Меня зовут Галина, мне 74 года. Моего внука Максима я растила с детства. Его мать умерла при родах, а отец так и не стал для него настоящей опорой. Я вложила в мальчика всю душу и долго верила, что для него я не просто бабушка, а самый близкий человек.
Но с годами Максим стал чужим. Он почти не звонил, редко приезжал, не вспоминал ни о праздниках, ни о моем здоровье. А я все равно каждый год вязала ему носки, шарфы, свитера. Он забирал их, сухо благодарил и уходил.
А потом однажды пришел с просьбой. К тому времени Максим уже жил с Аленой, своей женой.
— Бабушка, мне нужна помощь. Алене нужна операция, денег совсем нет. Ты можешь помочь?
Свободных денег у меня не было. Оставался только семейный дом. И я снова выбрала внука: продала жилье и переехала к Максиму и Алене, надеясь, что наконец стану частью их семьи.
Я старалась им не мешать, готовила, помогала по дому. Но однажды случайно услышала разговор.
— Не дождусь, когда мы от нее избавимся, — сказала Алена. — Она только мешается.
И тут Максим ответил так спокойно, что у меня внутри все оборвалось:
— Потерпи немного. Как только все решим, начнем жить нормально. Слетаем на Гавайи. И больше никакого контроля.
Тогда я поняла правду. Никакой операции не было. Они просто выманили у меня деньги после продажи дома, а потом решили отправить меня в дом престарелых.
Так и случилось. Они отвезли меня туда, пообещали навещать — и почти исчезли.
А потом умер мой двоюродный брат и оставил мне небольшое наследство. И Максим появился сразу.
— Бабушка, мне опять нужна помощь. Алене снова нужна операция. Можно мне деньги сейчас?
Я спокойно ответила:
— Конечно. Приходи через неделю, отдам наличными.
Он ушел довольный.
Через неделю я протянула ему конверт. Внутри было всего три тысячи рублей.
— А где остальные деньги? — спросил он, уже теряя самообладание.
Но тут заметил, что на каждой купюре моей рукой написаны короткие фразы.
Он начал читать их одну за другой — и с каждой строчкой его голос становился все тише....
На первой купюре я написала: «В какой больнице лежала Алёна?» На второй: «Кто её оперировал?» На третьей буквы пришлось сжать, места не хватило: «Какого числа была операция? Ответишь — поговорим про остальные деньги».
Максим держал купюры веером, как карты, и смотрел на них дольше, чем нужно, чтобы прочитать двенадцать слов. За окном комнаты отдыха гудел пылесос, нянечка Люба таскала его по коридору и стучала трубой о плинтусы.
— Бабушка, ты чего? — сказал он наконец. — Это что за допрос?
— Это не допрос. Это три вопроса.
— Ну... частная клиника. На Лесной где-то. Я туда деньги перевёл, а не в отпуск ездил.
— Кто оперировал?
— Я что, врач? — Он дёрнул плечом. — Женщина какая-то. Бабушка, ты серьёзно? Я к тебе приехал, у меня жена, а ты мне тут ребусы.
Я ждала числа. Он число не назвал. Он сложил купюры пополам, потом ещё раз пополам, сунул в карман куртки — не в кошелёк, а прямо в карман, как чек из магазина, — и пошёл к двери. Уже в дверях обернулся.
— Я за тебя каждый месяц плачу. Ты это хоть замечаешь? Здесь, между прочим, не бесплатно.
Дверь он закрыл аккуратно. Максим никогда не хлопал дверями, даже подростком. Он умел уходить так, что потом два дня не понимаешь, поссорились вы или нет.
Через четыре дня меня позвала к себе Вера Павловна, наш директор. У неё в кабинете всегда пахло кофе из автомата и мокрыми тряпками из прачечной за стеной. Она долго перекладывала бумаги, прежде чем сказать.
— Галина Фёдоровна, оплата за следующий месяц не поступила. Ваш внук написал, что дальше вы оплачиваете самостоятельно. Из личных средств.
— Написал?
— В мессенджере. — Она развернула ко мне телефон и тут же убрала. — Я обязана вас предупредить: до двадцатого числа. Иначе придётся оформлять перевод, а с местами сейчас плохо везде.
Я сказала, что поняла, и вышла. В коридоре у окна стояла тележка с чистым бельём, и я зачем-то поправила стопку полотенец, будто это моя работа.
Дальше я села на кровать в нашей седьмой комнате и посчитала. Пенсия у меня приличная, я сорок лет отработала на комбинате, но здесь она закрывала меньше половины. Наследство брата — Пети, двоюродного, с которым мы виделись раз в три года и созванивались на Пасху, — это была не роскошь. Продали его гараж и дачу в Заречье, остальное лежало на его книжке. Если добавлять пенсию, мне хватало года на два. Может, на два с небольшим, если не покупать ничего лишнего.
Нина Сергеевна, моя соседка по комнате, лежала поверх покрывала в кофте и слушала. Ей восемьдесят один, она тридцать лет была главным бухгалтером в тресте и до сих пор считает быстрее меня.
— Подавай в суд, — сказала она. — На содержание. Внуки обязаны.
— Кому обязаны?
— Бабушке. Нетрудоспособной и нуждающейся. Мать у него умерла, отец непонятно где, значит, ты в очереди к нему. Отсудишь половину зарплаты, будешь тут как королева жить.
Она говорила уверенно, и я почти поверила. Три ночи я лежала и представляла, как Максим сидит в зале суда, а какая-нибудь женщина в мантии спрашивает его про больницу на Лесной. К нам раз в месяц приезжает юрист, платно, по записи, — молодой парень с обкусанными ногтями. Он выслушал меня и сказал так:
— Теоретически можно. Практически суд будет смотреть на его доходы, на его иждивенцев и на ваши. У вас есть пенсия и есть наследство. И вас спросят, куда делись деньги от продажи дома.
— Я их отдала.
— Добровольно?
— Добровольно.
— Значит, так и запишут. — Он захлопнул папку. — Идти можно. Только это полгода, ваше личное присутствие и ваши объяснения вслух. Решайте сами.
Я решила, что не пойду. Не из благородства. Мне просто представилось, как я вслух, при чужих людях, объясняю, зачем семидесятидвухлетняя баба продала дом, в котором родилась, и поехала жить к внуку. И как кто-то в зале при этом хмыкнет.
Алёна приехала в среду, в конце февраля, без звонка. Мне сказали, что у ворот меня ждут, и я решила, что Максим. Надела кофту, вышла — а там она, в чужом широком пуховике, и живот уже виден.
Мы сели на скамейку под навесом, где мужики курят. Она сразу достала из кармана мои три тысячи, мятые, с моими каракулями.
— Нашла у него в куртке. Думала, на такси, а там ваш почерк. — Она разложила купюры на коленях. — Отвечаю по порядку. Клиника Полякова на Лесной, четвёртый этаж, палата восемь. Оперировала Гринёва Ирина Викторовна. Позапрошлой весной, четырнадцатого марта. Хотите — покажу выписку, она у меня в сумке лежит, я её везде вожу.
Я смотрела на её колени и на эти бумажки и почему-то думала, что скамейка холодная и ей нельзя долго сидеть.
— Была операция, — сказала я.
— Была. И до неё три года по врачам. И два кредита. Максим не смог вам ответить, потому что он там не был. Он оплатил и уехал на объект. Меня из наркоза встречала моя мама.
— Он мне сказал — денег совсем нет.
— Их и не было. — Она наконец посмотрела на меня прямо. — Галина Фёдоровна, вы всё это время думали, что мы вас обокрали?
Я не ответила. Врать не хотелось, а правду говорить было стыдно, хотя стыдиться, по-моему, должна была не я.
— Я слышала, как вы разговаривали, — сказала я. — Про Гавайи. Про то, что не дождётесь, когда от меня избавитесь.
— Слышали. — Она не покраснела, не отвела глаза. — Я это говорила. И, если честно, я и сейчас так думаю. Мне не нужна была третья взрослая женщина в однокомнатной квартире. Я приходила с работы, а на кухне уже сварен суп, который я не просила, и переставлены мои банки. И я должна была улыбаться, потому что вы продали дом.
— Мне некуда было деваться.
— Вот именно, — сказала она. — Вас никто не звал жить. Максим просил денег. Он у вас всегда просил только деньги, вы разве не заметили? А вы вместо денег привезли себя.
Мне захотелось встать и уйти, но я осталась сидеть, потому что от такой фразы уйти — значит согласиться.
— Я его вырастила, — сказала я. — Я ему носки вязала, пока ты в школу ходила.
— Он их носит. — Она пожала плечами. — Серые, с полоской. У него других нет, он в них на объект ездит.
Про носки я не знала. Я всегда думала, что он их складывает в шкаф и забывает.
Потом она сказала главное, ради чего, наверное, и приехала.
— Второй операции нет. Я на шестом месяце, всё нормально, никаких операций мне не надо. Деньги ему нужны на первый взнос. Мы в съёмной, а в мае родится ребёнок, и хозяйка уже намекает. Он вам соврал, потому что в прошлый раз сработало. Я об этом узнала вчера, из вашего конверта. Мы с ним поругались так, что соседи стучали.
— И ты приехала просить за него?
— Я приехала, чтобы вы не думали, что нас двое воров, — сказала Алёна и стала складывать купюры обратно. — Мириться я не приехала. Я вас не люблю, и вы меня тоже. Остальное решайте как хотите.
Она положила три тысячи на скамейку между нами, встала, поправила пуховик и пошла к воротам. Обернулась один раз:
— Выписку всё-таки посмотрите. Я оставлю у вашей Веры Павловны копию.
Копию она оставила. Я её потом прочитала — три раза, хотя половину слов там не поняла.
Всю ту неделю я не могла найти себе места. Я год с лишним жила с мыслью, что меня обманули дважды: сначала на дом, потом на жизнь. Оказалось, что на дом меня никто не обманывал. Оказалось, что я сама пришла и сама всё положила на стол, а они взяли — и это, если разобраться, две очень разные обиды. От второй мне было хуже. Потому что первую можно предъявить, а вторую предъявить некому.
В пятницу я пошла к Вере Павловне и сказала, что хочу оплатить проживание вперёд. Не помесячно.
— На сколько? — не поняла она.
— На всё, что есть. Сколько получится, столько и посчитайте.
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Галина Фёдоровна, у нас так не делают. Обычно вперёд платят родственники, и то на полгода, чтобы потом не бегать.
— Значит, я буду первая.
Я не стала ей объяснять зачем. А зачем — я знала точно, и это была не гордость. Я знала себя. Если деньги будут просто лежать на книжке, я их отдам. Не в этот раз, так через месяц, не Максиму, так Алёне, не на взнос, так на коляску. Я вязала этому мальчику носки двадцать лет подряд, хотя он ни разу не сказал спасибо так, чтобы я поверила. Я отдам. Мне нужно было сделать так, чтобы отдавать стало нечего.
Получилось почти на два года. Осталось немного, тысяч сорок с чем-то, и я положила их отдельно, на похороны, — не из мрачности, просто в моём возрасте это обычная статья расходов, как зимние сапоги.
А на карманные деньги у меня остались руки.
Началось всё с того, что внучка Нины Сергеевны, Оля, приехала на выходные и увидела у меня на тумбочке связанные варежки. Она их сфотографировала прямо на подоконнике, у берёз, и выставила на сайте объявлений. Первые две недели не было ничего. Потом купили одни варежки за шестьсот рублей, и женщина из города приехала за ними сама, потому что доставку я оформлять не умею. Потом взяли носки. Потом одна покупательница вернула детскую кофту, написала, что шерсть колючая и ребёнок в ней орёт. Оля переживала, а я нет: шерсть и правда была та, что подешевле, я сама виновата.
К апрелю я зарабатывала тысячи три-четыре в месяц. Это смешные деньги, но на пряжу, на крем для рук и на то, чтобы иногда угостить Нину Сергеевну зефиром, хватало. Люба посмеивалась, что у нас в седьмой комнате цех. По вечерам я стала вязать мелкое: пинетки, чепчик, одеяльце квадратами. Кому — я себе не говорила. Просто мелкое вяжется быстрее и в руках держать легче.
Максим приехал в апреле, в субботу, к обеду. Стоял в холле в той же куртке и держал в руке пакет с яблоками — за всё время это был первый пакет, который он привёз.
Мы сели в комнате отдыха. Он положил яблоки на стол и сказал, глядя не на меня, а куда-то в район моего плеча:
— Клиника Полякова на Лесной. Гринёва Ирина Викторовна. Четырнадцатое марта.
Он это выучил. Как в школе выучивал стихотворение — с одной интонацией от первого слова до последнего, чтобы не сбиться.
— Тебе Алёна сказала.
— Сказала. — Он наконец посмотрел на меня. — А ты чего хотела? Чтобы я это помнил? Я тогда на трёх объектах был. Я деньги искал, а не даты запоминал.
— Я хотела, чтобы ты один раз мне не соврал.
— Про операцию я не соврал.
— Про эту — соврал.
Он потёр лицо ладонями. У него уже появились морщины у рта, я раньше не замечала.
— Ладно, — сказал он. — Соврал. Нам нужен первый взнос. Нам с ребёнком в съёмной нельзя, там плесень в ванной и хозяйка сказала до августа. Я просил бы прямо, но ты бы начала спрашивать, а потом опять собралась бы к нам жить.
— Я к вам не собираюсь.
— Сейчас — нет. — Он сказал это спокойно, без злости, и от этого спокойствия было хуже всего. — Бабушка, я тебе прямо скажу, один раз. Когда ты продала дом и приехала, я понял, что должен выбрать. Она уходила. У неё чемодан в коридоре стоял, реально стоял, две недели. Я выбрал её. И я бы снова так выбрал.
— Ты меня в дом отвёз и сказал, что будешь ездить.
— Я ездил. Не так часто, как ты хотела.
— Ты был два раза за год.
— Значит, два раза, — сказал он. — И платил. Ты вот про платил не вспоминаешь никогда.
Я подумала, что сейчас надо сказать что-то такое, после чего он поймёт. Я много раз, лёжа ночью, придумывала эти слова. И когда дошло до дела, ничего у меня не нашлось, кроме самого мелкого.
— Твой отец тоже всегда выбирал, — сказала я. — И всегда не нас.
Вот это было лишнее. Я это поняла ещё до того, как договорила. У него дёрнулась щека.
— Так деньги дашь или нет?
— Их нет, Максим.
— В смысле нет?
— Я заплатила вперёд. За проживание. Почти всё ушло.
Он смотрел на меня секунд десять и считал. Я видела, как он считает: сколько тут стоит месяц, сколько месяцев, сколько, значит, было у меня в руках, когда я протянула ему конверт с тремя тысячами.
— То есть ты всё на себя, — сказал он.
— Да.
— И тебе нормально?
— Не очень, — честно ответила я. — Но по-другому я бы не смогла. Я бы отдала. А потом сидела бы тут и ждала двадцатого числа.
Он встал, застегнул куртку, взял со стола свои яблоки — и тут же поставил обратно, будто вспомнил, что привёз их не себе.
— Ну и живи, — сказал он.
— Позвони, когда родится, — сказала я ему в спину.
— Ладно, — ответил он, не оборачиваясь.
Позвонил он не в мае, а в первых числах июня, и не сразу — мальчик родился в конце мая. Егор. Три триста. Голос у Максима был чужой, сорванный, на заднем плане кто-то гремел посудой.
— Всё нормально, — сказал он. — Нормально всё. Ну, я побежал.
Ещё через две недели он приехал один, без Алёны и без ребёнка, показал фотографии в телефоне — семнадцать штук подряд, почти одинаковых, и на каждой я искала знакомое лицо и не находила: младенцы похожи только сами на себя. Потом он сказал, что до октября им не хватает пятидесяти тысяч, и что он не просит подарить, что вернёт.
— У меня нет пятидесяти, — сказала я.
Я сходила в комнату и принесла два пакета. В одном были пинетки, чепчик, две распашонки и одеяло квадратами — я его к тому времени домучила, оно вышло кривоватое по краю. Во втором — четыре тысячи двести рублей, мелкими купюрами, как мне их привозили покупательницы.
— Здесь деньги за вязание, — сказала я. — Это я заработала, а не Петины. Возьми на памперсы.
Он посмотрел на пакет с деньгами, и я успела подумать, что сейчас он откажется, и мне даже стало легче от этой мысли. Он не отказался. Взял, сунул во внутренний карман, кивнул.
— Спасибо, — сказал он. И потом, уже у двери: — Одеяло Алёна оценит. Она вязать не умеет, злится.
— Максим.
Он остановился.
— Я хочу его увидеть. Сама я не доеду, у меня колено. Приезжайте, заберите меня на день. Или просто привезите его сюда, тут вон беседка есть.
Он помолчал. Не отказал, но и глаз не поднял.
— Как-нибудь в выходные, — сказал он. — Сейчас у нас там ад, она не спит вообще.
В субботу они не приехали и не позвонили. В воскресенье тоже.
А в следующую субботу я всё равно с утра надела кофту получше и села в холле у окна — оттуда видно ворота. Нина Сергеевна вышла со своим кроссвордом, посмотрела на меня и ничего не сказала, только придвинула свой стул поближе.
