Свадьба сына должна была стать одним из самых счастливых дней в моей жизни. Я заранее купила нежное платье, записалась на причёску и представляла, как Андрей пригласит меня на танец.
Перед выходом муж улыбнулся:
— Тебе очень идёт.
Мне хотелось только одного: чтобы всё прошло спокойно и по-семейному.
С Кариной у нас с самого начала не сложилось. Она не грубила и не скандалила, но смотрела на меня так, будто меня рядом нет. Я старалась не придавать этому значения. Ради сына. Главное, думала я, чтобы Андрей был счастлив.
Сначала всё действительно шло хорошо. Гости смеялись, звучали тосты, Андрей сиял рядом с невестой. Я уже начала верить, что ошибалась и вечер пройдёт без неприятностей.
Потом слово взяла Карина. Сначала она говорила о любви и семье, как и положено, но потом вдруг замолчала, посмотрела прямо на меня и сказала:
— Я хочу сказать кое-что важное. О человеке, который всё это время пытался разрушить наши отношения.
В зале стало тихо.
— Я говорю о вас, — произнесла она, не сводя с меня глаз.
Я поднялась, хотела что-то сказать, но она перебила:
— Хватит делать из себя святую. Вы всё время лезли в нашу жизнь.
А потом сорвалась на крик:
— Свинья!
И выплеснула мне в лицо полный бокал шампанского. Холодная струя потекла по лицу, волосам, платью. Я стояла посреди зала, мокрая и униженная, не в силах даже пошевелиться. Гости замерли, музыка будто исчезла, и тогда я увидела, как встаёт мой муж.
За тридцать лет я видела его разным, но таким — почти никогда. Лицо стало жёстким, каменным. Он медленно пошёл к Карине, и в тот момент я поняла: он знает что-то, чего не знаю даже я, и сейчас собирался это сказать.
Мне стало страшно не за себя, а за всех нас...
Виктор не кричал. Он подошёл к Карине, остановился в двух шагах от неё и сказал негромко, но так, что услышал весь зал:
— Верни деньги.
Карина держала пустой бокал. Она посмотрела на него сверху вниз, как смотрела все два года на меня, и усмехнулась.
— Какие деньги?
— Шестьсот тысяч. Двадцать второе марта, позапрошлый год. Кафе на Пушкинской, у окна. Ты пила чай с лимоном и просила два дня подумать.
Она перестала усмехаться. Не сразу — сначала лицо ещё держало прежнее выражение, а глаза уже поменялись, будто человек внутри отошёл от лица и стал искать выход.
— Пап, — сказал Андрей. Он поднялся, салфетка упала с колен. — Пап, ты что говоришь?
— Я говорю то, что было.
— Он врёт, — сказала Карина. Голос сорвался на первом же слове, и она это услышала сама. — Андрюш, он врёт, он тебе сейчас что угодно...
— Конверт был белый, без надписи, — сказал Виктор. — Пятитысячными. Ты пересчитала в туалете и вернулась. Я специально ждал.
Я стояла мокрая. Шампанское затекло за воротник и текло по спине, и я почему-то думала только об этом — что оно тёплое, а на лице было холодное. Кто-то из гостей сказал: «Тише», кто-то, наоборот, начал говорить громко. Тамада включил музыку, потом сразу выключил. Я увидела, как парень со стороны невесты поднял телефон и снимает.
— Ирина знала? — спросил Андрей. Он повернулся ко мне и назвал меня по имени, как чужую. — Мам. Ты знала?
— Нет, — сказала я.
И в эту секунду Карина закричала. Не так, как минуту назад, когда бросала мне «свинья», — тогда это было отрепетировано, я потом поняла. Теперь она закричала по-настоящему, тонко и некрасиво:
— Она знала! Она знала! Он мне сам сказал! Он сказал: мать тебя видеть не может, мать сказала, что не пустит тебя в семью, мать сказала, что не переживёт этого, мать, мать, мать! Всё время мать!
Она уже плакала и говорила одновременно, шея пошла красными пятнами.
— Я говорил, — сказал Виктор.
Он сказал это в зал, ровно, как на планёрке.
— Я это говорил. Я тогда решил, что от матери подействует сильнее. Она про это не знала и не знает.
Вот тут у меня и подкосились ноги, а не тогда, когда мне выливали в лицо бокал. Я села на свой стул. Рядом валялась моя сумочка, и я зачем-то её подняла и поставила на колени.
Дальше всё поехало сразу с трёх сторон. Отец Карины, Павел, здоровый мужик в тесном пиджаке, встал и пошёл на Виктора; мать Карины, Лариса, схватила дочь за руку и трясла её, повторяя: «Какие шестьсот? Карина. Какие шестьсот тысяч?» — и по её лицу я поняла, что она сейчас считает то же, что и я. В марте позапрошлого года Лариса закрыла кредит, который она набрала под свою парикмахерскую и который душил их полтора года. Карина тогда сказала Андрею, что «мама наконец разгребла».
Андрей не пошёл ни к отцу, ни к жене. Он взял отца за грудки уже потом, когда их растащили в первый раз, — и я успела увидеть, как рвётся у Виктора рубашка на плече, аккуратно, по шву. Охранник банкетного зала завёл Виктору руку за спину, администраторша кричала, что вызывает полицию, официантка стояла с подносом и не знала, куда его девать, и в это время кто-то задел стол с бокалами — не свадебную пирамиду, слава богу, а простой стол у стены, — и посыпалось.
Полиция приехала минут через двадцать, когда все уже стояли на крыльце. Два молодых парня, вежливые, усталые. Заявление никто писать не стал. Виктор говорил с ними спокойнее всех, показывал паспорт, называл меня «моя жена» и кивал в мою сторону, и я стояла в испорченном платье, с полотенцем на плечах, которое дала мне та самая официантка, и кивала, что всё в порядке, что семейное, что разберёмся сами.
Гости разъехались за полчаса. Часть еды упаковали в контейнеры, кто-то забрал цветы. Оплачено было до двух ночи.
Ночь мы с Виктором провели в гостинице — мы её сняли заранее, потому что от зала до нашего дома сорок минут, а он собирался пить. Он и выпил, но потом, уже в номере, из мини-бара, стоя.
Я мылась долго. Шампанское в волосах засохло и стало липким, и я трижды намыливала голову гостиничным шампунем из пакетика. Из-за шума воды я не слышала, что он говорит, а он говорил.
Когда я вышла, он сидел на краю кровати в брюках и в разорванной рубашке.
— Он мне руку выкрутил, — сказал он. — Сын. Мне.
— Ты два года мной прикрывался.
— Я семью защищал.
— От кого?
— От неё. — Он поднял голову. — Ир, ты сама всё видела. Она его высосала бы и бросила. Я ей дал шанс уйти по-хорошему.
— Ты дал ей наши деньги. Андрюшины.
— Я дал ей его деньги, чтобы у него была жизнь. Она их взяла, Ира. Она их взяла и через месяц вернулась. Вот это ты в голове удержи: взяла и вернулась.
Я стояла в гостиничном халате и вдруг вспомнила, как в апреле того года зашла в приложение банка и не нашла на накопительном шестьсот тысяч. Я тогда спросила. Он сказал: «Перекинул на другой счёт, там процент выше». И я не переспросила. Ни через месяц, ни через полгода, когда мы обсуждали первый взнос и он сказал «наберём». Мне было удобно не переспрашивать. Мне тридцать лет было удобно не переспрашивать, потому что он «решал вопросы», а я держала дом, и это называлось у нас хорошей семьёй.
Я хотела ему это сказать. И не сказала, потому что он вдруг встал и обнял меня — неловко, сильно, ткнулся лицом в мокрые волосы. От него пахло коньяком и чужим потом от драки. Он держал меня и повторял: «Всё, всё, всё», как будто я тут была та, кого надо успокаивать.
А потом он меня поцеловал. Не в висок, как обычно. По-настоящему, с нажимом, и я почувствовала, как он дышит через нос, часто, будто бежал. Халат он развязал одной рукой, не глядя, и я не помешала. Мне бы надо было отойти, а я не отошла. У меня было такое чувство, что если сейчас отойти, то дальше уже никогда, и мы оба это понимали, поэтому и торопились.
Кровать была узкая, покрывало жёсткое, и мы его так и не сняли до конца — оно съехало наполовину, и я всю дорогу чувствовала спиной этот рубчатый гостиничный синтетик. Он делал всё быстро и не как всегда, без своих привычных двух-трёх движений, по которым я за тридцать лет знала весь порядок наперёд. Он сжимал мне бедро так, что потом остались следы, и я утром их видела. Я лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, где горела красная точка датчика дыма, и держала его за запястье — крепко, слишком крепко, будто проверяла пульс. Он мне что-то говорил в шею, а я разбирала не слова, а только что он говорит. В какой-то момент он назвал меня «Ирка», как в девяносто третьем.
И мне стало страшно так, как не было в зале. Потому что человек, который сейчас двигался на мне и дышал мне в ключицу, и был мне муж, — и я его не знала. Двадцать второе марта, кафе на Пушкинской, чай с лимоном. Он туда пришёл, сел, посмотрел девчонке в глаза и сказал моими словами то, чего я никогда не говорила. А потом вернулся домой, снял ботинки, спросил, есть ли суп.
Он кончил и сразу обмяк, тяжёлый, и я лежала под ним и не шевелилась. Потом он лёг рядом, накрыл нас двоих остатками покрывала и сказал в темноту:
— Я бы всё равно так сделал. Ты только не думай, что я жалею.
— Я и не думаю.
Я подождала, пока он уснёт, — минут семь, он всегда засыпал быстро. Потом собрала халат, села в кресло у окна и просидела так до утра. Не плакала. Считала, сколько мы потратили на этот зал.
Три дня Андрей не отвечал. Я звонила, писала, потом перестала писать и просто смотрела, когда он был в сети. Он был в сети. На четвёртый день позвонила Лариса.
— Ирина Михайловна, — сказала она, — я не знаю, как с вами разговаривать.
— Я тоже не знаю.
— Она мне полтора года врала, что подработала на выпускных. — Лариса помолчала. — Я четыре месяца от коллекторов пряталась, она мне эти деньги на стол положила и сказала: мама, всё. Я её тогда обняла и подум: какая у меня дочь.
— Она вам не сказала, откуда.
— Она мне и сейчас не говорит. Она говорит: я не за себя брала. Как будто это что-то меняет. — Голос у Ларисы был сухой, деревянный. — Павел на неё в жизни голоса не поднимал. А теперь не разговаривает. Вообще. Молчит и ест на кухне отдельно.
Мы поговорили ещё немного — про то, что делать с подарками, с фотографом, с арендой лимузина, — и это было единственное, о чём мы обе могли говорить без лишнего.
На седьмой день Андрей пришёл. Один. Виктор был в гараже, и я сначала обрадовалась, что его нет, а потом поняла, что сын и приехал так, чтобы отца не было.
Он не стал раздеваться. Постоял в коридоре, потом всё-таки прошёл на кухню и положил на стол пачку документов.
— Я взял потребительский. Шестьсот. Под двадцать три процента, на пять лет.
— Андрюша.
— Отдай ему. Или на счёт скинь, мне не важно. — Он сел, не снимая куртки. — Я не хочу, чтобы кто-то в этом доме говорил, что моя жена взяла у моего отца деньги.
— Она их взяла.
— Я знаю, что она их взяла! — Он ударил ладонью по столу, и я вздрогнула. — Я это знаю уже неделю, мам, я об этом думаю каждую минуту, я с ней про это разговаривал, наверное, часов сорок. Мне не нужно, чтобы ты мне это ещё раз сказала.
— И что она говорит?
— Что взяла. Что струсила. Что не поверила, что я на ней женюсь, а мамин долг был вот прямо сейчас. — Он смотрел в стол. — И что потом два года не могла мне сказать про отца, потому что я бы... не знаю. Она думала, я к нему не смогу приезжать. Ей проще было на тебя.
— Проще, — повторила я.
— Она себя убедила, мам. Она через полгода уже сама верила, что это ты. Она мне такие вещи про тебя говорила, что я думал, ты нам жизни не даёшь, а ты нам, между прочим, ремонт в спальне сделала.
Он вдруг тихо засмеялся, коротко и без веселья, и потёр глаза кулаком, как в шесть лет.
— Она с тобой останется? — спросила я.
— Я с ней останусь.
— Это разные вещи.
— Разные, — согласился он. — Я с ней останусь. Мы уезжаем. Мне на «Севере» предложили точку в Тюмени, я согласился ещё в июне, я вам не говорил, потому что думал — свадьба, потом скажем.
Я сидела и смотрела, как мой сын двадцати шести лет объясняет мне, что уезжает за две тысячи километров с женщиной, которая взяла у его отца конверт, и берёт кредит, чтобы этот конверт закрыть. И я понимала, что он не глупый и не слабый, а просто выбирает — и выбрал не нас. И имел право.
— Отец знает?
— Позвоню. — Он помолчал. — Мам, я на него посмотрю сейчас и не сдержусь. Он не про Карину тогда думал. Он про то думал, что он тут решает.
Виктор вернулся в семь. Я положила перед ним распечатку — Андрей всё-таки перевёл деньги на карту, тем же вечером, шестью платежами, потому что банк не пропускал сразу.
Он смотрел на цифры долго.
— Он мне их вернул, — сказал он наконец. — Мне. Как долг.
— Ты его и сделал долгом.
— Ира, я эти деньги на него копил. Я в две смены... — Он замолчал и сделал рукой такое движение, будто отодвигает от себя стол. — Я хотел, чтобы у него было. А получилось, что я ему двадцать три процента в год подарил.
— Ты хотел, чтобы было по-твоему.
— Да! — Он повысил голос, впервые за неделю. — Да, я хотел, чтобы было по-моему! Потому что по-моему было бы правильно! Ты посмотри на неё: она в лицо тебе плеснула, при ста двадцати человеках, за то, чего ты не делала. Такая ему жена. И ты мне будешь объяснять, что я неправ?
— Ты мне тридцать лет говорил, что мы всё решаем вместе.
— Мы и решаем.
— Двадцать второго марта ты решил один. И сказал ей, что это я.
Он сел. Долго молчал, потом сказал:
— Я тебя не спросил, потому что ты бы не разрешила.
Это было самое честное, что он сказал за всё время. И я поняла, что дальше говорить не о чем: он не считал себя виноватым и не собирался считать. Он считал, что заплатил лишнее — репутацией, рубашкой, сыном, — но за правильный товар.
Через два дня я собрала сумку и уехала в квартиру матери на Рябиновой. Мама умерла четыре года назад, квартиру мы сдавали, летом жильцы съехали, и она стояла пустая, с её занавесками и её холодильником «Бирюса». Виктор не держал. Он стоял в дверях и смотрел, как я вожусь с молнией на сумке, и сказтолько:
— Ты возвращайся, когда перегорит.
— Я тебе позвоню.
— Я тебя не бросал, Ира. Я никогда тебя не бросал.
— Я знаю, — сказала я. И это была правда, и легче от неё не стало.
С Кариной мы встретились сами, без Андрея. Она написала первая: «Ирина Михайловна, я хочу поговорить. Только не при нём». Я ответила: «Кафе на Пушкинской». Она прочитала и минут пять не отвечала, потом написала: «Хорошо».
Она пришла в куртке, без макияжа, и выглядела на семнадцать. Села не у окна, а в глубине.
— Я не буду просить прощения за шампанское, — сказала она сразу.
— Я и не жду.
— То есть я прошу. За шампанское прошу. — Она мяла салфетку. — А за то, что я вас ненавидела, не прошу. Я вас ненавидела два года честно.
— Удобно ненавидела.
Она подняла глаза.
— Да. Удобно.
Официантка принесла ей чай, и она отодвинула его, не тронув.
— Я тогда две ночи не спала, — сказала она. — Он мне на салфетке написал сумму и сказал: подумай, кому будет хуже. И сказал про вас. Что вы плакали. Что у вас сердце. Я это себе двести раз повторила и в конце уже помнила, будто вы мне сами говорили.
— Вы могли рассказать Андрею.
— Могла.
— И через месяц могли. И через год.
— Могла, — повторила она, и стало видно, что она это уже сама себе говорила много раз, и никакого нового ответа у неё нет.
Я допила кофе. У меня не было к ней ни жалости, ни какого-то тепла, ничего того, о чём пишут, что надо простить и жить дальше. Была девочка, которая взяла конверт и два года лепила из меня чудовище, чтобы самой не быть той, кто взял конверт. И был мой муж, который дал ей этот конверт и мою фамилию к нему в придачу.
— Мы в четверг уезжаем, — сказала она. — Вагон, всё как у людей. Он сказал: мать придёт помочь.
— Он мне не говорил.
— Он вам скажет. — Она наконец взяла чашку. — Я вас не полюблю, Ирина Михайловна.
— Я тебя тоже.
— Хорошо, — сказала она, и это правда было честнее всего остального.
В четверг я приехала к ним на Мичурина к десяти. Виктор привёз меня на машине — я сама попросила, потому что тащить на автобусе три сумки и коробку с посудой было нереально, а он был единственный человек с багажником, которому я могла позвонить. Всю дорогу мы молчали, и это было почти как раньше, и я себя на этом поймала.
Он остановился во дворе и не пошёл наверх. Сидел с открытой водительской дверью, положив локоть на руль, и смотрел, как Андрей выносит вещи. Андрей его увидел. Постоял секунду с коробкой в руках, потом кивнул — коротко, издалека — и понёс коробку к машине. Поставил в багажник сам.
— Здорово, пап.
— Здорово.
Больше они ничего не сказали, и, наверное, это было максимум, на что оба были способны в то утро.
Я носила сумки, Карина сматывала провод от утюга и складывала кастрюли, Андрей проверял счётчики. В прихожей она отдала мне ключ от их съёмной, чтобы я передала хозяйке, и сказала: «Спасибо». Один раз, тихо, не глядя. Я взяла ключ.
Когда всё погрузили, Андрей обнял меня во дворе, крепко, и сказал в плечо: «Я звонить буду». Они сели в такси до вокзала, потому что в нашу машину все вещи и четыре человека не влезли, и уехали.
Виктор захлопнул багажник и открыл мне пассажирскую дверь.
— Поехали. Домой.
Я вытащила из багажника свою сумку с термосом и кофтой, повесила её на плечо и сказала, что доеду сама. Он что-то говорил мне в спину — про то, что автобус тут ходит раз в сорок минут. Я дошла до конца дома, свернула на Рябиновую и услышала, как он развернулся во дворе и поехал в другую сторону.
