только она. Откладывала упрямо, месяц за месяцем, и в голове держала одну ясную цель — своя квартира. Без ипотеки, без кредитов, без «я тебя под крыло взяла», без пересчёта купюр на кухонном столе. Своё. Полностью своё, до последнего квадратного метра.
— Ты бы хоть на курсы какие сходила, — посоветовала как-то свекровь, застав невестку с ноутбуком. — Профессию приличную освоила. А то сидишь в этом своём… как его. Бухгалтерия. Тьфу. Не профессия, а наказание.
— Подумаю, Любовь Викторовна, — ровно ответила Нина и прикрыла крышку ноутбука.
На экране в тот момент была таблица. В таблице — сумма, которой хватило бы на две такие квартиры, как у свекрови. Но крышка закрылась, и Любовь Викторовна ушла досматривать сериал, уверенная, что преподала невестке ещё один важный урок.
Так прошло пять лет. И всё это время отношение семьи показывало Нине ровно то, чего она и боялась. Чем тише она держалась, чем скромнее одевалась, тем увереннее свекровь и муж смотрели на неё сверху вниз. Будто скромность была разрешением для презрения.
А весной начался разговор про квартиру.
Начал его, как ни странно, сам Пётр. Пришёл с работы, сел на кухне, разложил телефон с открытым калькулятором и заявил с видом человека, принявшего судьбоносное решение:
— Всё. Хватит у матери на шее сидеть. Надо своё брать. В ипотеку.
Любовь Викторовна, до того гремевшая кастрюлями, замерла и обернулась.
— Ишь ты. Созрел наконец, — протянула свекровь и подсела к столу. — И на что брать собрался? С твоей-то зарплатой?
— Посчитаю сейчас, — Пётр застучал по экрану. — Первоначальный взнос наскребём… ну, у меня отложено немного. Остальное — двадцать лет платить. Если по минимуму брать, однокомнатную на окраине, то потянем.
— Двадцать лет, — повторила Любовь Викторовна и поджала губы. — А Нина твоя сколько внесёт? Из своих циферок?
Пётр пожал плечами, не отрываясь от калькулятора.
— Да что она внесёт. Так, на ремонт по мелочи. Основное на мне будет. Как всегда.
Нина стояла у плиты, помешивала суп и слушала. Ложка ходила по кругу ровно, без единого лишнего движения. На лице — ничего. Только пальцы чуть крепче сжали ручку половника.
— Вот видишь, как тебе досталось, сынок, — вздохнула свекровь с показным сочувствием. — Один за всех тянешь. Другой бы давно жену с такой отдачей… — Любовь Викторовна не договорила, махнула рукой. — Ладно. Считай свою ипотеку.
Они считали ещё час. Пётр прикидывал ставки, свекровь заглядывала через плечо и качала головой над каждой цифрой. Обсуждали районы, метраж, какой банк лучше, у кого знакомый риелтор. Нина накрыла на стол, поставила тарелки, села с краю и слушала.
Она могла прекратить это в любую секунду. Одной фразой.
Но не прекращала. Ждала.
Потому что этим утром, пока в квартире все спали, Нина сделала перевод. Завершила сделку, к которой шла шесть лет. Двухкомнатная квартира в новом доме, светлая, с большими окнами, в десяти минутах от парка. Нина приглядела её ещё зимой, проверила документы через знакомого юриста, дважды съездила посмотреть одна, никому не сказав. А сегодня в восемь утра перевела продавцу всю сумму — целиком, без остатка, без единого рубля заёмных денег. Договор был подписан. Ключи ждали её в агентстве.
Никакой ипотеки. Никаких двадцати лет. Никакого «основное на мне будет».
И вот теперь Нина сидела за столом, ела суп и слушала, как муж планирует загнать семью в долги на половину жизни, а свекровь прикидывает, как бы при этом ещё раз "ткнуть невестку носом в её ничтожество".
Нина хотела увидеть это до конца. Услышать, как далеко они зайдут, не зная.
— Ремонт-то на тебе будет, Нина, — повернулась к ней Любовь Викторовна, будто оказывая великую честь. — Уж обои поклеить да шторки повесить ты потянешь, надеюсь. На большее не рассчитываем.
— Потяну, — кивнула Нина.
— Вот и славно. Хоть какая польза, — свекровь удовлетворённо откинулась на спинку стула. И тут её будто что-то кольнуло — захотелось закрепить успех, поставить точку поувесистее. Любовь Викторовна оглядела невестку с головы до ног, задержалась на простой домашней кофте, на руках без единого кольца, и бросила, кривя губы:
— На твою зарплату разве что продукты покупать! И то с уценкой! — презрительно бросила свекровь, не зная, что утром Нина перевела продавцу квартиры всю сумму без ипотеки.
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел в углу да капала вода из неплотно закрытого крана — кап, кап, кап, медленно, в такт чему-то.
Нина положила ложку. Аккуратно, рядом с тарелкой. Вытерла губы салфеткой. И только потом подняла глаза на свекровь — впервые за весь вечер посмотрела прямо, не отводя взгляда.
— Любовь Викторовна, — сказала Нина спокойно. — А вы уверены, что хотите про продукты поговорить?
Свекровь нахмурилась.
— Это ты к чему?
Нина встала, прошла в комнату и вернулась с тонкой кожаной папкой. Села обратно. Открыла. Достала несколько листов и положила на стол — поверх Петиного телефона с недосчитанной ипотекой.
— Что это? — Пётр потянулся к бумагам.
— Договор купли-продажи, — ровно ответила Нина. — И выписка о переходе права. Сегодняшним числом.
В кухне снова повисла тишина — но теперь другая, плотная, как перед грозой. Пётр взял верхний лист. Глаза побежали по строчкам. Раз. Другой. Губы зашевелились, беззвучно проговаривая слова.
— Двухкомнатная… — выдавил он наконец. — Семьдесят квадратов… новостройка… Нина, это что вообще?
— Моя, — сказала Нина. — С сегодняшнего утра.
Любовь Викторовна вытерла руки о фартук, подошла и выдернула второй лист. Отвела его на расстояние вытянутой руки, пожевала губами, поискала глазами очки — очки лежали на подоконнике, за кактусом.
— Петя, дай мне… вон, с окна. Дай, я говорю.
Пётр подал не глядя. Свекровь надела очки, наклонилась над бумагой.
— Восемь миллионов триста, — прочитала она вслух, отдельно от всего, как читают чужой диагноз. — Восемь миллионов триста тысяч рублей. Полная оплата до подписания.
— Да, — сказала Нина.
— Ты врёшь.
— Там номер регистрации. Можно проверить в интернете, за пять минут.
Свекровь села. Не на свой стул — на Нинин, ближний, — и не заметила этого.
— Откуда, — спросила она. — Откуда у тебя восемь миллионов, Нина?
— Заработала.
— На бухгалтерии? — Любовь Викторовна засмеялась коротко, зло. — На своих циферках? Не смеши. Тебе кто-то дал. Кто?
— Никто.
— Мужик у тебя, — сказала свекровь спокойно, будто наконец нашла завалившуюся за диван вещь. — Петя, у неё мужик. Она с кем-то живёт, а квартиру ей купили за то, что…
— Мама, — сказал Пётр.
Он держал первый лист и не поднимал головы. У Нины в этот момент ясно, до мелочи, отпечаталось: край листа мелко дрожит, а рядом на столе лежит его телефон с недосчитанной ипотекой, экран ещё не потух, и в поле «первоначальный взнос» стоит «310 000».
Нина ушла в комнату и принесла ноутбук. Открыла, повернула экраном к мужу.
— Смотри. Это клиенты. Сорок три договора. Вот акты, вот оплаты за март. Вот две девочки, которым я плачу — Оксана и Рита, они в Самаре, я их вживую видела один раз. Вот налоговая. Вот счёт. Хочешь — листай сам.
Пётр листал. Долго. Свекровь заглядывала через плечо, но в таблицах ничего не понимала и от этого злилась сильнее.
— Сколько ты в месяц получаешь? — спросил наконец Пётр, не отрываясь от экрана.
— По-разному. В прошлом месяце триста шестьдесят.
— Триста шестьдесят.
— Да.
— А я сто десять, — сказал он. — Шесть лет?
— Шесть лет как начала. Всерьёз — года четыре.
Пётр закрыл ноутбук — аккуратно, двумя руками, как чужой. Помолчал.
— То есть ты сидела вот тут, — он показал подбородком на её место у окна, — и слушала, как я на калькуляторе двадцать лет себе считаю.
— Слушала.
— Зачем?
— Хотела посмотреть, докуда вы дойдёте, — сказала Нина.
Холодильник дал щелчок и загудел ровнее. Из крана капало.
— И как? — спросил Пётр. — Дошли?
Нина не ответила.
Любовь Викторовна сняла очки и вдруг заговорила совсем другим голосом — теплее, ниже, с той самой интонацией, которой она разговаривала по телефону с врачами из поликлиники.
— Ниночка. Ну а чего ты молчала-то? Мы б порадовались. Мы б помогли. Одна ведь ты не справишься, там же и оформить, и налоги… Петя у меня в этих делах голова. — Она положила руку Нине на предплечье. Рука была тяжёлая, сухая, тёплая. — Семьдесят метров, это ж хорошо. Это как раз на трёх человек хорошо.
Нина посмотрела на эту руку.
— Я вам сегодня не буду отвечать, — сказала она. — Извините.
И вымыла посуду, как всегда. Всё было как всегда, только за спиной у неё впервые за пять лет не говорили.
Ночью Пётр не лёг. Сидел на своей половине кровати в трусах и футболке, упирался локтями в колени.
— Ты меня проверяла, — сказал он в темноту.
— Да.
— Пять лет?
— Не так. Я просто не хотела, чтобы меня начали любить за деньги. Мне надо было знать, как есть.
— Ну и как есть?
Нина лежала и смотрела на полоску от фонаря. Она собиралась много лет сказать это как-то длинно, красиво, а вышло коротко:
— Ты ни разу за меня не сказал ни слова.
— Матери? — Пётр дёрнул плечом. — Так ты бы попросила.
— Просила.
— Один раз.
— Много раз, Петя.
Он встал, походил по комнате три шага туда, три обратно, налетел коленом на угол стула и выругался тихо, чтобы мать не слышала.
— А если бы я сказал? — спросил он. — Если бы я год назад ей рот заткнул, ты бы мне показала выписку? Так, что ли, устроено было? Вроде экзамена?
— Не знаю.
— То есть я жил, ел, работал, а меня, оказывается, проверяли, — сказал он. — А ты бы как? Если б я такое?
— Я бы, наверное, ушла, — сказала Нина честно.
Пётр забрал подушку и ушёл спать на кухню, на узкий диванчик, где не помещался с двенадцати лет.
Утром он на неё не смотрел. Свекровь, наоборот, смотрела не отрываясь, положила ему в тарелку три сырника, а Нине — два, и один из них с самой красивой стороны, поджаристый.
— Ты в новом-то доме газ или электрика? — спросила Любовь Викторовна ласково. — Если электрика, я тебе плиту хорошую подскажу, у Тамары зять привозит по-божески.
— Электрика, — сказала Нина.
— Вот. И банки мои войдут, там кладовка небось. Двадцать шесть банок, ты не думай, я не всё повезу.
Пётр молча ел.
В четверг Нина забрала ключи в агентстве. Их выдали в конверте, вместе с бумажкой про домофон и телефон управляющей. Нина поднялась в квартиру одна, походила по пустым комнатам, послушала, как гудит в стояке вода, и уехала на работу. А вечером собрала два чемодана и большую сумку.
— Ты куда? — Пётр вышел в коридор.
— Туда.
— Одна?
— Пока одна.
— Нина. — Он загородил дверь ладонью, как будто дверь могла уйти без него. — Ты вот так? Ни поговорить, ничего? Пять лет молчала и теперь молчком уезжаешь?
— Я тебе оставила адрес на столе, — сказала Нина. — И ключ. Второй.
Любовь Викторовна стояла в проёме кухни и держалась за наличник.
— Ты его бросаешь? — спросила она. — Мужа бросаешь?
— Нет.
— А как это называется, Нина? Как это называется по-человечески?
— Я переезжаю в свою квартиру, — сказала Нина. — Он знает, где я. Он взрослый.
Тогда свекровь наконец сорвалась — и это было почти облегчением, потому что весь день сироп был страшнее.
— Ты у меня пять лет прожила, — сказала Любовь Викторовна ровно и внятно, как считала купюры. — Пять лет ты в моей квартире, на моей воде, на моём электричестве. И у тебя в тумбочке лежало восемь миллионов. Ты чужой хлеб ела, имея в кармане чужую жизнь. Такое даже у нас в цеху не делали, а у нас там всякие были.
Нина взяла чемоданы.
— Я вам платила, — сказала она. — Каждый месяц. Вы сами пересчитывали.
— Мне надо было тебя выгнать в первый год.
— Да, — сказала Нина. — Надо было.
Такси стояло у второго подъезда, потому что у первого разгружали мебель.
Первые три ночи Нина спала на матрасе, который привезли в день сделки. Ела на подоконнике. Пила растворимый, потому что турку не взяла — турка была не её. Днём работала: у клиента поехал квартальный отчёт, у другого налоговая прислала требование, и это оказалось спасением, потому что в требовании было тридцать восемь позиций и ни одной мысли о муже.
Пётр приехал в воскресенье. С сумкой, с двумя пакетами и с электрочайником.
— У тебя ж ничего нет, — сказал он с порога. — Я чайник взял. Свой, старый, из гаража.
Он ходил по комнатам, трогал откосы, включал и выключал свет, открыл кран в ванной и подержал руку под водой.
— Стяжка нормальная, — сказал он. — Дверь входную менять надо, эта картонная. Розетки они тут по-дурацки поставили, у окна ни одной.
— Поставим.
— Кто поставит?
— Я найду людей.
Пётр сел на матрас, потому что больше сесть было не на что.
— Не надо людей, — сказал он. — Я умею. Отец учил.
Они молчали минуты две. Он снял ботинки и поставил их у стены, ровно, носками к плинтусу.
— Я матери сказал, что поеду посмотреть, — сказал он. — Она думает, я на два часа.
— Ясно.
— Нин. Я не за квартирой приехал.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь, — сказал Пётр, и голос у него сел. — Ты вообще, оказывается, ничего про меня не знаешь. Ты решила, что я тряпка, и пять лет копила доказательства.
— Я не копила доказательства. Я копила деньги.
— Это хуже.
Он лёг на спину, лицом в потолок, где не было ни люстры, ни полоски от фонаря — окна выходили в парк, и по потолку ничего не ползло. Нина легла рядом, не касаясь. Пахло свежей краской, гипсом и его куртка пахла подъездом матери — той квартирой, той лестницей.
— Я на работе никому не сказал, — проговорил Пётр. — Мужики спросят, где живёшь. И что я скажу. У жены.
— Скажи: в новостройке.
— Ага.
Она повернулась к нему первая. Просто положила ладонь ему на грудь, поверх футболки, и он замер, как будто его застали за чем-то. Потом накрыл её руку своей и держал, не двигая, и они лежали так неудобно долго, дольше, чем это можно вытерпеть.
Всё началось не с поцелуя, а с того, что он потянул её за плечо к себе слишком сильно, неловко, и она стукнулась носом о его подбородок и охнула. Оба засмеялись, и смех вышел жалкий, но помог. Матрас лежал на полу, и от каждого движения он ехал по ламинату с сухим шорохом, и Пётр всё пытался придержать его коленом, и это было смешно и мешало. Она стянула с него футболку, он не помог, ему пришлось разжать её пальцы и снять самому. Кожа у него была прохладная от улицы, а под кожей он был горячий, как всегда, и от этого знакомого несовпадения у неё перехватило дыхание, и стало ясно, как долго они не касались друг друга по-настоящему — в той комнате, за стеной от матери, всё было тихо, быстро и с одним ухом наружу.
Здесь стены никого не слушали. Он это понял раньше, чем она, и первое, что сделал, — сказал вслух её имя, полностью, не полушёпотом; она вздрогнула от громкости. Он был торопливый, тяжёлый, сначала совсем не в такт с ней, и она в какой-то момент придержала его за плечи, сказала: подожди, и он остановился, послушно, дышал ей в шею. Потом стало ровнее. Потом её колено съехало с матраса на холодный пол, и она этого не заметила. Он держал её лицо в ладонях и смотрел, и она отвернулась, потому что смотреть было честнее, чем всё остальное, и на честность у неё в тот вечер не хватало. Она закрыла глаза и позволила себе сгореть до конца, вслух, без стыда, впервые за пять лет, и услышала, как он засмеялся ей в плечо — обрадованно, по-мальчишески, — и от этого смеха ей стало нехорошо, потому что она поняла: он думает, что это про них. А это было про пустую квартиру, в которой можно не молчать.
После он долго лежал, обняв её сзади, и говорил в затылок:
— Я, знаешь, чего боялся всегда? Что я так и останусь у матери в комнате. Что мне сорок, потом пятьдесят, а я всё в дальней комнате. Я эту ипотеку три месяца считал. Три месяца, Нина. Я даже с Серёгой из отдела снабжения советовался, где ставка ниже.
— Я знаю.
— И тут ты. Раз — и всё готово. — Он замолчал. — Ты меня как будто отменила.
— Я тебя не отменяла.
— Ты просто быстрее была, — сказал он. — Ну да. Ты всегда быстрее.
Он остался. Наутро поехал к матери за инструментом и вернулся с двумя сумками одежды. Свекровь позвонила ему одиннадцать раз за день — Нина не считала специально, просто телефон лежал на подоконнике и загорался.
Дальше пошёл быт, и быт оказался труднее скандала.
Пётр менял входную дверь, тянул провода под розетки у окна, приволок с рынка мешки со смесью и штробил стены по субботам с восьми утра, пока соседи снизу не пришли ругаться. Он делал это хорошо, руки у него были правильные. Плитку в ванной он клал две недели, потому что после смены оставалось часа три, и в один вечер он сорвал уже положенный ряд и переложил, потому что шов ушёл на два миллиметра, и Нина стояла в коридоре и смотрела, как муж в половине одиннадцатого ночи отдирает от стены свою же работу.
Зарплату он теперь приносил и выкладывал на кухонную столешницу — новую, ещё в заводской пленке.
— Это на коммуналку и еду, — говорил он.
— Петя, там коммуналка семь тысяч.
— Значит, остальное на материалы.
— Материалы я оплачиваю картой.
— Тогда пусть просто лежат, — сказал он и вышел на балкон курить, хотя бросил три года назад.
К июню деньги на столешнице никто не убирал, и они начали пылиться.
В середине июня приехала Любовь Викторовна. С тортом, с рулеткой в сумке и с сыном подруги Тамары, которого представила как «юриста Славика», хотя Славик оказался помощником нотариуса и всё время смотрел в телефон.
— Я посмотреть, как вы устроились, — сказала свекровь и пошла по коридору первая. — Ой, а тут у вас пусто-то как. Ой, а это что, ниша? Петя, дай рулетку.
Она мерила. Она мерила спальню, потом лоджию, потом кладовку, диктовала цифры вслух и записывала в блокнотик, который принесла с собой.
— Два двадцать на три сорок, — сказала Любовь Викторовна из маленькой комнаты. — Диван-книжка войдёт. И сервант войдёт, если боком.
— Любовь Викторовна, — сказала Нина.
— А что? Я ж не сегодня. Я так, на будущее.
Торт разрезали. Славик выпил чаю из купленной на прошлой неделе кружки, поблагодарил и уехал, но перед этим — уже в коридоре, обуваясь, — сказал Петру спокойно и без всякого интереса, как говорят про погоду:
— Ну а вообще, всё, что нажито в браке, делится. Деньги от предпринимательской деятельности — это доходы. Даже если счёт на одного. Если бы её тётя вам квартиру подарила — другой разговор. А заработала в браке — это общее. Так, для понимания.
Дверь закрылась. Пётр стоял и смотрел на закрытую дверь.
— Это правда? — спросил он.
— Правда, — сказала Нина. — Я в курсе.
— В курсе.
— Я всё это выясняла ещё зимой, — сказала она. — Петя, я не собираюсь тебя обманывать. Хочешь — давай оформим. Половину. Или соглашение сделаем, как ты скажешь.
— То есть ты и это посчитала.
— Я бухгалтер, — сказала Нина. — Я считаю всё.
Он ушёл в комнату и до ночи что-то сверлил.
А через неделю свекровь позвонила Нине сама — первый раз с апреля.
— Нина, я тебе как мать скажу, — начала Любовь Викторовна. — Я свою квартиру сдам. Ко мне уже приходили, дают тридцать пять. Тридцать пять, Нина. Я эти деньги буду отдавать вам, каждый месяц. А сама к вам. Я вам и по хозяйству, я вам и приготовлю, ты ж работаешь целыми днями.
— Нет, — сказала Нина.
— Я не поняла.
— Нет, Любовь Викторовна. Я вас в этой квартире жить не приглашаю.
Трубка помолчала.
— Ты сына от матери отрезаешь, — сказала свекровь. — Ты вот этим и занималась пять лет, я теперь вижу. Я ж всё вижу.
— До свидания.
Вечером Пётр сказал:
— Мать плакала.
— Я слышала.
— Она мне звонила при тебе?
— Она мне звонила.
Он открыл холодильник, постоял, закрыл. Потом сел напротив, положил руки на новый стол — стол был из светлого дуба, Нина выбирала его одна, потому что Пётр в мебельном сказал: смотри сама, у тебя вкус, и вышел на улицу.
— Я кредит взял, — сказал он.
— Что?
— Один двести. На пять лет.
Нина не сразу поняла, что расслышала.
— Зачем?
— Машина. Двести на ремонт, остальное машина. — Он смотрел ей в лицо и не отводил глаз, и это было впервые за много лет. — Не новая, восемнадцатого года, но нормальная. В субботу забираю.
— Двадцать восемь тысяч в месяц, — сказала Нина. — Из ста десяти.
— Двадцать девять четыреста.
— Ты меня не спросил.
— А ты меня спросила? — сказал Пётр очень спокойно. — Ты восемь миллионов перевела в восемь утра и пошла суп варить. Так и я. Мы теперь квиты, Нина.
— Это не одно и то же.
— Для тебя. — Он встал, отодвинул стул. — Мне на работе Серёга сказал: живёшь у жены. Не с женой, а у жены. И знаешь, я даже не смог возразить. Мне на неделе талон на техосмотр выдали, а я ехал домой на автобусе, потому что дома у меня нет, ничего у меня нет, и вон те деньги на столешнице никто не берёт, потому что они никому не нужны.
— Я тебе предлагала половину квартиры.
— Не надо мне твоей половины, — сказал он. — Я хочу свою. Пусть в тысячу раз меньше. Но свою.
Нина ночь не спала. Утром села и посчитала, потому что иначе не умела: закрыть его кредит целиком стоило ей четырёх месяцев работы, и в этих четырёх месяцах не было никакой трагедии, кроме одной — он не разрешит.
Она всё равно предложила. Он не разрешил.
— Я сам, — сказал Пётр. — Пять лет — и сам.
Машину он забрал в субботу, серый универсал с большим багажником, вымыл её в тот же день и потом три вечера ставил под окно так, чтобы видно было с кухни. Возил Нину на работу. Отвозил мать в поликлинику по вторникам и в четверг на рынок, и по вторникам возвращался в одиннадцатом часу, потому что оставался у матери ужинать.
В июле Любовь Викторовна сдала свою квартиру. Просто взяла и сдала — приходили какие-то люди с кошкой, дали тридцать восемь, — а сама переехала на дачу к сестре в Апрелевку, где не было горячей воды и был участок в шесть соток, который надо было полоть.
— Она там одна с Валентиной, а Валентина после операции, — сказал Пётр в пятницу вечером, стоя в коридоре с ключами от машины в руке. — Мать вчера воду с колонки таскала. Две ходки.
— Пусть съёмщикам откажет и вернётся домой.
— Она деньги уже потратила. Она их нам собиралась отдавать.
— Мы её не просили.
— Нина. — Он положил ключи на полку. — Ей шестьдесят четыре года.
— Я знаю, сколько ей лет.
— Она поживёт до октября. До холодов. Комната пустая, там даже мебели нет. Она тихо будет, я с ней поговорю.
Нина стояла спиной к нему, у той самой кухонной столешницы, где четыре месяца лежали и пылились его деньги, и слушала, как в стояке гудит вода.
— Нет, — сказала она.
— Ты пойми…
— Я поняла. Нет.
Пётр помолчал.
— Я тебя тогда не понял, а теперь понимаю, — сказал он. — Ты не квартиру покупала. Ты покупала, чтоб нас тут не было. Ни её, ни меня.
— Тебя я звала.
— Ты мне ключ на стол положила, — сказал он. — Как жильцу.
Он собирался в субботу утром, без спешки. Сложил инструмент в сумку, отдельно — уровень, отдельно — плиткорез, взятый у соседа по гаражу. В ванной остался один незаложенный угол, шесть плиток, и он сказал: я приеду и доделаю, только скажи когда. Одежду сложил в те же две сумки, в которых привёз. Деньги со столешницы — четыре пачки в резинках — оставил.
— Забери, — сказала Нина.
— Нет.
— Петя, у тебя платёж двадцать девять четыреста.
— Я знаю, у меня двадцать девять четыреста, — сказал он, — я это каждый день знаю.
Он вынес сумки на площадку, вернулся, постоял в коридоре и не стал ни обнимать, ни говорить лишнего.
— Замки менять будешь? — спросил он.
— Не знаю.
— Поменяй, — сказал Пётр. — Мать второй ключ видела, где ты его держишь.
И пошёл вниз, не дожидаясь лифта, потому что с двумя сумками в лифте разворачиваться неудобно.
В понедельник Нина отпросилась с основной работы на два часа и поехала на Лесную, где сдавали помещение на первом этаже жилого дома — сорок два метра, три окна, свежий ремонт, отдельный вход. Арендодатель, немолодой мужчина в поло, водил её по пустой комнате и рассказывал, что тут была студия маникюра и что интернет уже проведён.
— На кого договор оформляем? — спросил он, доставая планшет. — На физлицо?
— На ООО, — сказала Нина. — Название сейчас скажу, вы записывайте.
Она продиктовала по буквам, дважды, и поставила подпись.
