Юля убиралась в квартире, когда вдруг зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
— Алло, Юля? — раздался мужской голос. — Да, это я, — удивлённо ответила она. — Не узнала? — почти жалобно спросил мужчина. — Это же я… Петя, твой бывший.
— Какой ещё Петя? — растерялась Юля. — Да Петя! Твой бывший муж. У меня тут серьёзные проблемы… Ты не могла бы приехать? Юля застыла. Она не видела Петра уже семь лет. И даже не знала, что думать…
---
Пётр и сам не ожидал, что в сорок один год окажется в такой безвыходной ситуации. «Дела плохи, — думал он. — Работы давно нет. Да и искать уже не хочется… Разучился я работать. Деньги закончились. За квартиру платить нечем, еды купить не на что. Как жить дальше?..» Ещё полтора года назад он об этом даже не задумывался. Тогда он жил в своё удовольствие на деньги, доставшиеся ему в наследство после смерти матери. Именно тогда он и уволился с работы. «Зачем мне работать? — рассуждал он. — Маминых денег надолго хватит».
Хватило ровно на полтора года. И наступил день, когда холодильник оказался совершенно пуст. Даже соли не осталось. А на столе лежала стопка неоплаченных квитанций. — Как так получилось? — бормотал он, лёжа в кровати. — Ещё недавно у меня был почти миллион гривен… И что теперь? Ничего. Может, вообще не вставать… Он повернулся на другой бок. Мысли о работе пытались пробиться, но Пётр сразу их отгонял. — Работать любой может, — пробурчал он. — А ты попробуй прожить без этого…
И вдруг его осенило. — Так у меня же есть Юля! — резко вскочил он. — Как я мог забыть?! Они развелись семь лет назад, и с тех пор он ни разу не интересовался её жизнью. Но сейчас он вспомнил о ней очень кстати. «Она ведь добрая, отзывчивая, — подумал он. — А такие люди не меняются. Обязательно поможет». Настроение мгновенно улучшилось. — Прикинусь больным, беспомощным… Попрошу помощи. Юля не откажет. Главное — не переборщить. Возьму ровно столько, сколько нужно… Он перекрестился, взял телефон и набрал её номер.
---
Утром Юля приехала к нему. — Видишь… — слабым голосом сказал Пётр, еле держась на ногах. — До чего меня жизнь довела. Квартиру скоро заберут за долги… Все деньги ушли на лечение. Я всем должен. Работы нет. Не знаю, как жить… Юля молча осмотрела квартиру. — Чем я могу тебе помочь? — тихо спросила она. — Возьми меня к себе, — попросил он. — Мне недолго осталось… Год, максимум. Так врачи сказали. И… я очень хочу есть. Давно ничего не ел. — Почему не ел? — Нечего. И купить не на что. Уже думал идти просить милостыню… но сил нет… Юля, я прилягу… стоять тяжело… — Конечно, ложись, — быстро ответила она. — Я сейчас схожу в магазин, что-нибудь куплю. Как только Юля вышла, Пётр мгновенно вскочил и подошёл к окну. — Всё идёт по плану, — усмехнулся он. — Поверила. Теперь поможет. Я же её знаю… Но он не учёл одного: Юля уже давно не была одна. У неё была семья — муж и двое детей. Взять к себе бывшего она не могла. Поэтому она решила посоветоваться с матерью — Ольгой Георгиевной. Юля позвонила ей и всё рассказала. — Что мне делать, мам? — взволнованно спросила она. — Я куплю продукты, уберу, приготовлю… Но ведь я не смогу ездить к нему каждый день… Ольга Георгиевна в своей жизни по-настоящему не любила только одного человека — и этим человеком был именно Пётр. Выслушав дочь, она насторожилась. «Здесь что-то не так, — подумала она. — Он опять что-то задумал». — Что мне делать? — повторила Юля. — Не бросать же его… Ты бы видела, какой он… Я едва сдержалась, чтобы не расплакаться. Говорят, ему остался год… Да, он плохо со мной поступил… но мне его так жалко… — Я помогу, дочка, — спокойно ответила Ольга Георгиевна. — Привези его ко мне. Я знаю, что делать. Я за ним присмотрю. — Ты? — удивилась Юля. — Но ты же его никогда не любила… «Не любила — это ещё мягко сказано», — подумала Ольга Георгиевна. — Это было давно, — вздохнула она вслух. — Может, он изменился… Да и в беде людей не бросают. Так что сделай так: в магазин идти не нужно.
У меня всё есть…
Юля вернулась в комнату. Пётр лежал на диване, до подбородка укрытый старым клетчатым пледом, и смотрел в потолок.
— Уже сходила? — спросил он и тут же закашлялся. — Я не тороплю… Просто…
— Никуда я не ходила. Собирайся, Петя. Поедешь к маме.
Кашлял он дольше, чем собирался.
Ольгу Георгиевну он помнил хорошо. За четыре года брака она ни разу не назвала его по имени. Только «молодой человек». Даже на свадьбе: «Молодой человек, передайте салат».
— К маме? — переспросил он. — Юль, неудобно… Она ж меня…
— Она сама предложила. У неё дом, воздух, огород. Кормить тебя будет. И я рядом, тридцать минут на машине.
Пётр подумал. Потом ещё подумал.
«А что, — решил он. — Даже лучше. Старуха будет готовить, а я — лежать. Юля начнёт волноваться, приезжать, денег подкидывать. Тёща — это не приговор. Приговор у меня и так есть, врачебный».
От этой мысли ему самому стало смешно, и пришлось снова закашляться.
Пока он медленно, держась за стену, искал носки, Юля подошла к столу и взяла стопку квитанций.
— Это что?
— Ерунда… Долги… Не смотри.
Она всё равно посмотрела. Перебрала листки, что-то посчитала, шевеля губами. Пётр наблюдал за ней из-под опущенных век.
В машине Юля минут пять молчала, а потом, на светофоре, достала телефон и открыла банковское приложение.
— Юль, ты что… не надо…
— Надо. Свет отключат, газ отключат, потом с квартирой проблемы начнутся. Тебе это сейчас зачем?
Четырнадцать тысяч двести гривен. Она нажала «оплатить» и на секунду сжала губы. Пётр видел это краем глаза. Он не знал, что эти деньги они с мужем с зимы откладывали сыну на летний лагерь. Если бы и знал, вряд ли бы спросил.
Он отвернулся к окну и стал смотреть на заправки.
Дом у Ольги Георгиевны был старый, но крепкий, с верандой и летней кухней в глубине двора. Во дворе на цепи дремала рыжая собака. Когда Пётр вылез из машины, она открыла один глаз и сразу закрыла его обратно.
— Ну, здравствуй, Петя, — сказала Ольга Георгиевна с крыльца.
Впервые в жизни по имени. Пётр от неожиданности чуть не забыл, что ему положено хромать.
Она долго на него смотрела. Не жалостливо, не зло, а примерно так, как смотрят на рынке на кабачок: переворачивают и прикидывают, какой он внутри.
— Проходи. Сейчас покормлю.
Покормила она его овсянкой на воде и чаем с сухарями.
— Больше ничего нельзя, — объяснила она. — Желудок отвык, сразу жирное нельзя. Что у тебя болит-то?
— Всё, — сказал Пётр.
— А конкретно? Печень?
— Не печень… то есть печень тоже… — Он замялся. — Кровь. Что-то с кровью. Там длинно называется, я не запомнил.
— Кровь — это хорошо, — кивнула Ольга Георгиевна. — В смысле, по моей части. Я тридцать лет в районной поликлинике в лаборатории отработала. Кровь брала у всего района, с первого класса до кладбища. Разберёмся.
Пётр отпил чаю. Чай был горячий, и он обжёгся.
Юля засобиралась домой ближе к вечеру: дети, уроки, Игорь с работы. Мать проводила её до калитки.
— Денег ему не давай, — тихо сказала Ольга Георгиевна. — Ни копейки. Если что надо — всё через меня.
— Мам, я ему уже за квартиру заплатила.
— Сколько?
— Четырнадцать двести. Там все долги, за полгода.
Ольга Георгиевна помолчала. Поправила дочке воротник, хотя тот был в порядке.
— Езжай. Дети ждут.
Телевизора в комнате, которую выделили Петру, не было.
— Тебе волноваться нельзя, — сказала Ольга Георгиевна. — А там одни новости.
— А интернет у вас есть? Я бы кино посмотрел…
— Откуда у меня интернет, Петя. Я пенсионерка.
Роутер на холодильнике при этом весело мигал зелёными огоньками. Пётр посмотрел на роутер, потом на бывшую тёщу. Она посмотрела на него и ушла поливать помидоры.
На ужин была гречка. Без масла, без котлеты, без ничего.
В два часа ночи Пётр понял, что дольше не выдержит. Он тихо, босиком, прошёл на кухню, открыл холодильник и нашёл там кастрюлю борща. Ел прямо холодным, половником, стоя, торопливо. Холодный борщ со сметаной показался ему лучшей едой за последний месяц.
Щёлкнул выключатель.
Ольга Георгиевна стояла в дверях в ночной рубашке и в накинутой на плечи кофте.
— Ешь, ешь, — сказала она. — Аппетит хороший — это хорошо. Для умирающего особенно.
Выключила свет и ушла.
Остаток борща Пётр доедал уже без удовольствия.
В воскресенье после завтрака Ольга Георгиевна села напротив него с телефоном и включила громкую связь.
— Валя? Здравствуй, это Оля. Слушай, у меня тут бывший зять. Да, тот самый. Говорят, год ему остался, что-то с кровью. Возьмёшь завтра без очереди? Полный анализ, биохимию, всё. И Лёше покажем, пусть посмотрит, он же у вас гематолог.
— Привози к восьми, натощак, — сказал бодрый женский голос. — Лёша с девяти.
— Спасибо, Валечка.
Ольга Георгиевна положила телефон на стол.
— Так я ж уже сдавал, — сказал Пётр. — Всё сдавал. Там всё понятно.
— Выписку привёз?
— Дома оставил.
— Ну так Юля завтра заедет, заберёт. Где лежит?
Пётр открыл рот и закрыл.
— Не помню… Где-то там…
— Ничего, — сказала Ольга Георгиевна. — Свежие сдадим. Свежие всегда лучше.
Весь день он пролежал в комнате, глядя на трещину в потолке. Трещина была похожа на реку на карте. В голове у Петра прокручивались варианты. Сказать, что боится иголок? Смешно. Упасть в обморок? Она только быстрее скорую вызовет. Сказать, что он лечится в частной клинике и в районную поликлинику ему нельзя? А в какой клинике? А кто врач?
К вечеру он решил уехать. Первая маршрутка в город уходила в пять сорок, остановка была за углом, он видел её из окна машины. Деньги на проезд у него оставались: сорок гривен мелочью в кармане куртки.
В половине пятого он оделся, взял сумку и на цыпочках вышел в коридор.
На кухне горела только лампа над плитой. Ольга Георгиевна сидела за столом и пила чай из большой кружки с отбитой ручкой.
— Садись, — сказала она. — Маршрутка всё равно в шесть. Расписание с весны поменяли.
Пётр постоял. Потом сел, не снимая куртки.
— Я не… Я просто подышать…
— С сумкой.
Он промолчал.
— Петя, — сказала она устало, без злости. — Я тебя в первый же день спросила, где болит. Ты показал справа. Потом я спросила ещё раз, ты показал слева. У тебя руки не трясутся, глаза нормальные, дёсны розовые, я посмотрела, пока ты зевал. Ты вчера полкастрюли борща съел, и тебе хоть бы что. Я умирающих видела. Много.
— Может, у меня ремиссия, — сказал Пётр.
Сказал и сам понял, как это прозвучало.
Ольга Георгиевна даже не улыбнулась.
— Ну и куда ты поедешь? Домой? Свет тебе Юля оплатила. А есть что будешь? Опять ей звонить? Или мне сразу её набрать, пусть знает, куда её деньги пошли?
— Не надо Юле, — быстро сказал он.
— Не надо, — согласилась она. — Тут мы с тобой сходимся. Только не ради тебя. Она себя дурой будет считать. А она не дура. Она добрая. Это разные вещи, хоть ты и путаешь.
Пётр смотрел в стол. На клеёнке были нарисованы вишни.
— И что теперь? — спросил он.
— Деньги вернёшь. Четырнадцать двести. Вернёшь — и поедешь куда хочешь. А Юле скажем, что тебе лучше стало. Что врачи ошиблись. Бывает такое, диагноз не подтвердился. Она порадуется и забудет.
— Где я их возьму?
— Заработаешь.
— Да кто меня возьмёт…
— Степан Ильич через два дома шиномонтаж держит. Ему помощник нужен, прошлый опять запил. Семьсот в день, по пятницам наличкой. Жить здесь будешь, кормить буду нормально. Не гречкой.
— Я в колёсах ничего не понимаю.
— Научишься, — сказала Ольга Георгиевна. — Ты ж не умираешь.
Она допила чай, сполоснула кружку и поставила на сушилку. Уже в дверях обернулась:
— Валя, кстати, ждёт к восьми. Мне ей перезвонить, сказать, что не надо?
— Перезвоните, — сказал Пётр.
Сумку он в комнату так и не отнёс. Она простояла в коридоре до обеда.
Степану Ильичу было за шестьдесят. Он был невысокий, широкий, с руками, будто сделанными из того же материала, что и шины. Он оглядел Петра, особенно его ладони, и сплюнул.
— Офисный?
— Был когда-то. Менеджер по продажам.
— Ну, продавать тут нечего. Вон домкрат, вон ключ. Смотри, как я делаю.
К вечеру первого дня у Петра болело всё — поясница, плечи, пальцы, даже шея, хотя непонятно было, при чём тут шея. Он пришёл домой, лёг на кровать прямо в одежде и впервые за неделю по-настоящему почувствовал себя больным.
Ольга Георгиевна поставила перед ним тарелку с жареной картошкой и двумя котлетами.
— Я не смогу, — сказал он. — Правда. Я не притворяюсь сейчас.
— Сейчас — верю, — сказала она. — Ешь.
На третий день Юля позвонила ему сама.
— Петя, как ты? Мама говорит, ты спишь всё время.
Пётр стоял за шиномонтажом, у бочки с водой, где проверяли камеры на проколы. Руки у него были чёрные по локоть.
— Да… лучше немного. Мама твоя… Ольга Георгиевна… кормит хорошо.
— Мы в субботу приедем с детьми. Соня тебе рисунок нарисовала. Она тебя не помнит, конечно, но я сказала, что дядя болеет, и она сама захотела.
Пётр посмотрел на свои руки.
— В субботу не надо, — сказал он. — Меня в город везут. На процедуры.
— В субботу?
— Ну… там такие процедуры. По выходным.
— Какие?
— Капельницы.
— Хорошо, — после паузы сказала Юля. — Тогда в следующую.
Вечером на его карточку пришло пятьсот гривен. «На лекарства. Не спорь».
Он долго смотрел на экран. Потом пошёл в магазин у остановки, купил пачку сигарет и две бутылки пива. Одну выпил сразу, на лавке за магазином. Вторую донёс до дома, поставил в холодильник и так и не открыл.
Ольге Георгиевне про пятьсот гривен он ничего не сказал.
У Юли дома тем временем тоже было неспокойно.
— Ты заплатила его коммуналку из Даниных лагерных денег? — спросил Игорь. Он стоял у холодильника с открытым йогуртом и ложкой и забыл про йогурт. — Не сказав мне?
— Ему бы свет отключили.
— Юля. Это бывший муж, который семь лет не звонил. Семь лет. Он даже когда Даня родился, не позвонил, хотя вы вместе тогда уже не были, ладно, но…
— У него год остался, Игорь.
— Хорошо. Ладно. — Игорь поставил йогурт на стол. — А что за диагноз?
— Что-то с кровью.
— Что-то?
— Мама им занимается. Она в этом понимает.
— А ты выписку видела?
Юля не ответила. Она пошла в комнату сына и стала складывать в шкаф его футболки, которые и так лежали нормально.
Лагерь нужно было оплатить до пятнадцатого июня. Было четвёртое.
Матери она стала звонить каждый вечер. Ольга Георгиевна отвечала коротко: «Спит», «Поел», «Нормально», «Гуляет по двору». Про врачей говорила ещё короче: «Смотрят». Про диагноз: «Там сложно, я потом объясню».
— Мам, ты что-то темнишь, — сказала однажды Юля.
— Я устала, дочка. Возраст.
Это было похоже на правду, и Юля не стала спорить.
На второй неделе Степан Ильич сказал Петру:
— Руки у тебя, оказывается, не из того места, из которого я думал.
Больше он ничего не сказал, но в пятницу вместо трёх с половиной тысяч отсчитал четыре.
— Это за субботу, — объяснил он. — Ты в субботу выйдешь. Сезон.
Пётр вышел и в субботу. Весь день менял резину на старых «Жигулях», на микроавтобусе местного фермера и на какой-то немецкой машине, хозяин которой всё время говорил по телефону и дал ему сто гривен сверху, не глядя.
Вечером он сел на крыльцо летней кухни, куда к тому времени перебрался сам — там было прохладнее и никто не видел, во сколько он встаёт, — и пересчитал деньги. Руки пахли резиной и мылом, которое не отмывало. Деньги он держал в конверте из-под квитанции за газ.
Почти восемь тысяч. Своих. Первых за полтора года.
Он отложил конверт и долго сидел просто так. Собака подошла, понюхала его ботинки и легла рядом. Раньше она так не делала.
На третьей неделе в конверте было четырнадцать тысяч двести. Пётр ещё раз пересчитал. Потом достал из кошелька пятьсот, сотню от хозяина немецкой машины разменять было нечем, и доложил из неё тоже. Сдачу четыреста гривен оставил себе.
Четырнадцать тысяч семьсот.
— Всё, — сказал он за ужином и положил конверт на стол.
Ольга Георгиевна посмотрела на конверт, потом на него.
— Тут больше.
— Юля пятьсот на лекарства кидала.
Она помолчала.
— Ладно, — сказала она и накрыла конверт ладонью. — Я ей завтра отвезу. Скажу, что ты вещь какую-то продал. Часы там, не знаю. А тебе врачи сказали, что ошибка вышла, ты уехал домой и очень благодарен. Звонить не будешь, стыдно тебе. Это даже почти правда.
— Я сам отдам.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты ей опять наврёшь. Ты по-другому не умеешь.
— А вы не врёте? — сказал Пётр. — Вы ей три недели врёте. «Спит, поел, врачи смотрят».
Ольга Георгиевна убрала руку с конверта. Потом снова положила.
— Я за это сама отвечу, — сказала она. — Не тебе меня учить.
Спорить дальше он не стал. Пошёл к себе. А утром, в шесть, пока она ещё не вышла кормить кур, забрал конверт из ящика кухонного стола — она положила его туда, где всегда лежали квитанции, другого места у неё не было, — и уехал первой маршруткой.
Дверь открыл Игорь. В спортивных штанах, с кофе. Суббота, половина восьмого.
Они видели друг друга впервые. Игорь посмотрел на загорелого мужика в рабочей куртке, с чёрными ногтями, и не сразу понял, кто перед ним.
— Вы к кому?
— К Юле. Я Пётр.
Игорь поставил кружку на тумбочку в прихожей. Выражение лица у него стало очень спокойное.
— Юль, — сказал он, не оборачиваясь. — Выйди, пожалуйста.
Юля вышла в халате, с расчёской в руке. Увидела Петра и остановилась.
Он совсем не был похож на человека, которого она три недели назад везла к матери, держа под локоть. Лицо обветрилось, плечи расправились. И стоял он нормально, не держась за косяк.
— Петя? Тебя отпустили? Мама не звонила…
— Она не знает, что я здесь.
Он достал конверт.
— Тут четырнадцать семьсот. За квартиру и пятьсот, что ты на лекарства кидала. Я их заработал. У Степана на шиномонтаже, у мамы твоей через два дома.
Юля не взяла конверт. Она смотрела на его руки.
— Какой шиномонтаж? Тебе же нельзя…
— Мне всё можно, Юль. Я не болел. Вообще. Деньги кончились, я и придумал. Думал, ты пожалеешь. Ты и пожалела.
Игорь молча забрал у него конверт, потому что Пётр так и держал его на весу, а Юля руку не протягивала.
— Зачем ты пришёл? — тихо спросила Юля. — Мог же просто перевести.
Пётр почесал шею. Ответа у него не было. Вернее, их было несколько, и ни один не годился вслух. Что ему хотелось, чтобы она увидела его вот таким, с руками. Что надоело быть при ней умирающим. Что Ольга Георгиевна отвезла бы деньги и рассказала бы всё так, как ей удобно, а он опять остался бы тем, за кого решают.
— Не знаю, — сказал он. — Надо было.
Юля опустила расчёску.
— «Капельницы по выходным», — сказала она. — Мама знала.
Это был не вопрос. Пётр не ответил.
— С какого дня?
— Юль, ты у неё спроси.
— С какого дня, Петя?
— С первого, — сказал он.
Из комнаты выглянула девочка лет шести, в пижаме с зайцами, посмотрела на чужого дядю и спряталась обратно.
— Лагерь до пятнадцатого, — сказала Юля мужу, всё так же глядя на Петра. — Успеем.
— Успеем, — сказал Игорь.
— Иди, Петя, — сказала Юля. — Правда. Иди.
Он пошёл. На лестнице услышал, как за спиной закрылась дверь, и почему-то не щёлкнул замок. Потом всё-таки щёлкнул.
Юля приехала к матери в одиннадцать. Не позвонила перед этим, чего никогда не делала.
Ольга Георгиевна была в огороде, подвязывала помидоры. Увидела дочь у калитки, воткнула колышек в землю и пошла мыть руки к бочке. Мыла долго.
— Он у тебя был, — сказала она.
— Был.
— Деньги отдал?
— Отдал. Мам, ты мне три недели врала. Каждый вечер. «Спит». «Врачи смотрят». Я Игорю объясняла, что ты разбираешься, а ты…
— А я разобралась.
— Ты должна была мне сказать! В первый же день.
— И что бы ты сделала? — Ольга Георгиевна вытерла руки о фартук. — Приехала бы, посмотрела на него, он бы тебе опять покашлял, ты бы его пожалела. Скажешь, нет?
Юля открыла рот и не сказала «нет».
— Он бы у тебя ещё десять лет на шее сидел, — продолжала мать. — А так — работает. Степан им доволен. Ты бы видела его в первый день, он домкрат с другой стороны подставлял.
— Мне не нужно, чтобы ты его воспитывала. Мне нужно, чтобы ты мне не врала. Я не Соня, мам. Мне сорок лет. Я деньги ребёнка на лагерь отдала, а ты знала, что зря, и молчала.
— Я тебя берегла.
— Ты себя берегла. Тебе хотелось, чтобы вышло по-твоему. Чтобы он у тебя тут колёса крутил, а ты смотрела. Ты его всю жизнь терпеть не могла, вот и дождалась.
Ольга Георгиевна поправила на голове косынку.
— Может, и так, — сказала она. — А может, и не только.
Они постояли у бочки. Собака на цепи зевнула с присвистом.
— В воскресенье мы не приедем, — сказала Юля.
Каждое воскресенье, девятый год подряд, с тех пор как умер отец, они приезжали к матери обедать. Вчетвером. Ольга Георгиевна с субботы ставила тесто.
— Как хотите, — сказала она.
— И в следующее, наверное, тоже.
— Как хотите, — повторила мать и пошла обратно к помидорам.
Юля села в машину, завела мотор и сразу не поехала. Сидела, держала руки на руле. Потом из-за угла, от остановки, вышел Пётр с сумкой на плече. Увидел её машину, замедлил шаг, но остановился не сразу.
Она опустила стекло.
— Ты куда?
— Сюда, — сказал он. — Степан предложил остаться до осени. Сезон. Я вот у твоей мамы летнюю кухню хочу снять. Если пустит.
— Мне всё равно, Петя.
— Я знаю, — сказал он.
Юля подняла стекло и уехала.
Пётр подошёл к калитке. Ольга Георгиевна стояла в огороде спиной к нему и не оборачивалась, хотя калитка скрипела на всю улицу.
— Ольга Георгиевна, — сказал он. — Я насчёт кухни.
Она дотянула узел на бечёвке, срезала хвостик ножницами и только тогда повернулась.
— Две тысячи в месяц, — сказала она. — Свет отдельно. И борщ по ночам больше не трогать.
