Прошло три года...
Дом, конечно, пришлось продать. Он просто не мог позволить себе его содержать.
Да и жить на что-то надо было. Вырученных денег хватило на то, чтобы купить себе скромную однокомнатную квартиру. А остаток он положил в банк под проценты.
Конечно, на прежнюю роскошь рассчитывать не приходилось, но по крайней мере этого должно было хватить на вполне безбедную жизнь. И всё бы ничего, если бы банк не обанкротился. Сергей смог добиться того, чтобы ему вернули какие-то жалкие копейки, застрахованные государством, а основная часть его денег сгорела безвозвратно.
Пришлось устраиваться на работу. Но никуда его брать не хотели. По крайней мере, на те позиции, которые бы его устроили.
Экономить Сергей не привык, поэтому его скромные сбережения очень быстро начали заканчиваться. Тогда ему и пришлось хвататься за ту работу, что была. То подрабатывать грузчиком, то дворником.
Он как раз проходил мимо ресторана, где раньше мог обедать чуть ли не каждый день, по дороге на очередную подобную подработку. И чёрт его дёрнул заглянуть в окно, чтобы насладиться хотя бы видом знакомого интерьера. От увиденного он буквально побелел.
Картина, развернувшаяся перед Сергеем, привела его в глубокий шок.
За лучшим столиком сидела его бывшая жена Наталья с сыном Егором..
Сначала он её даже не узнал. Раньше Наталья носила волосы до плеч и красила их в каштановый, потому что так нравилось Сергею. Теперь у неё была короткая стрижка, а седину она, похоже, закрашивать перестала. Одета она была просто: серый свитер, никаких украшений. Но сидела так, как сидят люди, которые не боятся открыть меню и посмотреть на цены. Напротив неё сидел Аркадий Борисович, хозяин ресторана, и что-то подписывал.
Егор за три года вытянулся так, что Сергей узнал его скорее по старой привычке поджимать одну ногу под себя. Когда они уезжали, ему было четырнадцать. Теперь, значит, семнадцать. Широкие плечи, на подбородке какая-то смешная щетина. Он ел суп, одновременно глядя в телефон, и мать ему ничего не говорила.
Сергей простоял у окна слишком долго. Это стало понятно, когда Егор поднял голову.
Секунды три сын смотрел на него. Потом что-то сказал матери, встал и пошёл к выходу.
Сергей развернулся и быстро пошёл прочь, почти побежал, как будто его поймали на краже. На нём была оранжевая куртка клининговой компании, в руке пакет с рабочими перчатками. До угла он дойти успел.
— Пап!
Он остановился. Можно было сделать вид, что не услышал, но Егор уже его догонял.
— Привет, — сказал сын. Он выскочил без куртки, в одной рубашке, а на улице дул ноябрьский ветер.
— Привет. Ты чего раздетый, простынешь.
— Я на минуту. — Егор посмотрел на куртку, на пакет и отвёл глаза. — Ты тут работаешь?
— Нет. Мимо шёл. По делам.
Егор кивнул так, что стало ясно: не поверил, но спорить не собирается. Лучше бы уж спорил.
— А вы что тут? — спросил Сергей. — Праздник какой-то?
— Мама договор подписала. С Аркадием Борисовичем. Он у неё сыр будет брать.
— Какой сыр?
— Наш. Козий. — Егор пожал плечами. — Коровий тоже, но в основном козий.
Сергей засмеялся. Он не хотел, само получилось. Ему представилась Наталья рядом с козой. Та самая Наталья, которая при нём боялась соседской овчарки и не помнила, чем кабачок отличается от цукини.
Егор перестал улыбаться, хотя и до этого особо не улыбался.
Из ресторана вышла Наталья. Она надевала пальто на ходу, в руках у неё была куртка сына. Сначала она отдала куртку Егору и только после этого посмотрела на Сергея.
— Здравствуй, Серёжа.
— Здравствуй.
Он ждал, что она скажет что-нибудь про его вид или спросит, как там Кристина. Или, наоборот, будет подчёркнуто вежливой, и эта вежливость скажет всё за неё. Но Наталья просто стояла и смотрела на него, как на человека, которого давно не видела и не очень понимает, о чём с ним говорить.
— Ты похудел, — сказала она наконец.
— Бегаю по утрам.
— А. Ну хорошо.
Помолчали. Егор застегнул куртку до самого подбородка.
— Серёж, раз уж встретились. В сентябре мне звонили приставы. Долг по алиментам у тебя уже больше двухсот тысяч. Я не к тому, чтобы… Просто знай, что они с тебя не слезут.
— Я знаю.
— Ну вот.
— Я заплачу. Сейчас просто… перестраиваюсь.
Наталья кивнула точно так же, как минуту назад кивнул сын. Раньше Сергей не замечал, что они похожи.
— Номер у меня тот же, — сказала она. — Пошли, Егор, электричка в семь сорок.
Они пошли к метро, чтобы из самого дорогого ресторана города ехать на электричку. Сергей немного постоял, посмотрел на часы и тоже пошёл. Его ждал склад стройматериалов, где до одиннадцати вечера надо было разгрузить две фуры гипсокартона.
Разгружал он молча. Напарник Рустам, который обычно болтал за двоих, пару раз попробовал завести разговор и отстал.
Три года назад всё выглядело так просто. Наталья его пилила. Спрашивала, почему он опять пришёл в час ночи, почему на карте списания из цветочного, почему он не был на родительском собрании. Кристине было двадцать четыре, она ничего не спрашивала. Однажды Сергей сказал жене: «Поезжай пока к матери в Малые Вешки, Егору полезно пожить на воздухе, а я подумаю». Через месяц подал на развод. Дом был записан на его мать, поэтому Наталье не досталось ничего, кроме материнской избы в ста двадцати километрах от города и алиментов с его официальной зарплаты. Зарплата была тридцать тысяч. Остальное он получал по-другому, и тогда это казалось ему очень умным.
Сергей двенадцать лет продавал кухонное оборудование ресторанам: плиты, пароконвектоматы, холодильные столы, посудомойки. Половина кухонь в центре города работала на том, что он туда поставил. Потом фирма проиграла большой тендер, банк потребовал вернуть кредит, и за полгода всё посыпалось. Кристина продержалась ещё немного и ушла. Уехала на машине, которую он когда-то оформил на неё, чтобы сэкономить на налоге. Дальше были дом, квартира, банк, копейки от страховки. Об этом он старался не думать.
Ночью он сидел на кухне и открыл «Госуслуги». Задолженность по исполнительному производству: двести четырнадцать тысяч триста рублей. Такую сумму приставы насчитали по средней зарплате в регионе, раз официального заработка у него больше не было.
Он закрыл приложение и через минуту открыл снова.
Сергей думал не о козах. Он думал об Аркадии. Аркадия он знал пятнадцать лет и знал, что тот никогда ничего не берёт из жалости. Шеф у него капризный, закупщица злая, поставщиков меняют раз в полгода. Если Наталья до него дошла, значит, продукт у неё хороший. А раз договор подписывала она сама, значит, других продавцов у неё нет.
Утром, в семь, после смены с метлой во дворах на Садовой, он позвонил ей.
— Наташ, это я. Можно я приеду?
Она помолчала.
— Зачем?
— Поговорить. По работе.
— По какой работе?
— По твоей.
Опять тишина. Сергею было слышно, как у неё на фоне что-то гремит, будто крышки от бидонов.
— Приезжай в субботу, — сказала она. — Только к обеду, утром у нас дойка.
До Малых Вешек он добирался два часа на электричке и ещё сорок минут на автобусе. Деревня оказалась не такой уж забитой, как ему когда-то хотелось думать: асфальт до магазина, пара новых домов из бруса, у кого-то во дворе стояла спутниковая тарелка. Дом тёщи он помнил серым, с провалившимся крыльцом. Теперь крыльцо было новое, а за домом стояла длинная пристройка, обшитая белым профлистом.
Наталья провела его сначала в сарай. Восемнадцать коз, одна корова, запах, от которого Сергей сначала задышал ртом, а потом привык. Соседка Валентина в резиновом фартуке кивнула ему так, словно всё про него знала. Скорее всего, так оно и было.
Потом он увидел сыроварню, и там ему было уже легче. Кафель, нержавейка, котёл на двести литров с электрическими ТЭНами. Китайский. Такие он сам продавал фермерам в последний год, когда рестораны почти перестали покупать. Пресс самодельный, камера созревания переделана из старого холодильного шкафа.
— Терморегулятор у тебя врёт, — сказал он и постучал по панели. — Градуса на два точно.
— На полтора, — сказала Наталья. — Я знаю. Подкладываю термометр.
Сыр она начала варить на второй год. В первый год в деревне просто держала коз, молоко продавала дачникам. Потом одна дачница, фудблогер, выложила фотографию её сыра, и пошли заказы. Сейчас у неё было четыре ресторана, Аркадий стал пятым. Дважды в неделю в четыре утра она садилась в старый «Ларгус» и везла всё в город сама. Сайт и упаковку делал Егор. Из-за школы и бесконечных дорог он почти не высыпался.
— И ты ходишь по ресторанам, — сказал Сергей. — Сама. С образцами.
— Хожу.
— И тебя где-то пускают дальше закупщика?
— Где-то пускают.
— А я знаю шефов по именам. Я знаю, у кого какая печь стоит и кто кому должен. Наташ, давай я буду продавать. В городе. За процент.
Он заготовил это ещё в электричке, и вышло почти так, как он репетировал.
Наталья не ответила. Она сняла термометр, посмотрела на него и повесила обратно.
За спиной у Сергея открылась дверь. Он обернулся. Там стоял Егор в куртке, с ведром.
— Мам. Нет.
— Егор, загони коз.
— Нет. — Он поставил ведро. — Он нас выгнал, а теперь ему надо денег, вот он и приехал. Всё же понятно.
— Я приехал, потому что… — начал Сергей и не договорил. Любое окончание фразы звучало бы плохо.
— Вот, — сказал Егор. — Даже соврать не может.
— Егор, — повторила Наталья.
Сын ушёл, коз всё-таки загнал. Сергей видел в окно, как он тащил упирающуюся козу за ошейник и что-то ей выговаривал.
Наталья села на табуретку у котла.
— Слушай, как будет, — сказала она. — Пятнадцать процентов с новых клиентов. Только с тех, кого приведёшь сам. Мои пять ресторанов тебя не касаются, туда ты не ходишь и ничего не обещаешь. Цены я назначаю сама. И пока не закроешь долг, половину твоих процентов я оставляю себе в счёт алиментов. Буду писать расписки, ты их отнесёшь приставам. Чтобы всё было официально.
— То есть на руки мне семь с половиной.
— Семь с половиной.
Он хотел сказать, что за семь с половиной процентов в его прежней жизни не встал бы с кресла. Но его прежняя жизнь уже закончилась, а в новой он в пять утра чистил от листьев Садовую улицу.
— Хорошо.
— Серёж, это не значит, что я тебя простила. Или что-нибудь такое. Мне в городе нужен человек, а тебе нужны деньги. Всё.
— Я понял.
Потом она покормила его щами. Сергей съел две тарелки, и Наталья налила ему третью, ни о чём не спросив. Это было почему-то тяжелее, чем если бы спросила.
Домой он вёз шесть килограммов сыра в термосумке. Три вида: свежий козий, выдержанный, который Наталья называла «Вешкинский», и коровий с пажитником. Термосумка оттягивала плечо всю дорогу, а в автобусе пахла так, что женщина с соседнего сиденья пересела.
Первую неделю его почти нигде не принимали. Гоша Тумасов из гриль-бара на набережной узнал его, засмеялся и сказал: «Серёга, это ж ты мне в девятнадцатом году пароконвектомат с кривым датчиком впарил», — и дальше порога не пустил. В двух местах шефы сменились, а новые Сергея не знали и знать не хотели. В одном ресторане закупщица взяла образец и попросила оставить визитку. Визитки у него не было, он написал номер на салфетке.
Первым согласился винный бар «Лоза» на Пятницкой. Хозяйку, Лену Ворончихину, он когда-то уговорил взять не самую дорогую плиту и не самую дешёвую, и плита до сих пор работала. Лена попробовала все три сыра, выдержанный отрезала себе ещё раз.
— Три кило в неделю, — сказала она. — Если через месяц не испортится качество, возьму пять.
Потом в список добавилась пиццерия на Сенной. За ней кофейня, где делали сырники и брали свежий козий. К концу ноября у Сергея было три клиента, и Наталья перевела ему первые деньги: пять тысяч восемьсот. Вторую половину, столько же, она оставила себе и прислала фотографию расписки. Почерк у неё был прежний, круглый, как у отличницы.
Двор на Садовой Сергей не бросил. Сыр возил по вторникам и пятницам, в метро, с термосумкой на плече и ещё одной в руке.
В середине декабря Наталья слегла с гриппом. Позвонила накануне вечером, голос был сиплый.
— Завтра приедет Егор. Утренней электричкой. Встретишь на вокзале. Сумки две, одна тяжёлая. Он сам не хотел, но больше некому, Валентина с коровой.
— Встречу.
Егор вышел из вагона с двумя сумками и рюкзаком. Тяжёлую сумку Сергею не отдал, отдал лёгкую. Они молча спустились в метро.
Ехать до Сенной было шесть станций. На третьей Егор вдруг спросил, глядя в схему над дверью:
— А почему ты тогда нас отправил?
Сергей ожидал этого вопроса ещё в Вешках и там же понял, что хорошего ответа у него нет.
— Мама меня тогда… — начал он. — У нас всё время были скандалы. Ты помнишь.
— Помню. Ты приходил в час ночи, она спрашивала, где ты был.
— Ну вот.
— А где ты был?
Поезд затормозил. Женщина с коляской попыталась протиснуться к двери, Сергей подвинулся и чуть не уронил сумку.
— Ты же знаешь где, — сказал он.
Егор больше не спрашивал. В пиццерии он сам сдал сыр, сам попросил подписать накладную и проверил, всё ли там правильно. Похоже, он делал это не в первый раз. В «Лозе» Лена спросила, не сын ли это, и Сергей сказал «сын» чуть громче, чем было нужно. Егор ничего не сказал.
На обратном пути, уже на вокзале, Егор сказал, не глядя на отца:
— Двадцать второго января у меня региональный этап олимпиады по химии. В университете, на Лесной. Начало в девять.
— И как ты поедешь? В шесть утра электричкой?
— Мама отвезёт. Если машина заведётся.
— Приезжай накануне. У меня переночуешь, оттуда до Лесной пешком двадцать минут.
— У тебя однушка.
— Ну и что.
— Посмотрим, — сказал Егор и ушёл на платформу.
За неделю до Нового года Сергей попал в «Меридиан». Шеф гостиничного ресторана, Витя Колосов, когда-то работал у Аркадия су-шефом, а Сергей ставил им всю горячую линию. Витя попробовал сыр, позвал управляющего, и тот тоже попробовал.
— Нам на завтраки, — сказал управляющий. — Фермерский стол, гостям нравится. Шестьдесят кило в месяц. С января сможете?
Сергей быстро прикинул. Пятнадцать процентов от шестидесяти килограммов выходили больше, чем все три его клиента вместе. Он сказал «сможем» и тут же пожал руку. В прежней жизни он обещал так сто раз: пожал руку, а детали потом.
Из гостиницы он сразу позвонил Наталье.
— Шестьдесят кило в месяц! «Меридиан»! Наташ, ты понимаешь?
— Серёжа, у меня восемнадцать коз, — медленно сказала она. — Сверх того, что я уже отдаю, выйдет килограммов пятнадцать, и то если никто не заболеет. Шестьдесят я физически не сделаю.
— Купи молоко у соседей.
— У каких? У Валентины одна корова.
— В Климове есть ферма, я смотрел. Возьми у них молодой сыр, довыдержи, упакуй в свою…
Она не отвечала.
— Наташ?
— Нет.
— Ты понимаешь, что я там уже слово дал? Людям, с которыми я пятнадцать лет работал?
— Ты дал. Не я.
— Ты всю жизнь так, — сказал он, и голос у него сорвался, чего он сам от себя не ожидал. — Копейку бережёшь, а рубль мимо идёт. Потому и сидишь в своих Вешках с козами.
Она повесила трубку.
Вечером Сергей нашёл сайт «Климовской сыроварни». Там был телефон отдела продаж и страница «Партнёрам». Он написал сообщение: «Добрый день, у меня есть клиент на шестьдесят килограммов в месяц, гостиница уровня…» Прочитал его и стёр. Написал ещё раз, короче. Посмотрел на время: половина двенадцатого. Отправлять в такое время было неудобно, и он решил отправить утром.
Утром, в шесть, он мёл двор на Садовой. Снега за ночь навалило по щиколотку, и он сначала сгрёб его с тротуара, потом взялся за дорожку к подъезду. Там вечно никто не чистил, потому что дорожка формально числилась за другой управляйкой. Снег был тяжёлый, мокрый. На середине дорожки Сергей остановился, воткнул лопату в сугроб и позвонил Колосову.
— Вить, это Сергей. Слушай. Я вчера погорячился. Шестьдесят мы не дадим. Пятнадцать дадим, с февраля. Больше у нас просто нет, это одна ферма, восемнадцать коз.
Колосов долго молчал.
— Серёга, ты как был трепло, так и остался, — сказал он наконец. Впрочем, без особой злости. — Ладно. Пятнадцать. Но тогда цена выше, раз эксклюзив. Поставим отдельной позицией, «от фермы» напишем. Управляющему сам скажешь, я за тебя краснеть не буду.
— Скажу.
Он позвонил управляющему в девять. Разговор получился неприятный, короткий, но пятнадцать килограммов остались. Потом Сергей набрал Наталью. Она ответила после пятого гудка.
— Я позвонил в «Меридиан». Пятнадцать килограммов, с февраля. Сможешь?
— Пятнадцать смогу.
— Цену они согласны поднять. На двадцать процентов. Как эксклюзив.
— Хорошо.
— Наташ, я вчера…
— Я знаю, — сказала она. — Егор приезжает двадцать первого, вечерней электричкой. Ты не передумал?
— Нет.
Двадцать первого января Сергей пропылесосил квартиру и вынес на помойку коробку со старыми бумагами фирмы, которая два года простояла в углу. Купил в хозяйственном второе одеяло. Себе он собирался постелить на полу, а Егору отдать диван.
Егор приехал в девятом часу, с рюкзаком и пакетом, в котором лежала банка с тушёной козлятиной от матери. Он постоял в прихожей и огляделся. В квартире не было почти ничего из старой жизни, только кофемашина на подоконнике. Она сломалась ещё в прошлом году, но выбросить её у Сергея не поднималась рука.
— Работает? — спросил Егор.
— Нет.
— А зачем стоит?
— Не знаю. Стоит.
Они разогрели козлятину и съели её с гречкой. Сергей натёр сверху Вешкинского. Кусок был треснутый, Лена вернула его, и Сергей его не выбросил.
— Ты его сам ешь? — удивился Егор.
— Бракованный. Что, выкидывать?
— Мама тоже так говорит.
Егор разложил на кухонном столе распечатки с задачами и до одиннадцати что-то решал, шевеля губами. Сергей мыл посуду так долго, как никогда в жизни. Потом он заглянул сыну через плечо, ничего не понял и пошёл стелить.
Спал он плохо. Пол был жёсткий, из-под балконной двери дуло. Егор на диване поворочался и уснул быстро, как засыпают только в семнадцать лет.
В семь утра Сергей сварил два яйца и сделал бутерброды. Егор съел один, второй завернул в салфетку и сунул в рюкзак.
— Проводить тебя? — спросил Сергей.
— Не надо. Я по навигатору.
— Ну… удачи.
Егор обулся, взялся за ручку двери и обернулся.
— Пап. А тогда, у ресторана. Ты правда мимо шёл?
Сергей вытер руки о полотенце.
— Нет. На разгрузку. Гипсокартон, две фуры.
Егор кивнул. На этот раз по-другому.
— Я знал, — сказал он и вышел.
Сергей постоял в прихожей, пока в подъезде не хлопнула дверь. Потом надел оранжевую куртку и пошёл на Садовую. За ночь снова намело. Ещё нужно было успеть до двенадцати отвезти Лене пять килограммов: через месяц она всё-таки увеличила заказ.
