Мы ехали в мою квартиру. Тот вторник с самого утра не предвещал никаких потрясений. Обычный, немного суетливый день, похожий на сотни других дней работающей женщины, которая привыкла рассчитывать только на себя. Будильник прозвенел в половине седьмого. Я, как обычно, нехотя вылезла из-под теплого одеяла, поежилась от утренней прохлады и побрела на кухню варить овсянку для восьмилетнего сына. Артем, как всегда, долго не мог найти второй кроссовок, потом мы судорожно собирали рюкзак, потому что он забыл положить альбом для рисования, и в итоге вылетели из квартиры на десять минут позже графика.
Проводив сына до школьных ворот и помахав ему вслед, я побежала к метро. По дороге набрала маму. Мы всегда созваниваемся по утрам, это наш маленький ритуал, который дает мне чувство спокойствия на весь день. Мама была на даче и с воодушевлением рассказывала о своих садовых победах.
— Леночка, ты представляешь, я сегодня калину посадила, — радостно вещал в трубке родной голос. — Ту самую, помнишь, с крупными рубиновыми ягодами, как у бабушки в деревне росла? Я так долго искала этот сорт! Посадила прямо у забора, чтобы весной она цвела белым кружевом, а осенью радовала нас красными гроздьями. Приедете в выходные, сама посмотришь.
Я слушала ее и улыбалась, представляя запах влажной земли и этот тонкий, едва уловимый аромат калины. Разговор с мамой зарядил меня теплом, и рабочий день в офисе пролетел почти незаметно. Отчеты, звонки, согласования, обед на бегу с коллегами в соседнем кафе — рутина, которая давала мне уверенность в завтрашнем дне. Пять лет назад я вложила все свои сбережения, взяла приличную ипотеку и купила двухкомнатную квартиру в хорошем районе. Сама делала там ремонт, выбирала каждые обои, каждый плинтус. Эта квартира была моей крепостью, моим местом силы, где мы с Темой были абсолютно счастливы.
Вечером, после работы, я зашла в супермаркет. Набрала тяжелых пакетов: фрукты, молоко, творог на завтрак, немного курицы на ужин. Ноги гудели в туфлях, спина ныла, но настроение было отличным. Хотелось поскорее принять горячий душ, налить чашку чая с мятой и просто посидеть в тишине на своем любимом мягком диване. Я подошла к своему подъезду, тяжело вздохнула, перехватывая пакеты поудобнее, и набрала код на домофоне. В холле пахло свежей уборкой. Я подошла к лифту и нажала кнопку вызова. Створки уже начали плавно закрываться, когда я услышала цоканье каблуков и звонкий женский голос: — Подождите, пожалуйста! Придержите двери! Я рефлекторно выставила ногу, створки разъехались, и в кабину впорхнула молодая женщина. Она была очень приятной наружности: аккуратный макияж, светлое пальто, красиво уложенные густые русые волосы, спадающие на плечи мягкими волнами. В руках она бережно держала перевязанную лентой коробку из дорогой кондитерской — явно с тортом. От нее пахло каким-то сладким, цветочным парфюмом и ожиданием праздника. Она лучезарно улыбнулась мне в знак благодарности, поправила локон русых волос и потянулась к панели с кнопками. И тут началось самое интересное.
Она уверенно нажала на кнопку с цифрой «7». Мой этаж. В нашем доме на седьмом этаже всего четыре квартиры. В одной живет тихая пенсионерка Мария Ивановна, которая почти не выходит из дома. Во второй — семья с тремя погодками, которых я знаю прекрасно, мы часто сталкиваемся по утрам. Третья квартира пустует уже полгода, хозяева уехали за границу и пока не сдают ее. Ну а четвертая, сорок вторая — моя.
Я с легким любопытством посмотрела на незнакомку. Может, к Марии Ивановне приехала племянница? Или новые арендаторы в пустующую квартиру? Женщина перехватила мой взгляд. Видимо, ей очень хотелось с кем-то поделиться своим приподнятым настроением, потому что она вдруг посмотрела на меня и, кивнув на мои тяжелые пакеты, участливо спросила:
— Вы к кому-то в гости с такими сумками? Или живете здесь?
— Живу, — улыбнулась я. — А вы, наверное, к Марии Ивановне?
— Нет-нет, — она рассмеялась и чуть приподняла коробку, будто показывала мне свой пропуск. — Я в сорок вторую. Я жена хозяина этой квартиры. Мы скоро сюда переезжаем, вот, решила заранее познакомиться с его бывшей. Чтобы по-человечески всё было, без войны. Там мальчик у них, я ему «Медовик» взяла. Денис говорит, она нормальная, просто ей тяжело съезжать, понятно же, столько лет прожила…
Лифт полз медленно. Ручка пакета с молоком и курицей врезалась мне в ладонь, но я почему-то не догадывалась поставить его на пол. Смотрела на её светлое пальто, на ленточку на коробке и зачем-то считала этажи на табло: четыре, пять, шесть.
— Денис — это Денис Карпов? — спросила я.
— Ну да, — она немного удивилась. — Вы знакомы?
Двери открылись на седьмом. Я вышла первой, поставила пакеты у своей двери, достала ключи и только тогда повернулась к ней.
— Я Лена. Бывшая жена. Сорок вторая — моя квартира. Я её купила, я в ней живу, и я никуда не съезжаю.
Она так и стояла в кабине, пока двери не начали закрываться, и в последний момент выскочила на площадку, прижимая торт к груди. Улыбка у неё ещё держалась, только глаза бегали то по мне, то по номеру на двери, будто она надеялась, что перепутала этаж.
— Подождите. Он сказал, вы договорились. К первому ноября. Он сказал, вы сами предложили, чтобы с ребёнком не дёргать посреди четверти…
— Мы с Денисом не разговаривали про квартиру четыре года.
Она достала телефон, набрала номер, долго слушала гудки. Потом набрала ещё раз. Я стояла у двери с ключами в руке и не открывала, потому что не хотела, чтобы она заглянула в мою прихожую, увидела Темины кроссовки, мою куртку на вешалке, всё это. Из квартиры с погодками было слышно, как кто-то плачет и кто-то кричит «это моё».
— Не отвечает, — сказала она. — Я Катя. Простите. Я правда не… Я думала, вы в курсе.
— Теперь в курсе.
Она постояла ещё немного, потом шагнула ко мне и протянула коробку.
— Возьмите хотя бы торт. Для мальчика же.
— У мальчика есть мама, она ему купит, — ответила я, и получилось грубее, чем мне хотелось.
Катя кивнула, нажала кнопку лифта и уехала вместе со своим «Медовиком». Я зашла домой, разложила продукты по полкам холодильника, поставила вариться курицу и только потом села на тот самый любимый диван, в пальто. По вторникам Тему с продлёнки забирала Оксана, соседка, заодно со своими тремя, и приводила его к половине восьмого. У меня было ещё сорок минут. Я провела их, пролистывая в телефоне фотографии пятилетней давности: голые бетонные стены, мешки со шпаклёвкой, трёхлетний Тема в строительной каске, которую нам подарил прораб. На одной фотографии был Денис. Он держал рулон обоев и смеялся.
Он позвонил в одиннадцатом часу, когда Тема уже спал.
— Лен, ну зачем ты так с ней? Она вся в слезах приехала. Она беременная, между прочим.
— Зачем я так? Денис, твоя жена ехала ко мне знакомиться, потому что я к первому ноября освобождаю квартиру. Это ты ей сказал.
— Я не так сказал. Я сказал, что нам надо будет решать вопрос. Она сама себе додумала, она у меня такая, ей хочется, чтобы всё было красиво.
— Какой вопрос, Денис?
Он помолчал. Я слышала, как у него на заднем плане работает телевизор, потом хлопнула дверь, стало тише — видимо, вышел на балкон или в подъезд.
— Квартира куплена в браке, — сказал он наконец. — Половина моя. Я четыре года молчал, потому что Темка, потому что вы там живёте, я не зверь. Но у меня будет ребёнок. Мы снимаем однушку в Реутове за сорок пять тысяч, там плесень в ванной, Катя уже кашляет. Я не могу больше.
— Ты молчал, потому что мы договорились. Квартира мне и Теме, а ты платишь алименты с белой зарплаты. Семь тысяч двести рублей, Денис. Четыре года.
— Это было устно.
— Это было на этой кухне.
— Лен, я не хочу ругаться. Давай нормально. Либо продаём и делим, либо ты выкупаешь мою половину. Я посмотрел, такие сейчас по тринадцать миллионов уходят.
Я засмеялась. Не потому, что было смешно, а потому, что шесть с половиной миллионов прозвучали так, будто он попросил у меня самолёт.
— Подавай в суд, — сказала я.
— Ты серьёзно?
— Подавай. Я ипотеку одна плачу с тех пор, как ты собрал свои две сумки. Пусть суд посмотрит, чья тут половина.
— Хорошо, — ответил он неожиданно спокойно. — Как скажешь.
Я положила трубку и минут десять стояла у раковины, мыла одну и ту же кастрюлю. Потом открыла приложение банка. Остаток долга — четыре миллиона девятьсот тысяч. Платёж — пятьдесят восемь тысяч двести, пятнадцатого числа. До конца ипотеки четырнадцать лет. Я закрыла приложение и легла, не сняв линзы.
Через девять дней мне пришло уведомление на Госуслуги. Исковое заявление о разделе совместно нажитого имущества, истец Карпов Денис Олегович. Он просил признать за ним право на половину квартиры. Я прочитала это в обеденный перерыв, сидя в том самом кафе с коллегами, и Света из бухгалтерии, увидев моё лицо, забрала у меня телефон, прочитала сама и тут же скинула мне контакт.
— Инна Сергеевна. Она мне с разводом помогала. Дорогая, но толковая. Звони сегодня.
Инна Сергеевна оказалась маленькой женщиной лет шестидесяти в огромных очках, с кабинетом на втором этаже бизнес-центра, где в коридоре пахло растворимым кофе и чужими духами. Она выслушала меня, ни разу не перебив, потом попросила документы: договор купли-продажи, кредитный договор, свидетельство о браке и о разводе, выписки. Я принесла всё, что смогла найти, в пластиковой папке с Темиными наклейками — другой дома не нашлось.
— Давайте сразу без иллюзий, — сказала она, листая. — Квартира куплена в браке. Неважно, на кого оформлена и кто больше работал. По закону это общее имущество. Срок давности у него не истёк: три года считаются не с развода, а с того момента, как он узнал, что его право нарушено. Вы его выгоняли? Не пускали? Нет. Значит, считается, что он ничего не знал.
— То есть половина его?
— Не торопитесь. Сколько стоила квартира?
— Девять миллионов. Первый взнос — два семьсот. Остальное ипотека.
— Откуда взнос?
И тут я впервые за эти дни вспомнила о том, о чём должна была вспомнить сразу. Полтора миллиона из этих двух семисот дала мама. За полгода до покупки умерла бабушка, и мама продала её дом в деревне — тот самый, где у забора росла калина, про которую она мне рассказывала в тот вторник утром. Мама привезла мне деньги наличными в конверте из-под поздравительной открытки и сказала: «Это Теме на комнату». Остальные миллион двести мы с Денисом копили вместе три года.
— Наличными, — поморщилась Инна Сергеевна. — Плохо. Вы их вносили на счёт?
— Да, через несколько дней. Сразу всю сумму.
— Договор продажи дома у мамы сохранился?
— Не знаю. Наверное. Она ничего не выбрасывает.
— Ищите. Если по датам сойдётся — продажа, взнос на ваш счёт, покупка, — суд может признать эти деньги подарком вам лично. Может и не признать. Это не железно, Елена, но это уже кое-что.
Потом она долго считала на калькуляторе, записывая цифры столбиком на обороте моего кредитного договора.
— В браке вы вложили общих денег — миллион двести из накоплений плюс одиннадцать платежей по ипотеке, это ещё примерно шестьсот сорок. Округлим, почти два миллиона из девяти. Двадцать два процента. Его половина — одиннадцать. Если мамины деньги отобьём, то речь идёт об одиннадцати процентах, а не о пятидесяти. Это миллион четыреста с небольшим по нынешним ценам.
Я выдохнула. Миллион четыреста — это тоже было много, но уже не самолёт.
— И ещё одно, — сказала она и сняла очки. — Долг по ипотеке на момент развода был общий. Вы его гасили одна. Можно подать встречный иск и взыскать с него половину того, что вы заплатили после развода. Только за последние три года, дальше срок прошёл. Это примерно миллион.
— Он не заплатит миллион. У него столько нет.
— Я вам не говорю, что он заплатит. Я говорю, что у вас будет что положить на другую чашу весов.
Вечером я позвонила маме. Она была ещё на даче, собиралась в город в воскресенье. Долго не могла понять, о чём я, переспрашивала, потом замолчала, и я слышала, как у неё на веранде тикают старые часы с кукушкой, которые давно не кукуют.
— Он что, на Темину квартиру подал? — спросила она наконец.
— На свою половину, мам.
— Какая его половина? Я ж тебе от бабушкиного дома…
— Мам, договор продажи бабушкиного дома у тебя есть?
— На антресолях, в синей папке, — сказала она сразу, не задумываясь. — Там и свидетельство о наследстве, и договор, и расписка от покупателя. Я в воскресенье привезу. Лена, может, мне дачу продать? Я серьёзно. Отдашь ему, и пусть подавится.
— Мам, сажай свою калину и не выдумывай.
В субботу Денис приехал за Темой, как приезжал раз в две недели. Утром я минут двадцать ходила по квартире с телефоном, собираясь написать ему, что Тема заболел или что у нас планы. Написала, стёрла. Написала ещё раз. Тема в это время сидел в пижаме на полу в коридоре и уже зашнуровывал кроссовки, хотя до десяти оставался целый час. Я положила телефон на тумбочку экраном вниз.
Денис в квартиру не поднялся, позвонил снизу. Я спустилась с сыном, и мы молча постояли у подъезда, пока Тема забирался на заднее сиденье. Денис выглядел похудевшим, в куртке, которую я не помнила.
— Ты получила? — спросил он.
— Получила.
— Лен, я правда не хотел так. Я думал, ты согласишься поговорить.
— Я не знала, что есть о чём говорить, пока твоя жена не приехала ко мне с тортом.
Он кивнул, сел за руль и уехал. Тема махал мне в заднее стекло.
Вечером сын вернулся довольный, с новым лего и с пятном от шоколада на рукаве.
— Мам, а тётя Катя испекла печенье в виде динозавров, — рассказывал он, пока я стягивала с него свитер. — А папа сказал, что у меня скоро будет сестрёнка. И что мы потом будем жить все вместе в нашей квартире. Это правда?
Я держала в руках его свитер и думала, что надо сначала замочить пятно, а то не отстирается.
— Нет, солнышко. Мы будем жить с тобой вдвоём, как живём. А к папе и к сестрёнке ты будешь ездить в гости.
— А почему папа тогда сказал?
— Папа, наверное, пошутил неудачно.
Тема подумал и кивнул. Ему явно больше хотелось показать мне лего. А я потом ещё долго стояла в ванной над тазиком с его свитером, хотя пятно отошло почти сразу.
Катя пришла сама через три недели. Я вышла из подъезда утром, провожать Тему в школу, а она стояла у скамейки в том же светлом пальто, которое теперь заметно топорщилось на животе. Я попросила Тему подождать у ворот школы — она была через дорогу, и я видела его синий рюкзак, — и вернулась.
— Я ненадолго, — сказала Катя. — Денис не знает, что я здесь. Я просто… Можно я скажу, а вы потом решите, дура я или нет?
— Говорите.
— Он мне сказал в самом начале, что квартира его. Что он её до брака купил, а вы там живёте, потому что он вас пожалел с ребёнком. Я, знаете, два года с этим жила и гордилась им даже. Что он такой. А потом вы мне в лифте… — она махнула рукой. — Я неделю с ним не разговаривала. Чуть к маме в Тверь не уехала.
— Но не уехали.
— Не уехала. У меня в феврале срок. Куда я поеду? — она посмотрела на меня прямо, без злости. — И юрист нам сказал, что половина всё равно его. Что он тоже платил. Это же правда? Он ведь тоже платил, пока вы были женаты.
— Год платил. Из девяти.
— Лена, я не за него прошу. Я за себя. Мне надо, чтобы это закончилось до февраля, понимаете? Чтобы были хоть какие-то деньги на первый взнос, а не суды на полгода. Давайте вы ему дадите сумму, и всё. Он согласится. Я его уговорю.
— Какую сумму?
— Три миллиона.
Я не смогла сдержаться и засмеялась. Катя покраснела, но не ушла.
— Я так и знала, — сказала она. — Ладно. А сколько?
— Катя, я не буду с вами торговаться у подъезда. У нас суд через две недели. Приходите, послушаете.
Она кивнула, поправила сумку на плече и пошла к остановке. Я смотрела ей в спину и думала, что она, в сущности, не сказала ничего плохого. Просто хотела, чтобы у её ребёнка была квартира. И платить за это должен был мой.
Первое заседание прошло совсем не так, как я себе представляла по сериалам. Маленький зал, судья — уставшая женщина с короткой стрижкой, которая то и дело смотрела на часы. Юрист Дениса, молодой парень в узком костюме, бодро зачитал, что квартира приобретена в браке и истец просит признать за ним право на одну вторую долю. Инна Сергеевна поднялась и спокойно, по пунктам, положила на стол мамину синюю папку: свидетельство о наследстве, договор продажи бабушкиного дома за миллион шестьсот, датированный четырнадцатым марта, мою выписку со взносом полутора миллионов наличными восемнадцатого марта, договор купли-продажи квартиры от второго апреля. Потом встречный иск о взыскании половины ипотечных платежей за три года — миллион сорок восемь тысяч.
Юрист Дениса возразил, что наличные могли быть откуда угодно и что ничто не доказывает, будто это те самые деньги. Инна Сергеевна ответила, что у супругов Карповых в тот момент на счетах было в сумме восемьдесят тысяч рублей, и это видно из выписок, которые она тоже приобщает. Судья назначила оценочную экспертизу и отложила заседание на шесть недель. Всё заняло сорок минут.
В коридоре Денис догнал меня у лестницы. Катя осталась сидеть на скамейке у зала, держа руку на животе.
— Лен, ты что, мне ещё и должна насчитала? Миллион? Серьёзно?
— Я ипотеку три года одна платила. Это не я насчитала, это кредитный договор.
— Я алименты платил!
— Семь тысяч двести, — сказала я. — На одну ипотеку, если хочешь знать, у меня в месяц пятьдесят восемь уходит. Дальше продолжать?
Он потёр лицо ладонями. Мимо прошёл пристав с какой-то папкой, покосился на нас.
— Тебе же мать дала деньги, — тихо сказал Денис. — Мне-то моя никто ничего не дал. Я тоже в эти стены вкладывался. Я там три выходных подряд плитку клал в ванной, ты помнишь?
— Помню. Криво положил, возле унитаза до сих пор отходит.
Он неожиданно усмехнулся. Потом снова стал серьёзным.
— Экспертиза, ещё полтора месяца, потом апелляция, если что. Лен, я до лета буду по судам ходить, а Кате рожать.
— Ты сам выбрал.
— Ты сказала «подавай».
Мы помолчали. Я впервые подумала, что он прав хотя бы в этом.
Через неделю Инна Сергеевна позвонила мне на работу.
— Мне звонил их юрист. Они готовы на мировое. Хотят миллион восемьсот, и снимают претензии на долю.
— А мой встречный?
— Вы его отзываете. Это условие.
— Это же больше, чем его одиннадцать процентов.
— Больше. Но послушайте меня, Елена. Вы думаете, что у вас железные документы. А суд может сказать, что мамины деньги — подарок вам обоим, семье. Тогда общих денег становится почти четыре миллиона из девяти, и его доля уже не одиннадцать, а двадцать с лишним процентов. Это два шестьсот. Минус ваш встречный, да. Но это лотерея. И он это тоже понимает. Предлагайте свою цифру.
— Восемьсот тысяч, — сказала я, сама не зная, откуда взяла эту цифру.
— Хорошо. Предложу восемьсот, будем торговаться.
Торговались две недели. Денис звонил мне сам, хотя Инна Сергеевна просила общаться через юристов. Однажды позвонил в одиннадцать вечера, явно выпивший, и сказал, что я всегда была такая — считала каждую копейку и держала всё в своих руках. Я ответила, что если бы я не считала копейки, у Темы не было бы комнаты, и положила трубку. Утром он прислал сообщение: «Извини. Миллион двести». Я написала: «Девятьсот». Он ответил через три часа: «Миллион. Последнее. Кате через два месяца рожать». Я долго смотрела на это «последнее», потом открыла приложение банка.
На накопительном счёте у меня лежало двести семьдесят тысяч. Это была подушка, которую я собирала два года, откладывая с каждой зарплаты, на случай, если меня сократят или Тема заболеет. Остальное — только кредит. Я зашла в раздел «Кредиты» и нажала «рассчитать». Семьсот тридцать тысяч на пять лет. Шестнадцать с половиной тысяч в месяц. Вместе с ипотекой — почти семьдесят пять.
Мама узнала о цифре от меня же, когда я привезла Тему на дачу в последние тёплые выходные октября. Калина у забора оказалась совсем маленьким прутиком, привязанным к колышку, и с неё уже облетели все листья.
— Давай я всё-таки дачу продам, — сказала мама, наливая мне суп. — Миллиона за неё, конечно, не дадут, но тысяч семьсот дадут. Мне одной тут всё равно тяжело.
— Мам, ты здесь каждое лето с мая по октябрь.
— Ну и что. Посижу в городе.
— Ты в городе с ума сойдёшь. И я вместе с тобой.
— Лена, это Темины деньги были. На его комнату. Я не хочу, чтобы этот… — она не договорила, покосилась на Тему, который во дворе строил из поленьев крепость.
— Ты их уже один раз дала, мам. Хватит.
Она обиделась и весь вечер со мной почти не разговаривала, а утром, когда мы уезжали, сунула мне в сумку банку смородинового варенья и конверт. В конверте было пятьдесят тысяч и записка: «Не спорь». Я не стала спорить и положила их Теме на отдельную карту.
Мировое соглашение подписали в конце ноября, в том же маленьком зале, у той же судьи. Я выплачиваю Денису Олеговичу Карпову денежную компенсацию за его долю в размере одного миллиона рублей в течение десяти банковских дней, его доля прекращается, квартира остаётся полностью в моей собственности, я отказываюсь от встречных требований. Судья прочитала всё это ровным голосом, спросила, понимаем ли мы последствия, и мы оба сказали «да». Катя в этот раз не пришла — Денис сказал, что у неё тонус и она лежит.
На улице шёл мокрый снег. Инна Сергеевна пожала мне руку, сказала, что я молодец, хотя по её лицу было видно, что она считала, что я могла выиграть больше. Потом ушла к метро, а мы с Денисом так и остались стоять на крыльце суда, как тогда у подъезда.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Ну… что не стала тянуть.
— Я не для тебя.
— Я знаю. — Он поднял воротник. — Мы, наверное, в Балашихе возьмём. Студию. На миллион как раз первый взнос хватит, если Катины родители немного добавят. Лен, а Тема в субботу ко мне? Катя хотела, чтобы он с её мамой познакомился, пока она не уехала.
Я подумала, что можно сказать «нет». Что можно сказать, что мы едем к бабушке, или что Тема простыл. Он бы поверил.
— В субботу — да, — сказала я. — В десять. Только поднимайся сам, я его вниз одного не выпущу. И жену свою больше ко мне с тортами не присылай.
— Она сама тогда поехала, — сказал Денис, и было видно, что это правда.
— Тем более.
Деньги я перевела через неделю, когда банк одобрил кредит. Получилось семьсот тридцать тысяч под двадцать один процент — хорошо, что у меня была белая зарплата и ни одной просрочки по ипотеке. Двести семьдесят добавила с накопительного счёта, и он опустел до нуля, только приложение продолжало вежливо начислять мне проценты на семь рублей сорок копеек. Потом я поехала в МФЦ и подала документы на регистрацию. Через неделю в выписке из реестра в графе «правообладатель» осталась одна фамилия — моя. Всего одна строчка, а стоила она миллион.
Вечером я забрала Тему с продлёнки сама — Оксана заболела. Мы зашли в кондитерскую у метро, и он долго выбирал между эклером и корзиночкой, а потом попросил и то и другое, и я купила. В лифте он спросил, почему я сегодня такая весёлая. Я сказала, что у меня на работе закрыли большой отчёт.
Дома, пока он ел свои пирожные и рассказывал про какого-то Мишу, который принёс в класс ящерицу, я открыла приложение банка и нашла там график платежей по новому кредиту. Шестьдесят строчек. Последняя — пятнадцатого декабря тридцать первого года. Теме тогда будет тринадцать. Я поставила напоминание на четырнадцатое число каждого месяца, чтобы не пропустить, отключила звук и пошла проверять, сделал ли он английский.
