Я сломал замок и прижал Машу к себе, но вместо того, чтобы просить отвезти её домой, она уставилась на мутный бассейн и прошептала: «Папа, пожалуйста, не смотри». И тогда я заметил под водой несколько чёрных пакетов.
Я уже повернулся к калитке, когда Маша обеими руками вцепилась мне в шею. От бассейна тянуло тиной, мокрый металл клетки холодил ладони, а дочь дрожала так сильно, что я чувствовал это через куртку.
— Сначала отсюда, — сказал я. — Остальное потом.
Она ничего не ответила.
Только снова посмотрела на воду.
Я перенёс её через низкий участок забора к соседке Галине, которая жила здесь много лет. Пока она усаживала Машу на кухне и давала ей воду маленькими глотками, последние несколько дней наконец сложились для меня в одну страшную картину.
После развода я старался не превращать каждый спор с Еленой в новую войну. Она вышла замуж за Андрея — человека, который при взрослых всегда говорил спокойно и вежливо. Но стоило мне упомянуть его имя при Маше, как дочь замолкала.
Иногда она просила оставить её у меня ещё на одну ночь.
Иногда отвечала на вопросы о мамином доме одним словом.
Иногда просто сжимала плечи.
Я убеждал себя, что это тяжёлый развод, новая семья, ревность ребёнка. В воскресенье, после трёх дней без единого ответа, я больше не смог себя убеждать.
Машина Андрея стояла во дворе. Шторы были закрыты. На калитке висела цепь.
Никто не открыл.
Именно тогда Галина выбежала ко мне и сказала, что несколько недель слышит из дома ссоры. Маша почти перестала выходить во двор, а Андрей недавно закрыл заднюю часть участка высокими панелями.
Потом Галина рассказала, что видела прошлой ночью.
— Он вынес несколько чёрных мусорных пакетов и один за другим бросил их в бассейн.
Через её низкий забор я и перелез во двор. Там всё заросло, на террасе валялись забытые вещи, а вода в бассейне стала мутно-зелёной.
Сначала я увидел синий брезент.
Потом клетку под ним.
Потом Машу — с запутавшимися волосами, пересохшими губами и слишком худым лицом. Она сидела, подтянув колени к груди, и почти не двигалась.
— Маша, родная. Это папа.
Она медленно подняла глаза.
— Папа?
Замок оказался тяжёлым. Я нашёл рядом садовые плоскогубцы, несколько раз ударил ими по дужке и наконец сорвал её. Маша повисла у меня на шее.
— Я забираю тебя. Всё.
И именно тогда она увидела бассейн и попросила меня не смотреть.
Теперь, оставив её у Галины, я вернулся к низкому забору.
Дверь на заднюю террасу открылась.
Андрей стоял на пороге.
— Ты понятия не имеешь, что происходит, — сказал он.
— Где Елена?
— Уехала.
Из соседнего двора донёсся слабый голос Маши:
— Он врёт.
Андрей резко повернул голову в её сторону.
Я не стал спорить. Не стал подходить к нему. Взял длинную ручку от сетки для бассейна, зацепил ближайший чёрный пакет и медленно потянул к бортику.
Андрей сошёл с террасы.
— Не трогай это.
Вот тогда я понял: дело было не только в том, что он сделал с Машей.
Пакет зацепился за край и раскрылся. Внутри не было того, чего я боялся увидеть.
Там лежали женские вещи, детская одежда и промокшая сумка Елены.
Маша закрыла лицо руками.
Андрей ускорил шаг.
Я вытащил мокрую сумку из пакета, поднял её над забором и передал Галине.
Андрей дошёл до бортика и взялся за ручку сетки, которую я всё ещё держал. Дёрнул на себя. Я не отпустил, и алюминиевая труба со звоном ушла в воду. Он ударил меня открытой ладонью по уху, коротко, как бьют не в драке, а чтобы прогнать. Я ударил в ответ два раза, и оба раза попал. Он сел на мокрую плитку, потом лёг на бок, и над бровью у него набухла тёмная полоса.
Я стоял над ним и слышал только своё дыхание. Потом поднял голову и увидел в кухонном окне Галины лицо Маши. Она смотрела на меня так же, как минуту назад смотрела на воду.
Я отошёл к забору и сел на корточки.
Галина вызвала полицию ещё до того, как я перелез к ним во двор, — набрала сто двенадцать, пока вела Машу на кухню. Поэтому ждать пришлось недолго. Сначала приехал участковый, за ним патруль, потом скорая. Андрей сидел на террасе, прижимая к брови полотенце, и говорил всем подряд одно и то же: что девочка сама залезла в вольер, что она убегала на дорогу, что он оставил калитку закрытой на цепь, потому что боялся за неё, и что её отец только что напал на него без всякого повода.
Маше сделали укол от обезвоживания уже в машине. В приёмном покое её взвесили, и я услышал цифру, которая на четыре килограмма отличалась от той, что была в марте. На запястьях и под коленями у неё были расчёсы, на ноге воспалившийся укус. Она не плакала. Она держала меня за палец и, когда врач попросил меня выйти, вцепилась сильнее.
Всю ночь я просидел на стуле рядом с кроватью и пытался понять, что делать с бассейном. Мне сказали, что воду будут осматривать утром. Я сидел и считал мешки: их было то ли четыре, то ли пять, я так и не сосчитал точно.
Утром следователь — немолодой, с усталым лицом человек по фамилии Ковалёв — приехал в больницу и сразу, ещё в коридоре, сказал:
— С бассейном закончили. Там вещи. Одежда, обувь, фен, посуда какая-то, сумка. Всё.
— Всё?
— Всё, — повторил он. — Ваша бывшая жена жива. Мы её нашли ещё вчера вечером, она в Туле, у сестры. Работает в пекарне. Телефон у неё тот же.
Я стоял и не знал, куда деть руки.
— Она знает?
— Теперь знает.
Маша сидела на кровати и слушала через открытую дверь. Когда Ковалёв вышел, она спросила, очень тихо:
— Мама не в воде?
Я сел рядом.
— Нет.
Тогда она заплакала, и это было первое, что она сделала громко за сутки.
Из её слов потом сложилось так. Три недели назад мать уехала. Перед этим они с Андреем несколько раз ругались ночами, один раз он толкнул Елену в коридоре, и Маша это видела. Утром мать сказала дочери, что уедет ненадолго к тёте Оле, привезёт денег, снимет квартиру и заберёт её. Уехала с одной сумкой. Через несколько дней Андрей забрал у Маши телефон — сказал, что она слишком много болтает. Он отвечал матери с этого телефона сообщениями, коротко: «всё нормально», «я у папы», «мне некогда». Мне он не отвечал вообще. Я звонил и писал, а телефон лежал у него в кармане.
А ночью, дней десять назад, Маша проснулась от того, что во дворе включили фонарь. Она смотрела из окна, как отчим таскает к бассейну чёрные мешки и сбрасывает их в воду. Одного мешка он не удержал, и тот раскрылся на бортике, и Маша увидела мамино зелёное платье. Утром она спросила, где мама. Он сказал: «В бассейне лежит, хочешь посмотреть?» — и засмеялся.
После этого она пыталась убежать. Дважды. Первый раз её сняли с забора у соседей, второй раз она дошла до остановки, и он привёз её обратно на машине. Тогда и появился вольер — старый, оставшийся от прежних хозяев, они держали в нём кавказскую овчарку. Сначала на час. Потом на ночь. Потом он накрыл его брезентом, чтобы не видели с улицы, и уехал на работу, а вернулся поздно.
Я слушал это в больничном коридоре от Ковалёва, потому что мне самому она рассказать не смогла, — с ней работал психолог, и меня в кабинет не пустили. Я стоял под дверью и злился на всех сразу: на психолога, на следователя, на Галину, которая слышала крики три недели и один раз позвонила участковому, а потом решила, что чужая семья — чужое дело.
Больше всего я злился на себя. Двенадцать дней я был в Ростовской области, менял компрессоры на молокозаводе, звонил по вечерам, получал в ответ «нормально, пап» и «я на секции» и был доволен, что ребёнок пишет коротко, — значит, всё в порядке, значит, некогда. Я ни разу не позвонил Галине. Я ни разу не приехал без предупреждения.
Елена приехала на второй день, к вечеру.
Я узнал её шаги в коридоре раньше, чем увидел. Она похудела, волосы стали короче, на ней была чужая куртка. Она остановилась в дверях палаты и не смогла войти.
Маша посмотрела на неё и сказала:
— Ты живая.
Дальше было плохо. Елена опустилась на пол у кровати, Маша сначала обняла её за шею, а через минуту отодвинулась и попросила меня не уходить. Так и вышло, что мы втроём просидели полчаса, и Елена держала дочь за руку, а Маша держала за руку меня.
В коридоре я сказал ей всё, что копилось двое суток. Что она бросила ребёнка в доме с человеком, которого сама боялась. Что три недели ей хватало сообщений из телефона десятилетней дочери. Что она даже не набрала мой номер.
Она слушала, прислонившись к стене, и не оправдывалась. А потом ответила ровно одно:
— Я не звонила тебе, потому что знала, чем это кончится. Ты бы забрал её и больше не отдал. Я собиралась приехать за ней пятнадцатого, у меня уже была комната.
— Пятнадцатого, — повторил я.
— Да.
— Она сидела в клетке.
— Я не знала.
— Ты знала, кто он.
Тут она подняла глаза, и я увидел, что она не сломана, а зла — на меня, конкретно на меня, и давно.
— Ты три года приезжал по воскресеньям, Серёж. И то не каждым. Ты уезжал на две недели и присылал деньги. Ты вообще ничего про этот дом не знал, потому что тебе так было удобно. А теперь ты приехал один раз и стал отцом года.
Я хотел сказать, что деньги я присылал вовремя и не пропустил ни разу, и что она сама выбирала, кого приводить в дом. Но сказал совсем другое, глупое, про то, что она всегда умела переводить разговор. Мы стояли в больничном коридоре и шипели друг на друга, как двое, которые развелись позавчера, а мимо возили каталку с бельём.
Через неделю Машу выписали ко мне. Опека приехала, посмотрела мою съёмную двушку в Заречном, спросила, где ребёнок будет спать и кто будет с ней, пока я на выездах. Я сказал, что выездов больше не будет. Это было первое решение, которое я принял, не подумав, и одно из немногих, о которых потом не жалел, хотя денег стало почти вдвое меньше: на сервисе холодильного оборудования в городе платят не так, как за командировки, и половину премии я потерял сразу.
Андрея задержали, продержали двое суток, потом суд назначил ему запрет определённых действий: не подходить к Маше, не выезжать, не пользоваться интернетом. Он вышел и в тот же вечер написал в местную группу в соцсети длинный текст о том, как бывший муж его жены избил его во дворе собственного дома и оговаривает, чтобы отобрать ребёнка. Двести с чем-то комментариев. Половина была за него.
А ещё он подал на меня заявление за побои. И был в своём праве — я его ударил дважды, свидетелей хватало, у него были снимки брови. Ковалёв сказал об этом почти сочувственно:
— Штраф, скорее всего. Но в материалах будет. Если дело дойдёт до суда по ребёнку, вторая сторона это вытащит.
Вторая сторона — это была Елена. Она вернулась в свой дом. Дом достался ей от матери, Андрея там больше не было, и она мыла полы, выносила его вещи в сарай и звонила мне через день. Сначала просила видеться. Потом стала говорить, что Маша должна жить с ней, что суд в девяноста случаях из ста оставляет ребёнка матери и что она не собирается ждать, пока я «настрою против неё дочь».
Я слушал её и понимал, что она права насчёт судов и что штраф за побои у меня будет, а её вины ни один документ пока не фиксирует. Она никого не запирала. Она уехала, и её никто ни в чём не обвинял, кроме меня.
А потом Андрей через адвоката дал показания. Он не отрицал вольер. Он сказал, что вольер придумал не он.
Ковалёв позвонил мне и попросил приехать одному.
— Он утверждает, что первый раз девочку туда посадила мать. Ещё в июне. Что он вообще был против, а она сказала: пусть посидит, раз врёт. Мне надо это проверить. Я буду разговаривать с Марией, с психологом, при вас или без вас, как решите. Но разговаривать буду.
Я вышел из отдела и минут двадцать сидел в машине.
Вечером Маша сама подняла эту тему. Она делала вид, что читает, потом положила книжку обложкой вниз и спросила:
— Пап, а если я скажу правду, маме что будет?
— Смотря какую правду.
Она подтянула колени к груди — точно так же, как сидела под брезентом, и у меня внутри всё сжалось.
— Первый раз меня туда посадил он. Летом. Из-за телефона. А мама вышла на террасу и стояла там. Я её звала. Она сказала: посиди, он остынет. И ушла в дом.
— Сколько ты там была?
— До темноты.
Я не спросил больше ничего. Я пошёл на кухню, включил воду и стоял так, пока не понял, что стою.
С этого момента у меня было то, чего у меня не было раньше. Не бумага, не запись — просто знание, которое было только у меня и у Маши. И был выбор: отдать его следователю и получить всё сразу — Елену как соучастницу, проверку опеки, дело, после которого ни один суд не отдаст ей ребёнка. Или промолчать и продолжать спорить с ней по телефону через день.
Я выбрал третье, и это была не самая красивая моя мысль.
Я приехал к ней в субботу. Она копала за домом, у бассейна, который был уже спущен и стоял пустой, с зелёными разводами по стенкам. Я сказал ей про июнь. Про террасу. Про «посиди, он остынет».
Она воткнула лопату в землю и очень долго молчала.
— Она сказала тебе.
— Она сказала мне. Пока только мне.
— И что теперь?
— Мы идём к нотариусу. Ты подписываешь соглашение, что Маша живёт со мной. Видеться — сколько хочешь, но не в этом доме и первое время не одна. И ты не подаёшь никаких исков.
— Иначе ты пойдёшь к следователю.
— Иначе я пойду к следователю.
Она усмехнулась, и это было хуже, чем если бы она закричала.
— Знаешь, чем ты сейчас от него отличаешься?
— Тем, что моя дочь спит с включённым светом, а я не могу закрыть дверь в её комнату, — сказал я. — Ты подпишешь или нет?
— Подпишу, — сказала она. — Только не думай, что ты меня поймал. Я всё равно скажу им сама. Не ради тебя и не ради того, чтобы ты хорошо обо мне думал. Просто иначе он вывернет так, что виновата одна я, а он бедный отчим.
Я не поверил ни одному её слову.
К нотариусу мы поехали в четверг. Всё заняло меньше часа: место жительства ребёнка с отцом, порядок общения, две подписи, квитанция. Елена расписалась быстро, не перечитывая, и вышла на улицу раньше меня.
А в пятницу Ковалёв сообщил, что она пришла к нему сама и дала показания. Про июнь, про террасу, про то, что она видела и что сказала. Он говорил об этом без всякого одобрения, скорее с досадой — у него добавилось работы, и теперь по её эпизоду шла отдельная проверка, и опека завела своё, и было понятно, что просто так это не закончится.
— Она понимала, что делает? — спросил он.
— Понимала, — сказал я.
Дальше пошли недели, в которых не было ничего эффектного. Меня оштрафовали за побои — пять тысяч, я заплатил через приложение, стоя в очереди в магазине. Дело Андрея передали в суд не скоро; следствие тянулось, экспертизы, допросы, его адвокат подавал жалобы. Он ни разу ни в чём не признался. Он до сих пор всем в посёлке рассказывает, что спасал ребёнка от матери-кукушки и отца-командировочного, и человек тридцать ему верят.
Маша ходила к психологу два раза в неделю, а в школу пошла с опозданием на месяц, в новую, рядом с домом. Она перестала спрашивать про бассейн, зато начала спрашивать другое.
— Пап, а ты маму заставил подписать?
Я мог соврать. Я даже успел придумать, как.
— Заставил, — сказал я.
Она подумала.
— Она поэтому теперь приезжает только в парк?
— Она поэтому приезжает.
Елена приезжала по субботам. Первые разы с ней сидела Галина — так решили в опеке, и Галина, к моему удивлению, согласилась и ни разу не опоздала. Они гуляли по набережной у гребного канала, ели мороженое даже в октябре, потом Маша возвращалась в машину, садилась сзади и минут пять молчала, а после начинала болтать про что угодно, кроме матери.
Один раз она сказала:
— Мама плакала. Я её пожалела и потом на себя разозлилась.
Я хотел ответить что-нибудь взрослое и правильное, но у меня не нашлось. Я включил радио, и мы поехали за пиццей.
В доме на Луговой Елена так и живёт. Она предлагала мне продать его и отдать половину на Машу, я сказал, что не возьму ни рубля из этого дома. Может, из принципа, может, потому что представил, откуда эти деньги. Маша туда не поедет никогда, и мы оба это знаем, хотя вслух никто не говорил.
В ноябре мы переехали — я нашёл квартиру дешевле, в двух остановках от нового места работы, второй этаж, окна во двор. Маша выбрала себе комнату, ту, что поменьше, и в первую же ночь пришла ко мне в три часа и сказала, что ей не нравится дверь.
Я спросил, чем не нравится.
— Она закрывается.
Утром я взял отвёртку и снял её с петель. Полотно оказалось тяжелее, чем выглядело, я стукнул им о косяк и содрал краску. Маша стояла в коридоре в носках и смотрела, как я вытаскиваю нижний штырь.
— А в ванной защёлку тоже можно?
— Тоже можно.
— И у тебя?
— У меня оставим, — сказал я. — Ко мне ты и так заходишь без стука.
Она хмыкнула — впервые за долгое время как-то по-своему, по-старому, — и спросила, приедет ли мама в субботу.
Я сказал, что приедет, и пошёл за отвёрткой ко второй петле.
