Нижний Новгород. Сергей Власов никогда не думал, что день, который должен был стать обычным зимним вечером, навсегда разрушит его семью.
Он открыл калитку и сразу услышал плач дочери. Но это был не детский каприз. В голосе восьмилетней Алисы был настоящий страх. Во дворе он увидел страшную картину: девочка стояла на холоде, дрожа всем телом, а её лицо было заплакано. Она едва могла говорить.
— Папа… у меня очень болит бок…
Сергей сорвал с себя куртку, укутал дочь и прижал её к себе. Она была ледяной.
Жена вышла следом и спокойно сказала: — Не жалей её. Она должна понимать, что нельзя пачкать еду и устраивать беспорядок.
В тот момент Сергей понял: он слишком долго закрывал глаза на то, что происходило дома.
В его сумке уже лежали подписанные документы о разводе. Утром он ещё сомневался. А вечером просто достал их и протянул женщине, с которой прожил десять лет.
— Всё закончено.
Марина взяла бумаги и даже не посмотрела на них. Она перевела взгляд на Алису, которая сидела у него под курткой, потом снова на Сергея.
— Ты прямо тут решил? Во дворе?
— Утром решил. А сейчас просто отдаю.
— Ну да. Приехал на три дня и сразу во всём разобрался.
Он ей не ответил. Поднял Алису на руки, и она вскрикнула так, что Марина отступила на шаг. Сергей занёс дочь в дом, прямо в ботинках прошёл в зал и посадил её на диван. На кухне на полу так и лежал разлитый суп, осколки тарелки кто-то сгрёб веником к плите и бросил. Он укрыл Алису пледом, стал растирать ей ладони. Руки были красные и совсем не гнулись.
— Где болит? Покажи.
Она подняла кофту. На левом боку, пониже рёбер, расплылось тёмное пятно размером с его ладонь.
— Это откуда?
Алиса молча посмотрела на мать, которая стояла в дверях.
— Да ударилась где-то опять, — сказала Марина. — Она целый день носится как ненормальная.
Сергей вынул телефон. Хотел он только одного: посмотреть, сколько она там простояла. Камеру над крыльцом он поставил в октябре, когда у них с порога утащили посылку. С тех пор он заходил в приложение раза два, не больше.
Он отмотал запись назад и сразу наткнулся на то, чего не ждал. В 16:12 Алиса в розовом комбинезоне выходит во двор и направляется к качелям. Летом он сам сварил ей эти качели из профильной трубы. Она забирается на перекладину, цепляется коленями и повисает вниз головой, руки болтаются. Этому трюку он научил её в июле, и тогда она хохотала. Сейчас колени проскальзывают по обледенелому металлу, и она падает боком на бордюр, которым обложена площадка под качелями. Секунд десять лежит и не двигается. Потом встаёт, держится за бок и медленно идёт к дому.
Сергей развернул экран к Марине. Она досмотрела до конца, и лицо у неё изменилось.
— Я не знала, — сказала она. И повернулась к дочери: — Ты почему мне не сказала?
— Ты бы ругалась, что я на качели лазила, — прошептала Алиса. — Ты же говорила, зимой нельзя.
Марина опустилась на подлокотник кресла.
Сергей снова уставился в телефон и промотал дальше. В 16:50 дверь распахивается, и Марина за руку выводит Алису на крыльцо. На девочке колготки, кофта и тапки. Дверь закрывается. Алиса стучит, потом садится на ступеньку, потом встаёт, потому что сидеть холодно. Так продолжается до 17:31, когда у калитки загораются фары его машины.
Выходило сорок одна минута. На улице было минус двенадцать, он это видел на приборной панели, когда подъезжал.
— А это ты знала? — спросил он.
— Она тарелку швырнула.
— Я не швыряла, — сказала Алиса и заплакала. — Она сама выпала. Мне держать больно было.
Марина хотела что-то сказать, но промолчала. Сергей завернул дочь в плед вместе с курткой и понёс к машине. Марина тоже стала натягивать сапоги.
— Нет, — сказал он.
Она так и осталась в прихожей, один сапог надет, второй в руке.
В детской областной на Ванеева их продержали в приёмном почти до десяти. Сделали рентген и УЗИ, врач долго водила датчиком по боку, и Алиса терпела, стиснув зубы. Нашли трещину в девятом ребре. Селезёнка оказалась цела, свободной жидкости не было, но на ночь всё равно решили оставить, понаблюдать. Температура у Алисы была тридцать пять и шесть.
— С качелей упала, так? — Врач писала и не поднимала головы. — Во сколько?
— Около четырёх.
— А привезли почти в восемь. И с переохлаждением. — Она наконец посмотрела на него. — Где она была?
Сергей помолчал.
— Дома.
— Понятно. — Врач снова стала писать. — Я должна сообщить. По детским травмам мы всегда передаём в полицию, так положено. Придут и спросят. Вы не пугайтесь, это обычная процедура.
Разрешили остаться в палате. Там стояла вторая кровать, пустая, и Сергей сидел на ней в куртке, потому что куртка всё никак не высыхала. В половине одиннадцатого пришло сообщение от Марины: «Как она?» Он написал длинный ответ и стёр его. Потом отправил: «Трещина в ребре. До утра оставили». Она ответила сразу: «Я приеду». Он написал: «Не надо».
В одиннадцать позвонила тёща, Лидия Петровна.
— Серёжа, ты что устроил? Марина вся в слезах, трубку взять не может. Какие бумаги? Какой развод? Ребёнок с качелей упал, с кем не бывает...
Он сбросил звонок. Она перезвонила, и он выключил звук.
Алиса не спала. Он думал, что она уснула, но в темноте она вдруг спросила:
— Пап, а маму теперь заберут?
— Кто заберёт?
— Полиция. Тётя-врач сказала, что полиция придёт. Я слышала.
— Никто её не заберёт. Спи.
Алиса полежала молча.
— Мама хорошая. Она просто устаёт. Она меня на крыльцо только когда я совсем плохо себя веду ставит.
— А ты часто плохо себя ведёшь?
Она подумала, как будто считала про себя.
— Ну... когда ты уезжаешь.
Сергей ничего не ответил. Он вышел в коридор, дошёл до автомата с кофе, постоял возле него и вернулся, так ничего и не купив.
Утром пришла инспектор по делам несовершеннолетних, капитан Шубина, невысокая женщина лет пятидесяти с пакетом из «Магнита», из которого торчали бумаги. Сначала она поговорила с Алисой, при этом была больничный психолог, а Сергея попросили подождать в коридоре. Минут через двадцать позвали его.
— Дочка говорит, что упала сама, а мама ни при чём, — сказала Шубина. — И ещё говорит, что на крыльце стояла, потому что заслужила. Сама, говорит, виновата. Такое я слышу часто. — Она вздохнула. — Вы что-нибудь можете добавить?
Телефон лежал у него в кармане. Можно было показать только первую часть, с качелями. Это была чистая правда: ребёнок упал, отец привёз в больницу. Потом суд, соглашение, которое он уже подписал, Алиса остаётся с матерью, он платит алименты и забирает её на выходные. Утром в сумке лежал именно этот вариант.
Он вспомнил, как Алиса стучит в дверь и как потом садится на ступеньку и тут же встаёт.
Он достал телефон и показал всё целиком.
Шубина смотрела молча, один раз отмотала назад и попросила скинуть ей файл.
— Скорее всего, будет протокол по пять тридцать пять, это административка, — сказала она. — Постановка на учёт. Если найдутся ещё эпизоды, проверка может уйти и в сто пятьдесят шестую, но загадывать не буду. Вы разводитесь?
— Да.
— Где ребёнок будет жить?
Сергей подумал про соглашение, которое вчера отдал Марине.
— Со мной.
— Тогда запись придётся показывать в суде. — Шубина убрала телефон. — Вы кем работаете?
— Инженер-наладчик. Езжу по объектам. Тюмень, Сургут.
— Надолго уезжаете?
— Недели на три. Иногда на месяц.
Она посмотрела на него поверх очков и ничего не сказала. Всё было понятно и так.
Выписали их на следующий день, с корсетом не стали связываться: сказали беречь бок, не бегать и пить обезболивающее, если будет нужно. Сергей повёз Алису не домой в Афонино, а к своей матери в Сормово. У Галины Ивановны была двушка на Коминтерна. Алису она уложила с собой в спальне, а Сергею постелила на раскладном диване в зале, на котором он спал последний раз ещё студентом.
— Надолго? — спросила мать на кухне, когда Алиса уснула.
— Не знаю, мам.
— Я не про то. Я не выгоняю. Я про работу. Ты же в понедельник в Тобольск собирался.
— Не поеду.
Она поставила перед ним тарелку с котлетами и больше ни о чём не спрашивала.
Во вторник он поехал в Афонино за вещами Алисы. Марина была дома. Она сидела на кухне с ноутбуком, на экране висела какая-то таблица. Она работала бухгалтером на удалёнке у трёх фирм сразу, поэтому все эти годы днём с Алисой была она, а когда Сергей уезжал, то и вечером, и ночью, и в выходные.
— Мне звонили, — сказала она, не поворачиваясь. — Из полиции. Сказали прийти в пятницу. Ты им всё показал.
— Показал.
— Ты мог сказать, что она упала. Это же правда.
— Это половина правды.
Она захлопнула ноутбук и развернулась к нему.
— Меня на учёт ставят, Серёжа. Мама уже всем в Кстове рассказала, какой ты подлец, и теперь все знают, за что. Понимаешь? Все знают.
— Она сорок минут стояла в кофте.
— Я знаю! — крикнула Марина. Потом тише: — Думаешь, я не знаю? Я эту запись у себя в приложении раз двадцать посмотрела. У меня же тоже доступ.
Сергей молчал. Он поднялся на второй этаж, в комнату Алисы, стал складывать в сумку школьную форму, пижаму и зайца, без которого она не засыпала. Марина пришла следом и встала в дверях.
— Я тебе в ноябре говорила, — сказала она. — Помнишь? Не езжай в декабре, я больше не могу. Одна, одна, одна. Она у меня в школе, уроки, кружок, работа до ночи, крыша течёт. А ты что ответил? Мариш, там премия, на неё крышу и перекроем.
— Это не значит, что можно выставлять ребёнка раздетым на мороз.
— Не значит. — Она кивнула. — Не значит. Я просто хочу, чтобы ты знал. Ты не один это увидел. Ты это десять лет не видел, потому что тебя не было.
Он застегнул сумку.
— Соглашение я переписал. Алиса живёт со мной. Ты видишься с ней когда хочешь, только первое время при мне.
Он положил листы на стол Алисы, рядом с пеналом. Марина подошла, взяла их, прочитала первую страницу.
— А работать ты когда будешь? Кто её из школы забирать будет? Мама твоя из Сормова сюда ездить будет?
— С Колесниковым я поговорил. Уволюсь, если не переведёт без командировок.
Марина засмеялась, и смех был нехороший.
— Десять лет я тебя просила. А хватило одного видео.
Она положила листы обратно.
— Подписывать не буду. Я ей мать. Пусть суд решает.
Колесников не перевёл.
— Власов, ты меня без ножа режешь, — сказал он по телефону. — У меня на Тобольск всего двое, и ты один из них. Ну возьми ты месяц за свой счёт, разберись там и возвращайся.
— Я не вернусь, Андрей Палыч.
— Сто семьдесят в месяц, Серёжа. Кто тебе в Нижнем столько даст?
Никто не дал. Через неделю Сергея взяли в ОТК на завод в Сормове на девяносто пять. От дома матери туда было десять минут пешком. От Афонина до Алисиной школы Сергей теперь каждое утро ехал сорок минут через Мызинский мост, в пробке, выезжать приходилось в семь. Алиса спала на заднем сиденье, прижав к себе рюкзак. Обратно её забирала Галина Ивановна: двумя автобусами до Афонина, потом ещё раз двумя до дома. Уже на второй день она пришла вся белая и сидела на табуретке в прихожей, не снимая пальто.
— Ничего, — сказала она. — Привыкну.
Сергей начал искать школу в Сормове. Посреди третьей четверти в ближнюю не брали, во вторую брали, но только с апреля.
В пятницу Марина сходила в полицию. Вечером она позвонила сама, впервые за две недели.
— Пятьсот рублей, — сказала она. — Штраф. Пятьсот рублей и учёт. Вот из-за этого ты...
Она не договорила. Сергей слышал, как у неё на кухне гудит чайник и щёлкает, выключаясь.
— Дашь ей трубку?
Он отнёс телефон Алисе. Та говорила с матерью долго, минут двадцать, рассказывала про бабушкин телевизор, про то, что в классе у Кости Дементьева родился брат, про то, что бок уже почти не болит, только когда смеёшься. Сергей мыл посуду и не прислушивался. Он старался не прислушиваться.
Через два дня Марина приехала в Сормово без звонка. Галина Ивановна открыла ей дверь и молча ушла к себе. Алиса была в школе, её вела мать, Сергей только что вернулся со смены.
— Выйдем? — сказала Марина.
Они вышли на площадку. Сосед с пятого как раз тащил вниз по лестнице санки с мешком картошки, и они посторонились, пропуская его.
Марина достала из сумки соглашение, свёрнутое вдвое.
— Я подписала.
Сергей взял листы и развернул. Подпись действительно стояла, на каждой странице, как полагается.
— Почему?
Она долго смотрела на лестничный пролёт.
— Она по телефону спросила: мам, а ты меня опять на крыльцо ставить будешь? Я говорю: нет, никогда. А она мне: ты в прошлый раз тоже так говорила.
Сергей молчал.
— Я не помню, когда был прошлый раз, — сказала Марина. — Вот в чём дело. Их столько было, что я не помню.
Она застегнула сумку.
— Только выходные мои. Каждую субботу. И не при тебе, при твоей маме, если уж обязательно кто-то должен сидеть. На тебя я смотреть не могу.
— Первые месяца два при мне, — сказал Сергей. — Потом посмотрим.
Марина хотела возразить, но кивнула.
— Алименты с меня суд назначит. Пусть назначает, я платить буду.
— Не надо.
— Надо, — сказала она и начала спускаться, не дожидаясь, пока он скажет что-нибудь ещё.
В первую субботу она приехала к одиннадцати. Привезла пакет мандаринов и набор для вышивания, про который Алиса ей рассказывала по телефону. Алиса сначала не выходила из спальни и сидела на бабушкиной кровати с зайцем. Марина разулась, прошла на кухню, поставила мандарины на стол и стала ждать. Сергей сидел напротив и листал в телефоне прайс на пластиковые окна для материной квартиры. Смотреть ему было не на что, и он просто листал.
Минут через десять Алиса пришла, встала в дверях и принялась разглядывать набор.
— Это с котом?
— С котом, — сказала Марина. — Там две картинки, можно выбрать.
Они вышивали за кухонным столом до обеда. Марина показывала, как продевать нитку, Алиса путалась, злилась, и Марина терпеливо распускала за ней. Один раз Алиса засмеялась, схватилась за бок и сказала «ой», и Марина застыла с иголкой в руке и смотрела на неё, пока та не отдышалась. Галина Ивановна сварила борщ, Марина есть отказалась и только выпила чаю. Потом она долго мыла свою кружку. Кружка была одна, а мыла она её так, будто перемывала всю посуду.
В три Марина стала собираться. В прихожей она обулась и, выпрямившись, сказала, не глядя на Сергея:
— Можно я в следующую субботу её к себе заберу? С ночёвкой.
Алиса посмотрела на отца. Сергей увидел, что она сама не знает, чего хочет, и ждёт, чтобы решил он.
— Пока нет, — сказал он. — Приезжай сюда.
Марина кивнула, взяла сумку и открыла дверь. Алиса выскочила за ней на площадку прямо в носках, обняла её, осторожно, одной рукой, потому что берегла бок. Марина постояла, потом погладила её по голове и пошла вниз. Шаги стихли где-то на втором этаже.
Алиса вернулась, закрыла дверь и вытерла нос рукавом.
— Пап. А ты в понедельник уедешь?
— Нет. Я теперь тут работаю, на заводе. Ты же знаешь.
— А в следующий понедельник?
— И в следующий.
Она подумала и пошла в спальню, к зайцу и вышиванию.
— Посмотрим, — сказала она с порога. Совсем как Марина.
