Родителей Мария лишилась на шоссе между Екатеринбургом и Тюменью, в девятилетнем возрасте. Грузовик врезался в их автомобиль на огромной скорости. Отец не успел среагировать, а мать, находившаяся рядом с ним, приняла основной удар. С этого момента её существование разделилось на две неравные части. В первой остались тёплые воспоминания: руки матери, пахнущие ванилью, и отец, который по воскресеньям смеялся и подкидывал её к потолку. Вторую часть заполнил детский дом в Каменске-Уральском — холодные коридоры, строй одинаковых кроватей и воспитатели, которые менялись так часто, что даже не пытались запомнить имена детей.
Окончив колледж по специальности «экономика», она получила диплом не из-за интереса к профессии, а потому что это обучение было бесплатным и давало место в общежитии. Однако без протекции и денег найти работу по профессии оказалось невозможно. В анкете всегда была строка о сиротстве, после которой работодатели вежливо прощались, не перезванивая. В итоге Мария переехала в Екатеринбург и устроилась продавцом-консультантом в магазин одежды. Работа была нетяжёлой, платили немного, но здесь она могла любоваться красивыми вещами и надеяться, что когда-нибудь жизнь повернётся к ней лицом.
Артём Белов появился в бутике чуть более двух лет назад. Он пришёл выбрать подарок матери, долго выбирая между шарфами. Высокий, уверенный в себе мужчина, в манерах которого читалась привычка к достатку. Мария помогла ему, не пытаясь навязать дорогой товар, хотя премия была бы ей кстати. Он взглянул на неё с любопытством, задержав взгляд. «Вы всегда так спокойно общаетесь?» — спросил он. — Обычно или льстят, или смотрят свысока. Вы — ни то, ни другое».
Позже он вернулся под предлогом, что искал несуществующий шарф, затем — просто поговорить. Через месяц пригласил её в ресторан, название которого Мария не знала, хотя он был в пяти минутах от её работы. Сидя за столом, она разглядывала меню без цен и не могла поверить в реальность происходящего. «У тебя совсем никого нет?» — спросил он, накрыв её ладонь своей. — Никого из близких? Это можно исправить».
Они поженились через полгода. Свадьба была тихой, почти без гостей, в загсе на окраине. Артём объяснил это нежеланием матери устраивать шоу. Мария не спорила, хотя в тайне мечтала о белом платье. Главным было другое — у неё наконец появилась семья и дом.
Пусть свекровь, Валентина Сергеевна, смотрела на неё с нескрываемым пренебрежением…
Пренебрежение это ни разу не превратилось в скандал. Валентина Сергеевна не кричала и не выясняла отношений. Она приезжала по субботам, ровно ставила ботинки носками к стене, обходила квартиру и говорила только с сыном, будто Марии в комнате не было. «Артём, шторы такой длины стирают отдельно». «Артём, у тебя рубашки с той недели висят неглаженые». Мария сначала отвечала, потом перестала — не из смирения, а потому что ответы уходили, как монеты в щель.
Свекровь в девяностые ушла с завода, где была начальником планового отдела, и открыла своё дело: сперва торговала стройматериалами, потом собрала бригаду, потом контору по монтажу вентиляции. Артём вырос внутри этого дела. Директором числился он, но доля и подпись оставались материнскими, и оба считали это нормальным. Отец ушёл из семьи, когда Артёму было двенадцать, и Валентина Сергеевна никогда не давала сыну забыть, кто вытащил их обоих.
Весной Артём сказал, что Марии незачем стоять по двенадцать часов на ногах за такие деньги. Сказал мягко, как о решённом. Лена, с которой они три года делили смены и обед из контейнеров в подсобке, отговаривала до последнего: «Оставь хоть четверть ставки. Марусь, ну хоть выходные бери». Мария уволилась. Ей было двадцать шесть, и впервые в жизни у неё появилось право никуда не идти утром. Первые недели она наслаждалась этим, как чем-то незаконным. К осени начала мыть окна дважды в месяц, чтобы у дня была форма.
В ноябре Валентину Сергеевну увезли на скорой. Оказалось, что почки у неё сдавали не первый год, что она знала об этом, ходила к платному нефрологу, пила таблетки и никому не говорила, потому что «не хватало ещё Артёма этим грузить». Ей поставили катетер, потом сделали фистулу. Гемодиализ, три раза в неделю, четыре часа под аппаратом. Артём возил её сам — в шесть утра, потому что смена ранняя и очередь меньше. Он приезжал домой к десяти, спал час прямо в куртке на диване, потом ехал на объекты. За месяц он похудел, стал резким, дважды сорвался на Марию из-за ерунды и оба раза извинился.
Разговор случился в кухне, ночью, когда он сидел с телефоном и листал форумы, где люди с одинаковыми историями советовали друг другу одно и то же.
— У тебя вторая положительная, — сказал он, не поднимая головы. — Я в твоей карте видел, когда мы страховку оформляли. У мамы тоже вторая.
Мария поставила чайник и не сразу поняла, к чему это. Он повторил, уже глядя на неё:
— Люди отдают. Живут потом нормально, с одной. Работают, рожают. Я всё прочитал.
— Артём.
— Я не могу смотреть, как она три раза в неделю к этой машине ездит. Ты не видела, какая она оттуда выходит. — Он помолчал, и дальше пошло то, что она потом вспоминала чаще всего. — У тебя ведь никого нет. Совсем. Мы тебя взяли. Я тебя взял, мама смирилась. Докажи, что ты своя.
Он не кричал. Он сказал это ровным, деловым голосом человека, который считает, что предъявляет справедливый счёт.
Мария думала три дня. Она честно понимала, что боится — боится операции, боится больничного запаха, который помнила с детдомовского аппендицита, боится проснуться без чего-то своего. Но сильнее было другое, и в этом она себе призналась только под утро третьего дня: за два года брака никто ни разу не сказал ей «ты своя». А тут появился способ. Плата казалась высокой, но понятной, а главное — единственной. Она согласилась.
Артём тогда обнял её так, как не обнимал с первого года. И три недели после этого в доме было почти хорошо. Свекровь впервые назвала её Машей.
В областном центре трансплантации их принимал врач лет пятидесяти, с бумагами в две стопки. Он выслушал, посмотрел в анализы, которые Мария уже успела сдать по своей инициативе, и сказал буднично, как говорят десять раз в неделю:
— Вы ей кто?
— Невестка.
— Значит, никак. — Он снял очки. — У нас изъятие у живого донора допустимо только при генетическом родстве. Дети, родители, братья, сёстры, племянники — то, что можно подтвердить. Жена сыну — не родственник. Ни за деньги, ни по доброте, ни по большой любви. Это закон, а не наше настроение.
Мария зачем-то спросила, точно ли, и он ответил, что точно, и добавил, что маме надо становиться в лист ожидания и продолжать диализ, потому что люди живут на нём годами и дожидаются.
Дома Артём ей не поверил.
— Ты хоть слышишь, как это звучит? — Он мерил кухню шагами. — Три недели готовилась, а сегодня вдруг закон. Скажи прямо, что струсила, я пойму. Не надо мне про юриспруденцию.
— Я тебе передаю слово в слово.
— Мне вчера человек объяснял, что вопрос решается. Везде решается. Ты просто нашла, за что спрятаться.
Валентина Сергеевна сидела в кресле, накрыв ноги пледом, серая после диализа. Она слушала долго, а потом сказала — не Марии, ему:
— Артём, прекрати. Я от неё ничего не возьму.
— Мама.
— Не возьму. — Она поправила плед. — Я потом с этим как жить должна? Она мне будет каждое утро в лицо смотреть, и я в её лице буду видеть свою почку. Мне шестьдесят три, я слишком старая, чтобы быть кому-то обязанной. Особенно ей.
Это было сказано без злобы и оттого хуже всяких оскорблений. Мария вышла в комнату и минут двадцать сидела на кровати, разбирая, что именно её задело: то, что от неё отказались, или то, что ей стало легче.
Но Артёма мать не остановила. Через неделю он привёз в дом человека по имени Руслан — не врача, «медицинского юриста», в хорошей рубашке, с папкой. Руслан говорил уверенно и почти правду: в Турции живой донор возможен и от неродственника, но через этическую комиссию, и супругам такое одобряют — при стаже брака не меньше двух лет. У Марии с Артёмом стажа было полтора. Оставалось подождать полгода, а пока пройти полное обследование здесь, чтобы приехать туда с готовым пакетом. Обследование в частной клинике, с проживанием, двое суток, оплата вперёд.
Мария сидела рядом и молчала. Она понимала, что в этом много воздуха. Она видела, как Руслан ни разу не сказал «гарантирую». Но за столом впервые за долгое время был человек, который обещал Артёму выход, и Артём при нём распрямлялся. И она поехала в клинику, зная, что едет в чужую надежду за чужие деньги.
Палата была на двоих, вторая койка пустая. За окном строили паркинг. Первый день ушёл на кровь, УЗИ, суточный сбор, кардиолога. Вечером зашла нефролог клиники, немолодая, в мятом халате, посмотрела назначения и спросила, кто реципиент. Мария объяснила.
— Понятно, — сказала врач. — Обследование мы вам сделаем добросовестно. Просто имейте в виду: дальше обследования тут ничего не будет. У нас нет трансплантации. Мы делаем анализы, за них платят.
— Я знаю.
— Ну если знаете. — Она задержалась в дверях. — Вы взрослый человек, деньги не ваши. Но почка ваша.
Ночью Мария не спала. Утром, до обхода, она спустилась к администратору и сказала, что дальше обследование проходить не будет, компьютерную томографию с контрастом отменяет и сегодня уезжает. Администратор долго искала, кому это оформить, и предупредила, что деньги за уже сделанное не возвращаются. Мария поднялась в палату, переоделась в своё и стала складывать зарядку и книжку в сумку.
Артём пришёл в половине двенадцатого. Не один.
Первой в дверь въехало кресло — санитар вкатил Валентину Сергеевну, в пальто, с сумкой на коленях. За креслом шла женщина лет сорока в алом платье, с укладкой, в туфлях, слишком нарядных для больничного коридора. Она явно собиралась куда-то, где важно хорошо выглядеть, и попала сюда.
— Это Инна, — сказал Артём. — Двоюродная сестра. Мамина племянница.
Инна поздоровалась и посмотрела на пустую вторую койку, а не на Марию.
— Родство подтверждается, — продолжил он тем же деловым голосом, каким когда-то сказал «докажи». — Всё законно, ждать полгода не надо. Мы вчера были в центре, нас берут на обследование.
Он положил на одеяло синюю папку. Внутри лежало заявление о расторжении брака, уже с его подписью, и распечатка с реквизитами загса.
— Подпиши сегодня, чтобы без судов. Детей нет, делить нечего, квартира куплена до брака.
Мария смотрела на папку и не могла заставить себя взять её в руки. В голове было пусто и очень тихо, только за окном визжала болгарка.
— Ты за этим сюда приехал? — спросила она наконец. — В палату?
— Я приехал, потому что ты здесь.
— Артём, — сказала Валентина Сергеевна. — Не тут.
— Мама, я две недели не сплю.
Инна переступила с ноги на ногу и сказала, что подождёт в коридоре. И тогда Мария произнесла то, за что ей потом было стыдно дольше всего:
— Вы платье-то поберегите. Оно после наркоза мяться будет.
Инна остановилась в дверях, посмотрела на неё уже прямо — и не ответила. Ушла.
— Красиво, — сказал Артём.
— Я утром отказалась от обследования, — сказала Мария. — До того, как ты приехал. Спроси внизу. Мне вчера объяснили, что тут ничего не будет, и я сама всё прекратила.
Он моргнул. Впервые за весь разговор в его лице что-то сдвинулось, но он тут же собрался.
— Тем более, — сказал он. — Значит, обоим проще.
Подписывать она не стала. Ни в тот день, ни через неделю. Не из расчёта — просто рука не поднималась, и внутри стояло тупое упрямство, единственное, что у неё в тот момент было.
Вещи она забрала в субботу, пока Артём возил мать на диализ. Влезло в две сумки и рюкзак. Лена встретила её на автобусной остановке, ничего не спросила и повела к себе, в двушку у железной дороги, которую снимала с сестрой. Мария спала на кухне, на раскладушке, и первые ночи просыпалась от товарных составов.
Через десять дней Артём позвонил и предложил встретиться. В машине у подъезда он протянул конверт и сказал, что тут двести тысяч, что это по-человечески и что он не хочет тянуть через суд.
— Мне от тебя ничего не надо, — сказала Мария.
Она сказала это ровно и с удовольствием, и три дня потом чувствовала себя правой. А потом кончились деньги.
Жанна, директор бутика, приняла её без радости: место она заняла ещё летом, сезон, обучать заново некому. Предложила подмену на выходные и инвентаризации по ночам в складском корпусе на Сортировке. Мария согласилась и на это, и ещё на промоакции в гипермаркете — стоять с подносом и предлагать людям сыр на шпажках. Она возвращалась в час ночи, отдавала Лене за еду и коммуналку, оставшееся считала на кухне в столбик и понимала, что комнату отдельно снять не сможет ещё долго.
Артём подал в суд. Пришла повестка, заседание назначили на конец февраля.
А в середине месяца ей позвонила Валентина Сергеевна и попросила приехать.
Мария приехала — из любопытства и из злости, которую сама не могла толком объяснить. Свекровь открыла сама, опираясь на трость, и в квартире пахло лекарствами и жареным луком. Сиделка гремела чем-то в кухне.
— Садись, — сказала Валентина Сергеевна. — Ты похудела. Это тебе идёт, не подумай, что жалею.
Она села напротив, положила руки на стол — руки после фистулы, в синяках.
— Инны не будет, — сказала она. — Прошла половину обследования, а потом стала торговаться. Сначала мы договорились на одну сумму, потом она сказала, что подумала, что у неё двое и ипотека. Артём согласился. А через день она перестала брать трубку. Муж узнал, сколько именно, и решил, что мало. Или испугался. Мне уже не докладывают.
Мария молчала.
— Я в списке, — продолжила свекровь. — Врач сказал: ждите, диализ держит. Живут же люди. — Она усмехнулась сухо. — Мне и раньше говорили ждать, я никогда не умела.
Она достала из ящика тот же конверт.
— Артём тебе привозил, ты не взяла. Из гордости, я так поняла. Гордость — вещь дорогая, ты её на что-то потратила?
— На автобус, — сказала Мария.
— Вот и я о том. — Валентина Сергеевна пододвинула конверт. — Возьми и подпиши в загсе, чтобы не таскаться в суд. Мне не нужен ваш суд, у меня по вторникам и четвергам аппарат, а по средам сын должен работать, а не сидеть в коридоре.
— Вам-то какая разница, как я живу.
— Никакой. — Свекровь смотрела прямо. — Я тебя не полюблю, поздно. Но ты в этом доме единственная сказала вслух то, что нам сказал врач, и вас двоих я тогда не послушала обоих по-разному: тебе не поверила, а его пожалела. Считай, что это не подарок. Считай, что я закрываю свой счёт, потому что не люблю висеть.
Мария взяла конверт. Ей было противно и одновременно легче, чем все два месяца до этого, и она не стала разбираться, чего больше.
— Он придумал это сам, — сказала Валентина Сергеевна уже в прихожей. — Я тебя не просила. Я вообще была против.
— Я знаю, — сказала Мария. — Я слышала.
В загсе они с Артёмом встретились у окна номер четыре. Он побрился, но выглядел хуже, чем в клинике. Пока девушка проверяла паспорта, он сказал, глядя в сторону:
— Ты в клинике не соврала. Я потом спускался, спрашивал. Ты правда сама отказалась.
— Правда.
— Мне тогда показалось, что ты меня опередила. — Он потёр лоб. — Я думал, если ты согласишься, я перестану бояться. Согласилась — и не перестал.
Мария взяла свой экземпляр и убрала в сумку. Ей хотелось сказать много и всё сразу — про «докажи», про субботние плинтусы, про то, как она мыла окна дважды в месяц. Ничего из этого сейчас не годилось.
— Возите её тише, — сказала она. — Она после диализа плохо переносит, когда резко трогаешься.
На улице шёл мокрый снег. До ночной инвентаризации оставалось четыре часа, и Мария поехала не домой, а на Малышева, в учебный центр, где за витриной висело объявление о наборе на курсы бухгалтеров с программой в «1С». Она отсидела вводное занятие в куртке, потому что гардероб уже закрыли, и внесла оплату за первый модуль из того самого конверта. Диплом экономиста лежал у Лены в тумбочке, между документами и старыми фотографиями, и его надо было ещё найти и отсканировать.
Комнату она сняла в марте, у станции, с окном во двор и соседкой-медсестрой, которая работала сутками и появлялась редко. Лена помогала таскать сумки и по дороге ворчала, что можно было и не съезжать, что раскладушка казённая, не жалко.
— У тебя сестра на кухне курит, — сказала Мария. — И поезда.
— К поездам привыкают.
— Я привыкла. Просто хочу свои.
Они затащили последнюю сумку, и Лена ушла на смену, а Мария села на пол у батареи, разложила перед собой распечатки с курсов и стала искать, где в задании ошибка в проводках. Через полчаса нашла — не там, где искала.
