Завтра я должен жениться на женщине, которая терпеливо ждала меня целых три года.
Всё уже было готово к церемонии. Родственники с обеих сторон помогли с подготовкой, были решены последние организационные вопросы.
Но внутри меня по-прежнему оставалась рана, которая за четыре года так и не смогла полностью затянуться.
Воспоминание о моей первой жене, погибшей в автомобильной аварии.
Тот страшный день я помню так отчётливо, будто всё случилось только вчера.
Тем утром жена ушла из дома раньше обычного. Она собиралась зайти на рынок, купить продукты и приготовить несколько блюд к годовщине смерти моего отца.
А затем раздался телефонный звонок.
Всего несколько фраз из больницы оказалось достаточно, чтобы моя прежняя жизнь закончилась.
— Ваша жена попала в серьёзную аварию. Врачи сделали всё возможное, но, к сожалению, спасти её не удалось.
Когда я приехал в больницу, она уже не двигалась.
Но на её лице будто всё ещё оставалась та самая мягкая, добрая улыбка, которую я видел тысячи раз и мог узнать где угодно.
Я просто стоял рядом, не в силах поверить в происходящее.
Казалось, что весь мир вокруг меня рушится, а я ничего не могу сделать.
Следующий год я существовал словно тень самого себя.
Дом, который мы столько лет строили и обустраивали вместе, вдруг стал огромным, холодным и совершенно пустым.
Иногда я открывал шкаф и чувствовал знакомый аромат кондиционера для белья, которым она всегда пользовалась.
И каждый раз меня будто ломало изнутри.
Родные и друзья постоянно говорили, что мне нужно попробовать жить дальше.
Познакомиться с кем-нибудь.
Снова дать себе шанс.
Но я отказывался.
Мне казалось, что я не имею права быть с другой женщиной.
Что никто больше не сможет занять место в моём сердце.
И что любить так, как раньше, я уже никогда не сумею.
Так продолжалось до тех пор, пока в моей жизни не появилась женщина, которая завтра должна стать моей женой.
Она пришла работать в нашу компанию и была младше меня на пять лет.
Она никогда не пыталась навязаться.
Не заставляла меня говорить о чувствах.
Не требовала внимания.
Просто её спокойствие, доброта и тихая забота постепенно помогли мне понять, что моё сердце всё ещё способно чувствовать тепло.
Когда воспоминания о покойной жене становились особенно тяжёлыми, она не задавала лишних вопросов.
Просто садилась рядом и ставила передо мной чашку горячего чая.
Если резкий звук автомобильного сигнала на улице возвращал меня в тот страшный день и вызывал приступ тревоги, она молча брала меня за руку и держала до тех пор, пока дыхание снова не становилось спокойным.
За три года она ни разу не сказала мне забыть прошлое.
Не просила выбросить фотографии.
Не ревновала к воспоминаниям.
Она просто терпеливо ждала момента, когда я сам позволю себе снова жить.
И однажды я понял, что хочу жениться на ней.
Хочу перестать существовать только прошлым.
Хочу попробовать начать новую главу.
Но перед свадьбой мне было необходимо сделать ещё одну вещь.
Я решил приехать на могилу своей первой жены.
Хотел привести её в порядок, оставить свежие цветы и зажечь благовония в память о той женщине, которую когда-то любил всем сердцем.
Мне хотелось верить, что где бы она сейчас ни была, она не сердилась бы на меня.
А наоборот — хотела бы, чтобы я снова стал счастлив.
В тот день с самого утра моросил мелкий дождь.
Кладбище было почти совершенно пустым.
Тишину нарушал только ветер, проходивший сквозь высокие эвкалипты и заставлявший листья тихо шелестеть.
В одной руке я нёс сумку.
В ней лежали тряпка, бутылка воды, белые цветы и упаковка благовоний.
Подойдя к могиле, я несколько секунд просто стоял рядом.
Затем дрожащими руками положил на надгробие белые хризантемы.
И тихо произнёс...
— Настя, я завтра женюсь.
Слова прозвучали глупо и слишком громко для пустого кладбища. Я нагнулся, чтобы поправить хризантемы, и только тогда увидел, что мои цветы легли поверх чужих.
Под ними лежали три белые розы. Не засохшие, не почерневшие от дождя — самое большее трёхдневные, с тугими, ещё не раскрывшимися головками.
Плита была вымыта. Не просто протёрта дождём, а именно вымыта: по краям, там, где обычно копится зелёный налёт, камень был чистый. Песок вокруг подметён. В стеклянной банке у ограды стояла вода.
Я выпрямился и оглянулся, как будто тот, кто это сделал, мог всё ещё быть где-то рядом.
Первая мысль была про Славу, брата Насти. Но Слава ездит сюда раз в год, в мае, вместе с матерью, и никогда без предупреждения. Вторая мысль была хуже, и я её сразу отогнал, но она успела оставить след: а вдруг у неё кто-то был. Четыре года прошло, а я стою и ревную к трём розам.
— Здравствуйте. Вы к Анастасии Игоревне?
Я обернулся. По дорожке шла пожилая женщина в дождевике, с ведром в одной руке и с пакетом в другой. Резиновые сапоги, платок, лицо человека, который тут бывает чаще, чем дома.
— Здравствуйте, — сказал я. — Да.
— А кем вы ей?
— Муж.
Она поставила ведро на землю, и что-то в её лице поменялось.
— Ой, — сказала она. — А я думала, у неё муж уехал куда-то. Или... не знаю. Простите, я лишнего скажу сейчас.
— Говорите.
— Я тут через два ряда, к своему хожу. — Она махнула рукой куда-то за спину. — Я к ней привыкла уже, к Анастасии вашей. Могилка всегда самая чистая на участке. Женщина ходит. По субботам почти всегда, иногда в среду.
Дождь усилился, мелкий, липкий. Я почувствовал, как вода затекает под воротник.
— Какая женщина?
— Небольшая такая. Волосы светлые, до плеч. Плащ у неё зелёный, тёмный, я его года три уже вижу. Машина серая, вон там оставляет, у ворот. — Зинаида Павловна — она представилась потом, но я запомнил имя сразу — говорила быстро, будто боялась, что я её остановлю. — Я думала, сестра. Или подруга близкая. Она с ней разговаривает.
— Разговаривает?
— Ну а как ещё. Все разговаривают. — Она пожала плечами. — Только эта прощения просит.
Я стоял и слушал, как вода капает с козырька ограды.
— Вы точно слышали?
— Я не подслушиваю, — обиделась она. — Мимо шла. Она сидела вот тут, на корточках, и говорила: прости меня. Несколько раз. Я и пошла себе.
Она ещё что-то говорила про то, что весной у меня ограда просела, что надо песка подсыпать. Я кивал. Потом взял сумку и пошёл к воротам, и уже у машины понял, что не зажёг благовония и не попрощался.
В машине я набрал Славу.
— Ты чего в такую рань? — Голос у него был мятый со сна. — Завтра же тебе.
— Слав, ты на кладбище когда был?
— В мае. С матерью. А что?
— Никто из ваших туда не ездит? Тётка какая-нибудь, подруга её?
— Дим, кто? — Он зевнул. — Мать не может, у неё ноги. Я один. Ты же знаешь.
Я смотрел, как по лобовому стеклу расползаются капли.
— Там кто-то ухаживает за могилой. Три года.
Слава помолчал.
— Может, из этих, кто за деньги моет? Ходят по кладбищу, предлагают.
— Она с ней разговаривает.
— Кто она?
— Женщина. Светлая, лет сорока, на серой машине.
— Ну, слушай... — Он завозился, было слышно, как он встаёт. — Знаешь, кто может? Тот, который её сбил. Гурьев. У них бывает, ходят потом, замаливают.
— Гурьев мужчина.
— Ну да. — Слава кашлянул. — Он вообще, по-моему, в Тольятти уехал, у него там мать. Освободился давно. Дим, ты чего сейчас? Тебе завтра в ЗАГС. Ты вообще нормально?
— Нормально.
— Свидетельница ещё была, — сказал он вдруг. — На суде. Женщина. Она скорую вызывала.
Я держал руль и молчал.
— Какая свидетельница?
— Дим. — Он вздохнул, и в этом вздохе было четыре года. — Ты не ходил. Ты мне сам сказал: делай что хочешь, только мне не рассказывай. Ты в коридоре тогда на меня наорал, помнишь? Я тебе бумаги привёз, а ты их об стену.
Я помнил. Я помнил зелёные стены суда и как я не смог зайти внутрь.
— Как её звали?
— Ты у меня спрашиваешь? Четыре года прошло. Она молодая была, лет тридцать пять. Волосы... не помню я.
Я положил трубку и поехал в город. Ехал сначала домой, потом на кольце свернул не туда, и оказалось, что я еду к Ирине.
Она жила на Комсомольской, на пятом этаже, в квартире, где всегда пахло её кремом для рук. Мы решили, что до свадьбы она поживёт у себя — не из суеверия, а просто чтобы не мешать друг другу в эти суматошные дни. На вешалке в прихожей висел чехол с платьем.
Она открыла дверь в халате, с мокрыми волосами, и сразу нахмурилась:
— Ты весь мокрый. Ты что, без зонта?
— Ир, ты когда последний раз была на кладбище?
Она стояла в проёме, держась за косяк. Я видел, как она соображает — не что соврать, а с какой стороны начать.
— В субботу, — сказала она.
Я снял ботинки. Мне почему-то было важно снять ботинки и поставить их ровно.
— Три года, — сказал я. — По субботам.
— Не всегда. — Она отошла в комнату и села на диван, подобрав под себя ноги. — Иногда я не могла.
— Ир.
— Не кричи только.
— Я не кричу.
Я и правда не кричал. Я сел в кресло напротив, и между нами стоял журнальный столик с раскрытым блокнотом, где её почерком был расписан завтрашний день: салон в восемь, ЗАГС в двенадцать, ресторан в два.
— Ты знала её?
— Нет.
— Тогда что?
Она смотрела на свои руки.
— Я была там, — сказала она. — Тогда. На Заводской.
Я не сразу понял, о чём она.
— Где?
— На перекрёстке Заводской и Свободы. Я ехала за ней, через две машины. Я всё видела.
В комнате работал телевизор без звука, какая-то передача про ремонт. Ирина взяла пульт и выключила его, и стало слышно, как за стеной сосед сверлит стену.
— Ты свидетельница, — сказал я. — Та самая. Которая скорую вызвала.
— Да.
— Три года. — Я услышал свой голос со стороны и не узнал его. — Три года ты сидела со мной на кухне, когда мне было плохо. Ты руку мне держала. И ни разу.
— Дима.
— Ты знала, кто я, когда пришла к нам работать?
Вот тут она подняла голову. Мне бы легче было, если бы она заплакала. Она не заплакала.
— Знала, — сказала она.
— То есть это не совпадение.
— Нет. — Она поправила халат на коленях, машинально, как будто это сейчас имело значение. — Вакансию я нашла случайно, честно. Но откликнулась не случайно. Я знала фамилию, знала фирму. Я год не могла спать, Дима. Я ходила туда на могилу и не знала, зачем хожу. А потом увидела объявление и подумала: посмотрю на него один раз, и всё пройдёт.
— И как? Прошло?
— Ты сам знаешь, как.
Я встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе, мужик в капюшоне заводил мотоцикл, и тот не заводился.
— Расскажи, — сказал я, не оборачиваясь.
— Не сегодня.
— Сегодня.
— Дима, завтра свадьба.
— Расскажи, что было на перекрёстке.
Она долго молчала. Сверло за стеной остановилось.
— Скорая ехала двадцать пять минут, — сказала Ирина. — Я засекла, потому что диспетчер сказала, семь минут. Я потом на суде говорила про это, и никому это было не нужно, потому что виноват всё равно был Гурьев, он на красный шёл.
Я стоял и смотрел на мотоцикл.
— Она была в сознании?
— Да.
Я думал, что знаю, как это бывает, когда внутри всё останавливается. Оказалось, не знал.
— Мне сказали, что она была без сознания, — сказал я. — Врачи сказали. Что она ничего не чувствовала.
— Врачи её приняли в одиннадцать сорок. К тому времени, наверное, уже да.
— А до этого?
— Дима, не надо.
— До этого?!
Я всё-таки крикнул. Она вздрогнула, но продолжала сидеть прямо.
— До этого она разговаривала, — сказала Ирина. — Она была зажата, дверь не открывалась, я держала её за руку через окно. Она спросила, сильно ли помята машина. Сказала, что ты расстроишься, потому что машина новая. — Ирина говорила ровно, как будто читала по бумаге, которую выучила наизусть. — Она попросила достать из багажника пакеты, потому что там было мясо и оно испортится. Я сказала, что достану. Потом она начала мёрзнуть, и я сняла куртку.
Я держался за подоконник.
— Она про меня спрашивала?
— Она попросила тебе позвонить. Продиктовала номер.
— И?
Ирина посмотрела мне прямо в лицо.
— Я звонила. Четыре раза. Никто не брал.
Я вспомнил тот день так, как не вспоминал ни разу за четыре года. Я был на объекте на Северной, мы сдавали вентиляцию, и телефон лежал в куртке, а куртка — в машине, потому что в цеху было душно. Я вышел к обеду и увидел незнакомый номер, четыре пропущенных. И я не перезвонил. Я решил, что это поставщики.
Потом позвонили из больницы.
— Я не знал, — сказал я.
— Я понимаю.
— Ты четыре года это знала и молчала.
— Три, — сказала она. — Первый год я тебя вообще не знала.
Я взял свою куртку с вешалки. Руки не слушались, я никак не мог попасть в рукав.
— Дима, подожди.
— Не сейчас.
— Если ты сейчас уйдёшь, я не знаю, что мне завтра делать.
— Я тоже не знаю.
Я вышел и спустился пешком, потому что не хотел стоять в лифте. На улице дождь уже кончился, и было то мокрое серое тепло, которое бывает в конце сентября.
Домой я не поехал. Я поехал к Славе.
Он жил в частном доме за железкой, во дворе стояла его "Нива" с открытым капотом. Он вышел с гаечным ключом, посмотрел на меня и молча пошёл ставить чайник, а потом вместо чайника достал из шкафа бутылку.
— Мне за руль, — сказал я.
— Ты уже приехал.
Я рассказал ему всё. Слава слушал, не перебивая, крутил в пальцах рюмку.
— Значит, это она ходит, — сказал он наконец.
— Она.
— Ну и что?
Я не понял.
— В смысле — ну и что?
— В прямом. — Слава выпил и поставил рюмку донышком в лужицу на столе. — Дим, вот что она тебе сделала плохого? Она Настьке руку держала, пока скорая ехала. Тебе звонила. Куртку сняла свою.
— Она мне три года врала.
— Она тебе не врала. Она тебе не рассказывала. Это разные вещи.
— Для тебя.
— Для меня, — согласился он. — Ты знаешь, что я тебе год не рассказывал, что Гурьеву дали два с половиной? Ты сам сказал: не хочу знать. Ты, Дим, четыре года жил так, чтобы ничего не знать. Ты в суд не пошёл. Ты машину её не забрал со стоянки, я забирал. Ты вещи не разбирал, мать разбирала. — Он посмотрел на меня без злости, устало. — А теперь ты злишься, что тебе не рассказали. Так тебе рассказывать было некому. Ты уши закрыл и ходил.
— Ты сейчас на её стороне.
— Я на Настькиной стороне, — сказал Слава. — Настька бы тебе за такое подзатыльник дала.
Я сидел у него до темноты. Он предлагал остаться, я не остался.
Дома было тихо. Я включил везде свет, чего никогда не делаю. Открыл шкаф в спальне — тот самый, где до сих пор висели две её кофты, которые я не отдал вместе с остальным. Запаха уже давно не было, я это знал, но всё равно каждый раз проверял.
Телефон звонил четыре раза. Мама — два раза, узнать, во сколько за ней заезжать. Оля, сестра Ирины, — я не взял. Потом сама Ирина, в половине первого. Я смотрел на экран, пока он не погас.
В два часа ночи я написал ей: "Завтра в семь я за тобой заеду. Съездим в одно место до салона".
Она ответила через минуту: "Хорошо".
Утром было ясно и холодно. Она вышла в том самом зелёном плаще, села в машину и всю дорогу молчала. Я ехал по Свободе, и чем ближе мы подъезжали, тем медленнее я ехал, хотя дорога была пустая.
Перекрёсток как перекрёсток. Автобусная остановка, шиномонтаж, за ним новый дом, которого тогда не было.
Я остановился у обочины. Ирина вышла первой.
— Здесь, — сказала она и показала на разметку, метрах в десяти от светофора. — Она стояла вот тут, на повороте. Он шёл от Заводской.
Я вышел и встал рядом. Мимо проехал мусоровоз, обдал нас грязным ветром.
— Покажи, где ты была.
Она перешла на другую сторону и остановилась у столба.
— Я не доехала. Я вышла и побежала.
Я стоял на её месте и смотрел на разметку. Ничего не чувствовал. Совсем ничего, и это было хуже всего.
— Ир, — сказал я, когда она подошла. — Скажи мне честно. Ты со мной осталась из-за неё?
Она застегнула плащ до горла.
— Сначала — да. Наверное. Я не могу это разложить, Дима, у меня в голове это не разложено. — Она говорила медленно, подбирая слова, и это было не похоже на неё, обычно она говорила быстро. — Я пришла посмотреть, как ты живёшь. Увидела и поняла, что ты не живёшь. И мне стало... я не знаю, как назвать. Как будто это я тебе должна.
— Должна?
— Я двадцать пять минут держала её за руку и ничего не сделала. Ни-че-го. Я не могла дверь открыть. Я стояла и говорила ей, что скорая уже едет, а она не ехала. — Она посмотрела на светофор. — Я потом полгода просыпалась в шесть утра. Ходила к ней, потому что больше некуда было пойти с этим.
— А потом?
— А потом я тебя полюбила, и это стало невозможно рассказать. Каждый месяц по чуть-чуть невозможнее. — Она усмехнулась криво. — Я сто раз начинала. Помнишь, зимой, когда ты сказал, что хочешь квартиру продать? Я тогда почти сказала. И не сказала.
Мимо снова пошли машины, светофор переключился, и я вдруг заметил, что мы стоим на самой обочине и что она в тонких туфлях, потому что собиралась в салон.
— Ты понимаешь, что ты у меня отняла? — сказал я.
— Скажи.
— Я четыре года думал, что она умерла и не мучилась. Мне это было нужно. Это единственное, что у меня было. — Я говорил и слышал, как несправедливо это звучит, и всё равно говорил. — А теперь я знаю, что она лежала там и мёрзла, и просила позвонить мне, и я не взял трубку.
— Ты не мог знать.
— Не утешай меня. Я не за этим сюда приехал.
Она молчала. Потом сказала:
— Я тоже могу сказать, что ты у меня отнял.
Я повернулся к ней.
— Ну?
— Ты никогда не спрашивал, — сказала Ирина. — За три года ни разу. Ни как это было, ни кто был рядом, ни ехала ли скорая. Ты про неё говорил только хорошее и только когда сам хотел. А чуть я начинала спрашивать — ты уходил на балкон. — У неё дрогнул голос, первый раз за все эти сутки. — Я под тебя подстроилась, Дима. Я стала человеком, который молчит. Три года молчала так, как тебе было удобно. А теперь я виновата, что молчала.
Со стороны шиномонтажа заорал перфоратор.
— Поехали, — сказал я. — Холодно.
В машине мы сидели, не заводясь. Часы на панели показывали без двадцати восемь.
— Что мы будем делать? — спросила она.
Я думал об этом всю ночь и всю дорогу сюда, и всё равно у меня не было ответа. Я знал только одно: если я сегодня встану с ней перед регистраторшей и скажу "да", то этот день навсегда будет днём, когда я узнал про двадцать пять минут. И я буду вспоминать его каждый год.
— Я не могу сегодня, — сказал я.
Она кивнула. Не быстро, не покорно — просто кивнула, как человек, который это уже допускал.
— Насовсем?
— Не знаю.
— Так не отвечают, Дима.
— Я не могу тебе сейчас соврать красиво. — Я взялся за руль обеими руками. — Я тебя не выгоняю. Я не хочу, чтобы ты уходила. Но я не могу расписаться сегодня, у меня внутри пусто, я тебе это как есть говорю.
Она смотрела вперёд, на перекрёсток.
— Хорошо, — сказала она. — Я тебе честно скажу: я вчера полночи думала, что я бы и сама не смогла. Я всю дорогу до салона собиралась и думала, как я в этом платье буду стоять.
— Ир.
— Не надо сейчас. Поехали к людям.
Мы позвонили в ЗАГС из машины. Потом я позвонил маме. Она сначала не поняла, потом переспросила три раза, потом сказала: "Дима, там сто тысяч за зал, ты понимаешь?" — и я сказал, что понимаю. Ирина в это время говорила с Олей, и по её лицу было видно, что Оля кричит.
Гостей отменять было уже поздно. Половина ехала из Кирова с ночи, тётка с мужем прилетели вчера. Мы решили, что скажем в ресторане.
К двум часам "Веранда" была накрыта. Белые скатерти, шары, табличка с нашими именами у входа. Официантка в углу поправляла салфетки.
Гости сидели за столами и не понимали, почему нет музыки. Оля стояла у окна, отвернувшись, и не разговаривала ни с кем. Мама сидела в первом ряду с прямой спиной и смотрела на меня так, как смотрела на меня в детстве, когда я приносил двойку и врал, что не спрашивали.
Я вышел на середину зала. Ирина встала рядом — не сзади, а именно рядом, и это я потом ещё долго вспоминал.
— Свадьбы сегодня не будет, — сказал я. Голос сорвался, я откашлялся. — Мы никого не обманывали. Так вышло сегодня утром. Причина у нас, не в вас, и это не про то, что кто-то кого-то разлюбил.
Кто-то из дальнего угла спросил: "А чего случилось-то?" Ему зашикали.
— Извините, что вы ехали, — сказал я. — Столы накрыты, всё оплачено. Пожалуйста, посидите, поешьте.
И я пошёл к выходу, потому что больше ничего не мог.
Меня догнал Слава. Он был в костюме, с криво повязанным галстуком, и от него уже пахло коньяком.
— Ну и правильно, — сказал он и хлопнул меня по плечу так, что я качнулся. — Оба живые, оба тут. Остальное дело наживное.
— Слав.
— Молчу.
К Ирине подошла Оля, взяла её за локоть и что-то быстро заговорила ей в ухо, и Ирина отвечала так же тихо, и один раз посмотрела в мою сторону. Я не пошёл туда. Ей нужно было отругаться с сестрой без меня.
У гардероба меня нашла официантка с планшетом в руках.
— Извините, — сказала она. — Мне надо понять по горячему. Мы его в двадцать минут третьего должны отдавать, оно уже готовится. Отменять?
Я посмотрел в зал. Люди сидели за белыми столами и не знали, можно ли им начинать есть. Тётка из Кирова уже разливала себе минералку.
— Подавайте, — сказал я. — Люди с шести утра на ногах.
