Наша бухгалтерия вчера не работала полдня. Мы пили корвалол, заваривали чай и слушали историю нашей начальницы отдела кадров, Ирины Петровны. Ей пятьдесят восемь, она роскошная, умная женщина с хорошей внешностью. И вчера вечером к ней приполз блудный муж.
Виктору в прошлом году отмечали шестьдесят лет. Он тогда произносил за столом красивые тосты, обнимал свою Ирочку, рассказывал, как они вырастили двоих сыновей и теперь будут спокойно стареть вместе.
А ровно через три месяца после этого юбилея у образцового семьянина сорвало крышу.
Он начал задерживаться после работы. Потом вдруг купил себе молодежные зауженные джинсы и яркие кроссовки, в которых смотрелся как престарелый рэпер. Стал пользоваться каким-то резким дорогим парфюмом и записался в барбершоп.
Ирина тогда списывала всё на кризис возраста. Думала, ну пусть мужик потешит свое эго, седина в бороду, бывает. Пока он не пришел домой одним вечером, не сел на кухне и не заявил, что уходит навсегда.
Крах тридцатилетней семьи ради массажистки Оказалось, у него случилась великая, неземная любовь с тридцатилетней массажисткой из клиники, куда он ходил лечить свою больную поясницу. И эта молодая муза от него забеременела.
Виктор тогда расправил плечи, гордо втянул свой живот и заявил Ирине прямым текстом:
"Я мужик в самом расцвете сил. Я хочу снова стать молодым отцом, пережить эти эмоции. А с тобой мы превратились в унылых стариков". Он быстро собрал свои вещи, забрал со счета львиную долю общих накоплений на "новую семью" и отбыл в светлое будущее.
Ирина тогда чуть с ума не сошла. Мы откачивали ее всем коллективом. Она похудела на десять килограммов за месяц, плакала у меня в кабинете и просто не понимала, как ей жить дальше. Тридцать пять лет брака, совместные студенческие годы, дефицит девяностых, бессонные ночи с их сыновьями – всё это просто выкинули на помойку ради молодой девчонки.
Но время реально лечит. Полгода Ирина была чернее тучи, а потом начала потихоньку оттаивать. Дети ее очень поддержали, мы на работе старались отвлекать.
Она сделала косметический ремонт в квартире, выкинула его старое продавленное кресло. Съездила с подругами на отдых. И знаете, она только-только начала кайфовать от своей одинокой, спокойной жизни.
Оказалось, что жить одной – это потрясающе. Никто не храпит под ухом, не раскидывает носки по углам. Не нужно каждый вечер нестись с работы с полными пакетами, чтобы ровно в семь подать на стол горячий ужин из трех блюд, потому что "Витенька привык к домашнему".
Она стала спать звездой на огромной кровати, записалась на аквааэробику и по вечерам спокойно читала книги в тишине. Женщина просто расцвела на глазах.
Фотографии счастливого отцовства в соцсетях Где-то через десять месяцев после его ухода наши девчонки из бухгалтерии чисто из женского любопытства нашли страничку этой самой массажистки в соцсетях. Мы тогда собрались всем отделом у монитора.
Молодая жена позиционировала себя как блогер-мать. Везде стояли статусы "Счастливая жена лучшего мужа и мамочка ангелочка". И мы начали листать фотографии.
Вот выписка из роддома. Муза стоит с идеальным макияжем и огромным букетом, а рядом Виктор держит розовый конверт. И лицо у него на этом фото не светится от счастья. У него вид человека, которого сейчас хватит инфаркт. Серый, осунувшийся, с испуганными глазами.
А вот свежее фото с прогулки в парке. Молодая мама пьет кофе из стаканчика, кокетливо отставив ножку на фоне коляски. А на заднем плане на скамейке сидит Виктор. Он как будто спит сидя. Голова запрокинута, рот приоткрыт, и выглядит он так, словно разгрузил вагон угля.
Мы тогда в офисе посмеялись, обсудили, как тяжело дается вторая молодость, и благополучно закрыли эту страницу.
Мы и представить не могли, что картинки из интернета – это еще цветочки.
Но расскажу всё по порядку, как Ирина рассказывала нам вчера. Сначала был звонок.
Дней десять назад, в обычный вторник, Ирина сидела вечером на диване с книжкой, и тут ей позвонили с незнакомого номера. Обычно она такие сбрасывает, мало ли, банк или опять про «ваш полис». А тут почему-то взяла.
– Ирина Петровна? Это Кристина. Жена Виктора.
Ирина потом говорила, что сначала даже не поняла, какого Виктора. Честное слово. За год у нее в голове «Виктор» и «муж» как-то разъехались по разным полочкам.
А Кристина не стала ходить вокруг да около. Голос уставший, но деловой, как будто она звонит в управляющую компанию насчет протечки.
– Я вас очень прошу, заберите его обратно.
Ирина молчит. Кристина продолжает:
– Вы не подумайте, я не истерю. Я просто больше не могу. Он спит. Всё время спит. Приходит с работы, ест и спит. В восемь вечера он уже храпит так, что Сонечка просыпается. Ночью я к ней встаю, он не встает, у него спина. Ему пелёнку поменять – у него спина. Коляску в лифт занести – спина. Он теперь на больничном, третью неделю лежит на полу на коврике, стонет. Я с ребенком и с ним. У меня два ребенка, понимаете? Один из них шестьдесят один год.
Ирина, по ее словам, на этом месте чуть не засмеялась, но сдержалась.
– Кристина, а я тут при чем?
– Вы же с ним тридцать пять лет прожили. Вы привычная. Вы знаете, как с ним. Он про вас всё время говорит – Ира то, Ира сё, Ира котлеты делала на пару. Пусть живет у вас, а алименты будет платить нам. Я не против, чтобы он к Сонечке приезжал.
Вот тут Ирина и положила трубку. Не нагрубила, просто нажала на красную кнопку и положила телефон на подлокотник экраном вниз. А потом, говорит, пошла на кухню и зачем-то начала протирать уже чистую плиту.
Нам она об этом звонке рассказала на следующий день, и мы тогда, конечно, хохотали. Наша Люда из расчетного даже предложила ответить Кристине, что возврату и обмену товар не подлежит, потому что нарушена упаковка. Ирина посмеялась вместе с нами, но как-то одним ртом. Я это заметила, потому что сижу с ней рядом уже двенадцать лет.
А позавчера вечером он пришел сам.
Позвонил в дверь. Не открыл своим ключом, хотя ключи у него остались, Ирина замки не меняла, как-то руки не дошли. Именно позвонил. Она посмотрела в глазок и увидела Виктора со спортивной сумкой. В тех самых ярких кроссовках, только теперь они были уже не яркие, а какие-то серо-лимонные, со стоптанными задниками.
Она открыла. А что делать, соседи же.
Он зашел, разулся, аккуратно поставил кроссовки носами к стене, как всегда ставил тапки. Прошел на кухню. Остановился в дверях и долго смотрел на то место, где раньше стояло его кресло. Теперь там у Ирины стоит маленький столик с орхидеей.
– А кресло где?
– Выкинула.
– Понятно.
И сел на табуретку. Ирина говорит, он похудел, но не красиво, а как-то нездорово, щеки втянулись, а живот остался. Барбершопа давно не было, борода отросла клочками. Рубашка мятая, с пятном на плече. Она сразу поняла, что это за пятно, сама двоих вырастила – детская отрыжка.
– Ир, есть что-нибудь поесть?
И вот тут, девочки, я бы на ее месте, наверное, сказала бы что-нибудь очень остроумное. А Ирина достала из холодильника гречку, которая осталась со вчерашнего дня, погрела в микроволновке и поставила перед ним. Ни котлет, ни супа, ни компота. Она теперь просто так не готовит, ей одной не надо.
Он ел молча и очень быстро. Потом сказал:
– Можно я посплю? Я четвертый месяц нормально не спал. Я не про то, Ир, ты не думай. Просто посплю.
И она ему постелила на диване в гостиной.
Вот на этом месте у нас в бухгалтерии и начался корвалол. Люда кричала, что надо было спустить его с лестницы вместе с сумкой. Молоденькая Настя, которая у нас полгода работает, наоборот, сказала, что это очень по-человечески. Оксана Валерьевна из планового вообще ничего не сказала, но потом я видела, как она в курилке кому-то звонила и говорила: «Ну я же тебе говорила, что они все возвращаются».
А Ирина сидела с чашкой, крутила ее за ручку и повторяла:
– Он спал двенадцать часов. Я на работу уходила, он спал. Я его будить не стала.
Утром он проснулся, когда ее уже не было дома, и позвонил ей на работу. Я как раз стояла рядом с ее столом и видела, как она слушала. Лицо у нее было такое, будто ей зачитывают номер счета, который надо записать без ошибок.
А сказал он вот что. Кристина его назад не ждет. Квартиру они снимают, срок аренды кончается в следующем месяце, а хозяйка поднимает цену. Денег больше нет. Те два миллиона, которые он снял с общего вклада, ушли на первые месяцы аренды, на выписку, на машину Кристине, чтобы она с ребенком не ездила на такси, на коляску за сто двадцать тысяч и на что-то там для ее блога. И если Ира его не пустит, то Кристина сказала, что квартира наполовину его, и пусть тогда он свою половину забирает деньгами.
– Ир, я не хочу так, – сказал он в трубку. – Это она так. Но мне жить негде.
Ирина ответила, что ей надо работать, и положила трубку. Когда она вернулась вечером, его уже не было. На диване было сложено постельное белье, а на кухонном столе лежала вымытая тарелка из-под гречки.
Это я всё написала вчера, по горячим следам. А сегодня дописываю, потому что история на этом не кончилась, а если честно, только началась. Прошло с тех пор почти два месяца.
Первое, что мы сделали, – пошли к нашему юристу, Семену Аркадьевичу. Он у нас в организации по договорам, семейными делами не занимается, но человек грамотный и порядочный. Он надел очки, выслушал Ирину и спросил:
– Квартира когда куплена?
– В две тысячи шестом. В ипотеку. Мы ее вместе выплачивали до пятнадцатого года.
– На кого оформлена?
– На меня.
– В браке?
– Ну да.
– Раздел имущества при разводе делали?
И тут Ирина замолчала. Потому что развод они оформили быстро, через ЗАГС, по обоюдному согласию, дети взрослые. Виктор торопился, Кристине надо было рожать уже замужней. А Ирина тогда лежала пластом и подписала бы что угодно, лишь бы всё кончилось. Про квартиру никто даже не вспомнил. Ей казалось само собой разумеющимся, что он ушел, значит, ушел.
Семен Аркадьевич снял очки и сказал то, что мы все уже поняли по его лицу. Квартира общая. Не важно, на кого записана. Требовать раздел Виктор может еще долго, срок идет не с развода, а с того дня, когда ему не дали пользоваться. Половина его.
– Но, – сказал Семен Аркадьевич и поднял палец, – деньги с вклада тоже были общие. Если он снял два миллиона и потратил их не на семью, а на новую семью, это можно требовать учесть при разделе. Ваш миллион из этих двух. Доказывать придется, но выписки у вас есть, дата свадьбы у него есть, дата рождения ребенка есть. Суд, скорее всего, учтет.
Мы потом сели считать. Квартиру, трешку в хорошем районе, риелтор, знакомая Люды, по телефону оценила примерно в одиннадцать миллионов. Половина – пять с половиной. Минус миллион, который он должен ей за вклад. Выходит, четыре с половиной миллиона Ирина должна отдать Виктору, если хочет остаться в квартире одна.
У Ирины на счету было шестьсот тысяч. Она их за этот год отложила сама, из зарплаты, и очень этим гордилась.
– Ну и всё, – сказала она и захлопнула блокнот. – Значит, продавать.
Но так просто «ну и всё» не получилось.
На следующий день ей позвонил старший сын, Андрей. Ему тридцать три, у него жена и двое детей, живут они в ипотечной двушке на другом конце города. Виктор, как выяснилось, успел позвонить ему первым.
Андрей приехал к матери вечером. Ирина нам потом рассказывала этот разговор почти дословно, видно было, что он ее задел сильнее, чем весь визит Виктора.
– Мам, ну зачем продавать? Это же наш дом. Мы тут выросли.
– А что ты предлагаешь?
– Ну пусти его в маленькую комнату. Мою бывшую. Она всё равно пустая стоит. Он будет коммуналку платить, продукты себе покупать. Вы даже пересекаться не будете. Он в шесть уходит, в восемь спит.
– Андрюша, я год училась жить одна.
– Мам, ну ему же шестьдесят один год. Куда ему идти? На съем с его пенсией и зарплатой, плюс алименты? Он же отец.
– Отец, – сказала Ирина. – Вот пусть и будет отцом. Там, где его дочь.
Андрей помолчал, походил по кухне, потрогал орхидею.
– Ты же понимаешь, что после продажи тебе хватит только на однушку. Или на двушку где-нибудь у кольцевой.
– Понимаю.
– А внукам куда приезжать?
И вот тут Ирина, как она сказала, в первый раз по-настоящему разозлилась. Потому что внуки к ней приезжали в последний раз на Новый год, и то на три часа. И она вдруг ясно поняла, о чем на самом деле говорит сын. Трешка в хорошем районе – это когда-нибудь наследство. Его и Максима. А мама с папой в разных комнатах – это такой способ сохранить квартиру целой, пока они оба живы.
Она не стала ему это говорить. Сказала только, что подумает. Андрей уехал обиженный, даже чай не допил.
Младший, Максим, позвонил через день и сказал ровно одну фразу: «Мам, продавай, если хочешь, мне от этой квартиры ничего не надо». И потом еще добавил, что с отцом он разговаривать не будет, пока тот не перестанет звонить и жаловаться. Ирина пересказывала это с гордостью, но и с какой-то тревогой. Всё-таки сын и отец.
А потом Виктор сам предложил то же самое, что Андрей. Видимо, они договорились. Позвонил Ирине в субботу утром и очень тихо, очень вежливо, как будто просит взаймы у малознакомого человека, сказал:
– Ир, давай я не буду ничего делить. Я в маленькой комнате поживу. Мне много не надо. Ты меня даже не заметишь. Я буду Кристине алименты платить, к Соне ездить по выходным. А квартира останется как есть, детям.
И знаете, что самое страшное? Она почти согласилась.
Она нам потом честно в этом призналась. Говорит, всю субботу ходила по квартире и смотрела. На новую ванную, которую сделала весной, с плиткой, которую сама выбирала три недели. На кухню, где теперь всё стоит так, как удобно ей. На свою кровать. На маленькую комнату, в которой и правда ничего нет, кроме старого шкафа и гладильной доски. И думала: ну а что такого. Он тихий. Он спит. Он будет уходить на работу. Зато не надо ничего продавать, упаковывать тридцать лет жизни в коробки, искать новую квартиру, ругаться с риелторами.
В воскресенье она даже вытащила из маленькой комнаты гладильную доску.
А в понедельник пришла на работу и попросила у меня калькулятор, хотя у нее на столе свой лежит. Села напротив и стала считать вслух. Сколько он будет платить за коммуналку. Сколько стоит его еда. И вдруг остановилась и говорит:
– Галь, а кто ему будет готовить?
– Он сам.
– Он тридцать пять лет сам себе ничего не готовил. Он будет стоять у меня на кухне с пакетом пельменей и спрашивать, где кастрюля. А потом у него заболит спина. А потом я буду ему покупать мазь. А потом он сляжет, и Кристина скажет, что это теперь моя забота, потому что он живет у меня.
Я ничего не ответила. Она сама всё сказала.
– Нет, – сказала Ирина. – Не маленькая комната. Продаю.
Вечером она позвонила Виктору и сказала, что согласна на раздел, но через нотариуса, без суда, и с учетом того самого миллиона. Он сначала начал что-то говорить про миллион, что деньги ушли на ребенка, что это святое. Ирина ответила, что тогда пусть будет суд, и она принесет выписки. И добавила, что если он хочет, то пусть Кристина сама ей позвонит и объяснит, на что пошла коляска за сто двадцать тысяч.
Кристина не позвонила. А Виктор через два дня согласился.
Потом было полтора месяца такого ада, который я никому не пожелаю. Риелтор, показы, чужие люди, которые ходят по квартире в бахилах и открывают шкафы. Одна семья посмотрела и сказала, что ремонт придется переделывать, потому что плитка в ванной «какая-то бабушкина». Ирина после этого пришла на работу с красными глазами, и мы полдня обсуждали, какая у этих людей плитка у самих.
Параллельно она искала себе новую квартиру. Мы всем отделом листали объявления, как тогда страничку Кристины, только теперь с пользой. Люда настаивала на однушке в центре, чтобы театры рядом. Настя присылала ссылки на новостройки. А Ирина в итоге выбрала двушку в старом кирпичном доме возле парка, где у нее бассейн с аквааэробикой. Маленькую, сорок восемь метров, с кухней восемь метров и балконом, на который помещается ровно одно кресло.
Она потом смеялась: «Кресло на балкон я куплю сама. Себе».
Андрей за всё это время приехал один раз, помог разобрать антресоли. Молча. Вытащил свои школьные тетради и детские фотографии, сложил в коробку и увез. Уходя, сказал: «Ну, может, ты и права». Ирина говорит, для Андрея это почти извинение.
Максим приезжал каждые выходные и таскал коробки. А однажды спросил:
– Мам, а он к тебе придет на сделку?
– Он собственник. Должен прийти.
– Хочешь, я с тобой поеду?
– Не надо. Я сама.
Сделку назначили в банке, на прошлую пятницу. Ирина отпросилась с обеда. Я, конечно, ее одну не отпустила, сказала, что мне тоже в тот район по делам. Ни по каким делам мне туда не было нужно, и Ирина это прекрасно понимала, но ничего не сказала.
Мы приехали за пятнадцать минут. Покупатели уже сидели – молодая пара с мальчиком лет пяти. Мальчик бегал вокруг кулера. Риелтор раскладывала бумаги.
А Виктор опоздал на десять минут. И пришел он не один.
У него на груди в слинге висела девочка. Месяцев восьми, в розовой шапке с ушками, щекастая и совершенно спокойная. Виктор шел по коридору банка, одной рукой придерживая ее под попу, а в другой нес огромную сумку, из которой торчала бутылочка.
– Извините, – сказал он всем сразу. – Кристина вышла на работу, в клинику. Садика у нас нет, няня не пришла. Не с кем было оставить.
Он сел напротив Ирины. Девочка посмотрела на нее очень внимательно, как смотрят только маленькие дети, и потянулась к ее бусам.
Ирина, по-моему, сама не заметила, как протянула ей палец. Девочка схватила его и засунула в рот.
– Зубы режутся, – сказал Виктор виновато. – Всё тащит в рот.
– Возьми холодное кольцо, – ответила Ирина. – Андрей тоже так. Помнишь?
– Не помню, – сказал Виктор. – Я тогда на работе был всё время.
И я вдруг увидела, что он сказал это не для того, чтобы разжалобить. Он просто так думал. Он и правда не помнил. Тридцать пять лет назад всё это делала она, а он приходил вечером, и ему в семь подавали ужин из трех блюд.
Потом началось самое скучное. Подписи, ячейка, проверка денег, опись. Виктор подписывал бумаги, одновременно покачивая девочку, а когда она захныкала, достал из сумки бутылочку, проверил капелькой на запястье температуру, как положено, и начал кормить прямо тут, в переговорной. Покупательница посмотрела на него с умилением и сказала: «Какой у вас дедушка заботливый». Виктор даже не стал поправлять. Видимо, уже привык.
Ирина всё это время смотрела в бумаги. Она читала каждую страницу, хотя риелтор три раза сказала, что там всё стандартно.
Когда всё подписали, Виктор посадил дочку поудобнее и спросил Ирину, пока остальные собирали вещи:
– Ир, а на новую квартиру можно будет прийти посмотреть? Ну, просто. Как ты устроилась.
Она застегнула сумку.
– Нет, Вить.
– Понятно.
И вот тут он сказал то, что меня, честно говоря, удивило больше, чем вся эта история. Он сказал:
– Я на эти деньги ипотеку возьму. Однушку. Маленькую, на окраине. На Соню оформлю долю. Кристина хочет двушку, но на двушку не хватает, а в долги я лезть не буду, мне шестьдесят один год. Будем жить втроем в однушке. Ну или она уйдет.
– Это ваши дела, – сказала Ирина.
– Я знаю. Я просто хотел, чтобы ты знала, что деньги не на машину.
Девочка к этому времени уснула у него на груди, открыв рот. Точно так же, как он спал на той скамейке в парке на фотографии. Он аккуратно встал, придерживая ее голову ладонью, взял сумку и пошел к выходу. У двери обернулся, будто хотел еще что-то сказать, но не сказал.
Мы с Ириной вышли на улицу. Было холодно, ветер. Я предложила зайти куда-нибудь выпить кофе, отметить. Она сказала, что не хочет, и что ей надо в хозяйственный, потому что в новой квартире нет ни одной лампочки, прежние хозяева выкрутили все, даже в туалете.
Мы пошли в хозяйственный. Она долго выбирала лампочки, сравнивала теплый свет и холодный, читала мелкий шрифт на упаковках. Взяла восемь штук теплых. Потом постояла у стеллажа с дверными замками и взяла еще личинку для замка, самую обычную, за восемьсот рублей.
– Там же новые хозяева не оставили ключи? – спросила я.
– Оставили, – сказала Ирина. – Три комплекта. Но я всё равно поменяю. Хочу, чтобы все ключи от моей квартиры были у меня.
В понедельник она пришла на работу с отверткой в сумке, забыла ее выложить. Сказала, что поменяла личинку сама, по видео из интернета, за сорок минут, и что ни разу в жизни ничего сама не чинила, потому что всегда был Витя.
Кресло на балкон она так пока и не купила. Говорит, сначала надо померить, чтобы влезло.
