Мой муж привязал меня к пугалу на поле, когда я была беременна, потому что его мать хотела, чтобы соседи поверили: я наконец стала полезной. Его брат снял с меня фиксатор с лодыжки, а его сестра одела меня в порванную одежду для фотографий. Кровь пропитывала обувь, пока рядом собирались птицы. Потом тучи закрыли небо, и семья уехала.
Первая холодная капля упала мне на щеку до того, как их машина скрылась за деревьями. Затем ещё одна ударила в плечо. Через несколько секунд дождь хлестал по сухим стеблям вокруг меня, а порванная рубашка, которую мне натянула невестка поверх одежды для беременных, потемнела от воды.
Я всё ещё слышала её голос: она просила повернуть лицо к полю, потому что так фотография выглядела «естественнее». Свекровь стояла рядом и выбирала угол, с которого я казалась занятой работой. Муж почти ничего не сказал. Он только затянул последний узел и отошёл, чтобы посмотреть на результат.
Именно это ранило сильнее всего.
Ветер бил по деревянной конструкции пугала. Мокшая верёвка на запястье немного ослабла. Я потянула один раз. Потом второй. Кожа горела, но узел двигался по размокшему дереву.
Я перестала пытаться подняться и начала освобождать руку. Гром прокатился над полем, птицы одновременно взлетели в тёмное небо, а перекладина качнулась сильнее. В этот момент петля соскользнула.
Моя левая рука оказалась свободна.
Я не думала о мести. Я думала о ребёнке, о больной ноге и о том, что больше не могу возвращаться туда одна.
Мне удалось выбраться из верёвок и медленно спуститься в грязь. Каждый шаг отдавался болью в лодыжке, но я продолжала двигаться к краю поля. Дождь почти смыл следы шин, когда я услышала чей-то крик.
Это была соседка из дома напротив. Та самая, перед которой свекровь так хотела выглядеть «идеальной семьёй».
Она остановилась, увидев меня, порванную одежду, брошенное пугало и то, как я держала ногу.
— Они оставили тебя?
Я только кивнула.
Женщина рассказала, что видела раньше. Она видела, как сестра мужа ставила меня возле пугала. Как брат уносил мой фиксатор к машине. Как свекровь торопила всех, говоря, что соседям достаточно увидеть меня «работающей» хотя бы несколько минут ради фотографий.
Тогда я поняла главное: они не просто унизили меня дома. Они создали свидетеля.
Соседка помогла мне добраться до крытого крыльца. Она принесла полотенце и стул, а я сидела, глядя на поле, где меня бросили.
Когда она сказала, что расскажет мужу всё, что видела, я ответила только одно:
— Не сейчас.
Она не стала спорить.
А потом сквозь дождь появились два знакомых света фар.
Та самая машина медленно повернула обратно к полю...
Тамара встала за моим стулом и положила руку на его спинку. Не мне на плечо, а на спинку, как будто это был её стул и она собиралась его держать.
Серый «Ларгус» свекрови остановился у края поля, там, где меня оставили. Из-за дождя я не сразу разглядела, кто вышел. Человек постоял у пугала, посмотрел на пустую перекладину с обрывками верёвки, потом огляделся. Это был Костя. В руке он держал что-то тёмное.
Он увидел нас на крыльце не сразу. А когда увидел, пошёл через дорогу быстро, почти бегом, хотя бегать там было некуда.
— Ань... — он остановился у ступенек, и с капюшона у него капало на нос. — Я это... Фиксатор привёз. Он в багажнике валялся.
Он протянул его мне. Я не взяла. Тогда его взяла Тамара и положила себе на колени, как чужую сумку, которую попросили подержать.
— А остальные где? — спросила я.
— Дома. Мама сказала, дождь, все по домам сидят, никто не увидит, съезди забери. — Он глянул на Тамару и замолчал, потому что понял, что сказал.
— А Денис?
Костя почесал шею.
— Он лёг. Сказал, голова болит.
Я смотрела на свою ногу. Лодыжка распухла так, что край кроссовки врезался в кожу. Три недели назад я поскользнулась на мокрых ступеньках в коровнике, травматолог в районе сказал — трещина наружной лодыжки, без смещения, носить фиксатор, не нагружать. Галина Петровна тогда сказала, что в её время с такими трещинами доили по двадцать коров. Сидеть дома и не работать, по её мнению, было нельзя.
— Садись, поехали, — сказал Костя. — Мама суп поставила.
— Отвези меня в больницу.
— Ань, ну...
— В районную. Сейчас. — Я говорила ровно, потому что если бы я начала говорить громче, я бы заплакала. — Или я вызываю скорую сюда. Она приедет к Тамаре во двор, с мигалкой. Вся улица выйдет смотреть.
Это было единственное, что могло на него подействовать, и я это знала. Костя боялся матери меньше, чем Денис, но соседей Галина Петровна боялась больше, чем всего остального, и сыновей своих этому научила.
Он постоял. Потом сказал:
— Ладно. Только мне ей надо позвонить.
— Позвонишь из больницы.
— Я с вами, — сказала Тамара и встала. — Мне всё равно в аптеку надо. Подожди, куртку возьму.
Она ушла в дом, а мы с Костей остались на крыльце. Он не знал, куда девать руки, и в итоге засунул их в карманы.
— Я не думал, что так польёт, — сказал он.
Я не ответила.
До районной больницы было сорок минут по разбитой дороге. Меня посадили назад, ногу я положила на сиденье, Тамара села рядом и подсунула мне под пятку свёрнутую куртку. На полпути у Кости зазвонил телефон. На экране было написано «Мама». Он посмотрел, положил телефон экраном вниз на пассажирское сиденье. Телефон звонил ещё три раза, потом стал вибрировать от сообщений.
Тамара полезла в свой телефон, что-то там листала, потом молча повернула экран ко мне.
Это был общий чат нашей деревни. Там продавали сено, искали пропавших собак и ругались из-за вывоза мусора. Последнее сообщение было от Леры, сестры Дениса, сорок минут назад. Три фотографии. Я у пугала, лицом к полю, в рваной клетчатой рубашке поверх своего платья для беременных. Сверху подпись: «Наша Анечка тоже в деле! Беременность — не повод сидеть на диване». Под ней было одиннадцать лайков и чей-то смайлик с поднятым большим пальцем.
На фотографиях не было видно верёвок. Лера очень старалась с ракурсом.
— Я ещё днём видела, — сказала Тамара тихо. — Потом вышла, а тебя нет, одно пугало болтается. Я думала, ты уже дома.
Я отдала ей телефон. Больше она мне его не показывала.
В приёмном покое пахло хлоркой и мокрыми куртками. Дежурная медсестра посмотрела на мою ногу, на живот, на запястья и позвала сразу двух врачей. Меня повезли на рентген на каталке, хотя я говорила, что дойду. Смещения не было, но отёк был сильный, и мне наложили гипсовую лонгету. Потом меня отвезли к гинекологу, немолодой женщине с короткой стрижкой и очками на цепочке. Она долго держала датчик у меня на животе, пока из аппарата не пошёл стук, быстрый и ровный. Я заплакала только тогда, в первый раз за весь день.
— Тридцать одна неделя, — сказала она. — Сердцебиение хорошее. Тонус есть, я вас оставлю на несколько дней, прокапаем. — Потом она сняла очки и посмотрела на мои запястья. — Это что?
Я могла сказать, что зацепилась. Что помогала на огороде и неловко вышло с проволокой. Я даже начала придумывать, как это будет звучать. А потом вспомнила, как Денис затягивал последний узел и отходил, чтобы посмотреть.
— Меня привязали, — сказала я. — К пугалу. Для фотографий.
Она не переспросила. Кивнула, что-то записала.
— Я обязана сообщить в полицию, — сказала она. — Это не я решаю, у нас так положено при таких травмах. Вы понимаете?
— Сообщайте.
Она посмотрела на меня ещё немного, как будто проверяла, не передумаю ли я, и вышла.
Костя всё это время сидел в коридоре на железной скамейке. Я видела его в щель двери, когда меня везли в палату. Телефон у него лежал на колене, и он на него не смотрел. Я думала, что он уедет, как только узнает про полицию. Он не уехал.
Полицейский приехал ближе к одиннадцати вечера. Молодой, с красными от недосыпа глазами, в мокрой форменной куртке. Он сел на стул у моей кровати, разложил бланк на тумбочке и долго искал ручку, пока соседка по палате не протянула свою.
Я рассказала всё по порядку. Что мы с Денисом полтора года живём в доме его матери, с тех пор как его сократили на заводе в Рыбинске. Что Галина Петровна держит хозяйство, коров и небольшой магазинчик молочки, продаёт через тот же деревенский чат. Что в деревне давно говорили, будто городская невестка сидит у них на шее, и что свекровь это слышала и не могла выносить. Что сегодня утром она сказала: соседи должны увидеть, что я работаю, хотя бы на фотографиях. Что я стояла у пугала, а Денис привязывал мне руки, потому что я не могла стоять на одной ноге. Что Костя снял мне фиксатор и унёс в машину, потому что он «портил картинку». Что Лера переодела меня и фотографировала. Что потом пошли тучи, и они уехали.
— Вы сопротивлялись? — спросил полицейский, не поднимая головы.
Я помолчала.
— Нет.
Он поднял голову.
— Я говорила, что мне больно стоять. Говорила, что нога. Галина Петровна сказала — десять минут, не развалишься. Я не кричала и не вырывалась.
Он записал и это. Потом спросил, кто может подтвердить. Я назвала Тамару. Он сказал, что с ней уже поговорили внизу, пока она ждала такси. Потом сказал, что в коридоре сидит какой-то парень и тоже хочет дать объяснение.
Я не знаю, что Костя ему рассказал. Полицейский вернулся через полчаса, дал мне подписать мои листы и сказал только:
— Брат ваш подтверждает. Про фиксатор тоже.
— Что теперь будет?
Он потёр глаза.
— Честно? Проверка будет. Вызовут всех, опросят. Дальше как решат. — Он помялся. — Вы не рассчитывайте, что кого-то посадят. Но бумаги останутся. Если разводиться будете, пригодится.
Я ещё не говорила слова «развод». Даже про себя. Он произнёс его так просто, будто спрашивал, нужен ли мне пакет.
Галина Петровна приехала на следующий день к обеду. Я услышала её раньше, чем увидела: в коридоре она громко спрашивала у медсестры, где лежит её невестка, и отдельно говорила, что она мать мужа. Вошла она с пакетом. В пакете были апельсины, банка сметаны и котлеты в контейнере, завёрнутом в полотенце, чтобы не остыли. Она поставила всё на тумбочку и села.
— Ну и напугала ты нас, — сказала она. — Костя вчера в два ночи приехал, я уж думала, разбился.
Соседка по палате, женщина с огромным животом по имени Вика, взяла телефон и вышла в коридор. Мы остались вдвоём.
— Котлеты ешь, пока тёплые. Тут кормят, небось, одной кашей.
— Галина Петровна, вам полиция звонила?
Она поправила полотенце на контейнере.
— Звонили. Приедут опрашивать в четверг. Я им сказала, пусть приезжают, мне скрывать нечего. — Она наконец посмотрела на меня. — Это была фотосессия, Аня. Ты сама стояла. Тебя кто-то бил? Тебе рот затыкали? Ты сказала «не хочу»?
— Я сказала, что мне больно.
— Больно ей. Мне шестьдесят один год, у меня колени не гнутся, а я каждый день в пять утра на ногах. — Она сказала это без злости, почти устало. — Я не думала, что польёт. Костю через полчаса бы послали. Ну пусть через час. Кто ж знал.
— Вы уехали, чтобы соседи увидели, что меня оставили работать одну.
— Я уехала, потому что Лерке надо было к восьми в город, — сказала она. И тут же добавила: — И что, соседи. Ты думаешь, мне приятно было слушать, что у меня сын с женой на моей пенсии сидят? Ты в магазин ни разу не вышла за прилавок. Ни разу.
— У меня нога.
— У тебя до ноги тоже было полгода.
Это было правдой. Полгода я просидела в её доме, пытаясь найти удалённую работу бухгалтером, и нашла только две подработки, которые кончились через месяц. В магазин за прилавок она меня звала, я отказывалась, потому что меня мутило от запаха молочки на весь первый триместр. Она мне не верила. Она вообще не верила, что от беременности может быть плохо.
— Что вы хотите? — спросила я.
Она сложила руки на сумке.
— Напиши, что претензий не имеешь. Что это недоразумение. Костя по глупости наговорил, он с перепугу. Ему двадцать четыре года, Аня, ему в ГИБДД документы подавать, а тут протокол. Ты этого хочешь? Он тебе фиксатор вернул. Он тебя в больницу повёз.
— Я знаю, что он сделал.
— Ну вот.
Я смотрела на котлеты. Они пахли её кухней, луком и чёрным перцем, и мне правда хотелось есть.
— Я ничего писать не буду, — сказала я.
Она сидела ещё минуту. Потом встала, забрала сметану, подумала и поставила её обратно.
— Дениса пожалей хотя бы, — сказала она у двери. — Он всю ночь не спал.
Денис приехал вечером, один, на автобусе. Я узнала это, потому что он сказал, что машину мать не дала. Он стоял у кровати и не садился, пока я не сказала ему сесть. Вика опять вышла, на этот раз с книжкой.
Он принёс зарядку от моего телефона. Я её не просила, но она действительно мне была нужна: мой телефон сел ещё вчера на поле.
— Ты как? — спросил он.
— Ребёнок нормально. Нога в гипсе.
— Я знаю. Костя сказал.
Он крутил в пальцах край пододеяльника. У него были обветренные руки, и на указательном пальце была свежая ссадина, которую я не помнила.
— Это от верёвки, — сказал он, заметив, куда я смотрю. — Когда затягивал.
— Зачем ты затягивал так сильно?
— Мама сказала, если ты упадёшь, будет хуже. С ногой. — Он посмотрел на меня. — Я думал, так будет безопаснее.
Я начала смеяться. Не потому что было смешно. Он испугался этого смеха больше, чем если бы я закричала.
— Ань.
— Ты затянул, чтобы я не упала. И уехал.
— Я не хотел уезжать. Мама сказала, Костя через полчаса вернётся. Я лёг, потому что голова... Я уснул. Я правда уснул, я проснулся, когда Костя уже с больницы звонил.
Я ему поверила. Это было хуже всего. Он не врал. Он действительно думал, что это безопасно, и действительно уснул.
— Мне из полиции звонили, — сказал он. — В четверг приедут.
— И что ты скажешь?
Он долго молчал.
— Мама говорит, это всё не так страшно, как ты рассказала. Ты же правда сама стояла. Ты не отказывалась.
— А ты что думаешь?
— Я не знаю, — сказал он. — Я думаю, что сделал плохо. Но если я скажу, что я тебя... ну, привязал, что это против воли... Это же про меня тогда. Про меня протокол. И про маму. Нас же из дома не выгонят, она не выгонит, но жить там как? Она дом на нас обещала переписать, когда ребёнок родится. На нас с тобой.
Я этого не знала. Или знала что-то похожее, какие-то намёки за ужином, но не думала, что это настолько серьёзно.
— Я уезжаю к маме в Ярославль, — сказала я. — Как выпишут.
Он кивнул сразу, как будто ждал этого.
— Надолго?
— Не знаю. Рожать там буду.
— А я?
Я ждала этого вопроса и всё равно не знала, что ответить. Я подумала о том, как он стоял у пугала и смотрел на узлы. О том, что он лёг спать. И о том, что он привёз зарядку, про которую я забыла.
— Скажи в четверг, как было, — сказала я. — Не как мама говорит. Как ты сам видел. И поехали со мной.
— Куда я поеду? У меня работы нет. У твоей мамы однушка.
— Найдёшь работу. В Ярославле есть заводы.
— Ань, ну это же не так просто.
— Я знаю, что не просто.
Он ушёл через час, так ничего и не пообещав. У двери он обернулся и сказал, чтобы я поела, потому что мать просила передать, что котлеты на тумбочке. Они там так и стояли с обеда.
Мама позвонила мне в тот же вечер, когда телефон зарядился. Я рассказала ей не всё, только про ногу и про то, что хочу приехать. Она помолчала и сказала:
— Приезжай. Я диван разберу. Или ты на кровать, а я на диван.
— Мам, у тебя спина.
— Приезжай, я сказала.
Она не стала спрашивать, почему я звоню из больницы, а не из дома, и почему Денис не приедет со мной. Она всегда умела не спрашивать сразу. Потом, я знала, спросит всё.
Меня продержали пять дней. Тамара приезжала один раз, привезла мне тапочки на липучках, потому что в обычные с лонгетой нога не влезала, и сказала, что Лера удалила фотографии из чата на следующее утро, но кто-то успел их пересохранить, и теперь вся деревня обсуждает. Кто-то говорил, что это ужас. Кто-то говорил, что я сама захотела славы и теперь раздуваю.
— Галина мне теперь не здоровается, — сказала Тамара. — Ничего. Я у неё творог всё равно не брала, он у неё кислый.
В четверг полицейский приезжал в деревню. Я узнала об этом от Кости, он позвонил мне сам вечером. Сказал, что повторил всё то же самое, что говорил в больнице. Сказал, что мать не разговаривает с ним с понедельника, но кормит. Сказал, что Лера объяснила, будто верёвок не видела, потому что фотографировала с другой стороны.
— А Денис?
Костя помолчал.
— Денис сказал, что ты согласилась. Что это была такая постановка. А узлы он завязал, чтобы ты не упала, и что ты сама попросила.
Я не просила. Я сидела на кровати и смотрела на гипс, и мне было не больно, а как-то пусто.
— Ань, — сказал Костя, — я не знаю, что тебе ещё сказать. Если тебе фиксатор нужен, он у Тамары остался.
— Мне теперь гипс.
— А, ну да.
— Спасибо, Кость.
— За что, — сказал он и отключился.
В день выписки Тамара повезла меня на автостанцию. Автобус до Ярославля шёл в два часа. Мы приехали в половине второго, и Денис уже стоял там, под навесом, с моей большой сумкой на колёсиках и ещё одним пакетом.
Он подошёл, когда я выбиралась из машины. Взял меня под локоть. Я не отдёрнула руку, потому что на костылях по мокрому асфальту без него я бы не прошла.
— Мама собрала, — сказал он про сумку. — А в пакете я сам. Там ползунки, которые мы покупали. И пелёнки. И ещё твоя кофта серая, она за диваном валялась.
— Спасибо.
Тамара стояла у машины и делала вид, что читает что-то в телефоне.
— Ань, — сказал Денис. — Мне из полиции сказали, скорее всего, будет отказ. Там нет состава, так сказали. Может, ты напишешь, что претензий нет? Ну просто чтобы быстрее закрыли. Маму уже третий раз вызывают.
— Нет.
— Ну зачем тебе это?
— Мне не надо быстрее, — сказала я. — Пусть будет, как будет.
Он кивнул. Он не спорил. Он никогда со мной особо не спорил, он просто потом делал так, как говорила мать.
— Мне приезжать? — спросил он. — Когда родишь?
Я думала об этом пять дней и ничего не придумала. Я знала только одно: я не хочу, чтобы он брал на руки нашего ребёнка и смотрел на него так же, как смотрел на свои узлы.
— Я тебе сообщу, когда рожу, — сказала я. — Ты отец, у тебя право есть. Приезжай. Только без неё. И на автобусе.
— А насчёт переезда?
— Ты мне в больнице всё сказал.
Он хотел что-то ответить. Подошёл автобус, водитель открыл багажное отделение и крикнул, чтобы с большими сумками подходили. Денис взял мою сумку и понёс. Я видела, как он ставит её внутрь, аккуратно, ручкой наружу, чтобы мне было удобно достать в Ярославле, как он двигает соседний чемодан, чтобы мою не придавило. Это он всегда умел.
Руку на ступеньках мне подал водитель.
