Ярославская область, город Рыбинск.
Анна Воронцова целый день готовилась к юбилею свекрови. Она сама закупила продукты, приготовила десятки блюд, украсила дом и даже купила подарок женщине, которая за пять лет брака так и не назвала её дочерью.
Анна всё ещё надеялась, что однажды семья мужа примет её. Но в тот вечер она поняла: некоторые люди принимают твою доброту только за слабость.
Когда гости собрались за большим столом, свекровь Людмила Петровна сияла от счастья. Она принимала поздравления, смеялась и рассказывала всем, какой у неё «идеальный сын».
Анна вынесла горячее блюдо и поставила его на стол. И именно в этот момент свекровь подняла бокал.
— Дорогие гости, хочу поделиться с вами новостью. Скоро Анна перестанет быть частью нашей семьи. Мой сын решил с ней развестись.
В комнате наступила тишина. Все посмотрели на Анну. Кто-то опустил глаза. Кто-то неловко улыбнулся. А её муж Сергей сидел рядом и молчал. Даже не попытался её защитить. — Да, Анна, — спокойно сказал он. — Я давно хотел тебе сказать. Мы больше не можем жить вместе.
Пять лет она терпела холодность его матери. Пять лет старалась быть хорошей женой. Пять лет помогала им, решала проблемы и даже выплачивала часть кредита за дом.
Она должна была заплакать. Должна была устроить скандал. Но вместо этого Анна просто улыбнулась.
— Как хорошо, Сергей… Потому что у меня тоже есть новость. Улыбка исчезла с лица мужа. Свекровь замерла с бокалом в руке.
Все гости перестали разговаривать. — Три недели назад я узнала кое-что важное, — спокойно сказала Анна. — И теперь мне кажется, что этот разговор нужно было начать именно сегодня.
Сергей нахмурился. — О чём ты?
Анна посмотрела на всех за столом и сказала..
— Я беременна. Девять недель.
Тётя Галя, сестра Людмилы Петровны, поставила рюмку мимо салфетки, и по скатерти поползло тёмное пятно. Никто не кинулся его вытирать. Тамара Ивановна, старая подруга свекрови, почему-то посмотрела на свою дочь Кристину. Кристину посадили рядом с Сергеем, по правую руку. Анна заметила это ещё днём, когда раскладывала карточки с именами: карточку Кристины кто-то переложил, её собственную отодвинули на край, ближе к кухне.
Людмила Петровна опустила бокал.
— От кого? — спросила она.
Сказала негромко, но в тишине это услышали все. Тётя Галя шикнула на сестру: «Люда, ты что». Сергей повернулся к жене всем телом, будто только сейчас её увидел.
— Почему ты мне не сказала?
— Хотела узнать, что ты скажешь без этого, — ответила Анна. — Узнала.
Четыре года они пытались завести ребёнка. Четыре года Анна ездила в Ярославль к врачу, сдавала анализы, пила таблетки по часам и сама за всё платила из своей зарплаты. Ведь Людмила Петровна не раз говорила за этим самым столом, что у них в роду все рожали сразу, «а тут пустоцвет какой-то». Сергей всегда отмалчивался. Потом начал отмалчиваться и дома. Стал выходить во двор, когда ему звонили. Однажды Анна увидела у него в телефоне сообщение от Кристины: «Спасибо за вечер, было очень приятно поговорить». Она ничего не спросила. А через неделю две полоски на тесте оказались настоящими, а не такими, которые мерещатся, если долго смотреть.
Она решила пока не говорить. Хотела понять, останется ли муж с ней или только с ребёнком. Сегодня она получила ответ, причём при двадцати свидетелях.
— Ну… — Людмила Петровна поправила брошь на груди. — Это, конечно, меняет дело. Серёжа погорячился. Мы все погорячились. Садись, Анечка, горячее остынет.
Анечкой свекровь назвала её впервые за пять лет.
Анна развязала фартук, аккуратно сложила его вчетверо и повесила на спинку своего стула. Потом взяла со стола бутылку минералки, потому что с утра её мутило, и пошла на второй этаж.
Сергей догнал её в спальне. Анна уже достала из шкафа дорожную сумку и складывала туда бельё, зарядку, папку с документами из клиники и витамины.
— Ань, ну куда ты на ночь глядя. Давай поговорим нормально.
— Давай. Ты разводишься со мной?
— Я… Мама сказала… Слушай, я не знал, что ты…
— Это я поняла. А если бы знал?
Он сел на край кровати, потёр лицо ладонями. Внизу опять заиграла музыка: видимо, кто-то решил спасать вечер. Сергей ничего не ответил, и Анна застегнула сумку.
Такси приехало через одиннадцать минут. Всё это время Анна стояла у калитки в осеннем пальто поверх нарядного платья. Сергей стоял на крыльце и не выходил. Один раз он спустился на ступеньку, но из дома его позвала мать, и он оглянулся на её голос.
Анна поехала к Оле на Волжскую набережную. С Олей они вместе работали в бухгалтерии поликлиники. Оля открыла дверь в халате, сразу забрала у неё сумку и ничего не спросила, только сказала:
— Диван разложен. Полотенце синее, оно чистое. Тёмка встаёт в шесть, ты не пугайся.
Тёмка, Олин сын, в шесть утра действительно встал и пришёл посмотреть на тётю Аню. Анна к тому времени уже полчаса сидела на полу в ванной, потому что её тошнило. Тёмка постоял в дверях и принёс ей печенье «Юбилейное». Анна засмеялась впервые за сутки: слишком уж подходящим оказалось название.
Телефон она не включала до обеда. Потом включила. Одиннадцать пропущенных от Сергея. Два от свекрови. Сообщение от тёти Гали: «Анечка, прости нас дураков, если что надо, звони». И сообщение от Людмилы Петровны, длинное, с многоточиями. Смысл его сводился к тому, что в положении нервничать вредно, что Серёжа мужчина и имеет право на ошибку, а дома её ждут и всё будет по-хорошему.
Анна отвечать не стала. Она открыла приложение банка.
Анна десять лет проработала бухгалтером, и привычка подписывать каждый перевод у неё осталась с первой работы. Все эти годы, с первого месяца после свадьбы, двадцатого числа она переводила Сергею двадцать тысяч с пометкой «ипотека». Дом он купил за год до свадьбы. Людмила Петровна тогда продала свою двушку на Бородулина и отдала деньги на первый взнос, остальное взяли в кредит на Сергея. Когда Анна переехала к ним, свекровь ясно дала понять, что жить бесплатно в чужом доме неприлично. Анна и не собиралась жить бесплатно.
Она посчитала. Пятьдесят семь переводов. Миллион сто сорок тысяч. Отдельно сто тридцать восемь тысяч на крышу позапрошлым летом, когда потекло над верандой. Ещё сорок на котёл. Ещё какие-то мелкие суммы, которые она уже не стала складывать.
Оля заглянула ей через плечо и присвистнула.
— Это ж можно было свою однушку взять.
— У меня есть однушка, — сказала Анна. — Бабушкина. Там жильцы.
Бабушкина квартира на Черняховского уже шестой год сдавалась молодой паре с кошкой. Деньги за неё тоже уходили в общий котёл: на продукты, на бензин, на юбилеи.
В понедельник Анна отпросилась с работы на два часа и пошла на Крестовую, в юридическую контору, где консультация стоила три тысячи. Юрист, немолодая женщина с очками на цепочке, выслушала её, не перебивая, и сначала спросила не про деньги.
— Срок какой?
— Девять недель. Уже почти десять.
— Тогда так. Пока вы беременны и ещё год после рождения ребёнка, муж не может развестись с вами без вашего согласия. Это статья семнадцатая Семейного кодекса. Так что ваша свекровь немного поторопилась с тостом.
Анна несколько секунд молчала.
— То есть если я не соглашусь…
— То суд его заявление просто не примет. Теперь про дом. Дом добрачный, он его. Но если платежи шли из общих денег, а зарплата у супругов общая, и ваша, и его, то вы вправе требовать компенсацию. Половину того, что выплачено за время брака. Ваши переводы с пометками хорошо, но будет спор, он может сказать, что это были деньги на продукты. Будут юристы, может быть, экспертиза. Год, а то и больше. С малышом на руках.
— А если договориться?
— Если договоритесь, оформите у нотариуса. Так всегда быстрее. Не всегда выгоднее.
Анна вышла на улицу, купила в ларьке мандарин, потому что ей захотелось именно мандарин, и съела его прямо у остановки. Потом написала жильцам с Черняховского: «Добрый день, к сожалению, мне придётся попросить вас освободить квартиру. По договору у вас месяц. Если нужно, помогу найти новую, у меня есть знакомый риелтор». Девушка-жилица ответила через час: «Ой. Ну понятно. А кошку можно пока у вас оставить, если мы в съёмную с кошкой не найдём?» Анна написала, что можно.
Сергей приехал в среду вечером. Позвонил снизу в домофон, Оля пустила его, но в квартиру не позвала, а сама ушла с Тёмкой на кухню и прикрыла дверь. Разговаривали на лестничной площадке. Сергей держал пакет из аптеки.
— Ты витамины забыла. Те, в белой банке. Мама сказала, что без них нельзя.
— Мама сказала.
— Ну я тоже так думаю. — Он протянул пакет. — Ань. Я хочу, чтобы ты вернулась.
— Зачем?
— В смысле зачем? У нас будет ребёнок.
— А до ребёнка?
Он переступил с ноги на ногу. На площадке пахло чужим ужином и кошками.
— Мама всё время говорила, — начал он и сбился. — Что годы идут. Что тебе тридцать два, а детей нет и не будет. Что надо пока не поздно. Она с Тамарой Ивановной это придумала, с Кристиной. Я с ней два раза кофе пил в «Шоколаднице» на Крестовой. Два раза. Больше ничего не было, клянусь.
— Я не спрашивала.
— Ну вот я говорю, чтобы ты знала.
— Серёж, а про развод ты когда решил? До кофе или после?
Он посмотрел на неё растерянно. Похоже, он и сам этого не знал. Похоже, решение приняли где-то между кухней, где мать перебирала гречку, и её разговорами по телефону с Тамарой Ивановной. Сергей просто перестал возражать.
— Мама сказала, что лучше на юбилее, при своих. Чтобы ты не устраивала сцен.
— Я и не устроила.
— Не устроила, — согласился он и почему-то улыбнулся. Улыбнулся виновато, как мальчишка, которого поймали за неудачным враньём. Раньше Анна любила эту улыбку. Теперь она заметила, что он улыбается, когда ему нечего сказать.
— Я согласна на развод, — сказала Анна.
— Что?
— Я согласна. Ты хотел развестись, давай. Без моего согласия ты сейчас не сможешь, я узнавала. Но я соглашусь, если мы подпишем у нотариуса соглашение. Ты возвращаешь мне часть денег за ипотеку и крышу. Шестьсот тысяч. Алименты потом по закону, как положено, там всё посчитают без нас.
— Шестьсот тысяч? — Он даже отступил на шаг. — Ань, откуда у меня шестьсот тысяч?
— Я платила двадцать тысяч в месяц почти пять лет. Посчитай, у тебя калькулятор в телефоне. Юрист сказала, что через суд я могу требовать больше. Я прошу меньше, чтобы не судиться с отцом своего ребёнка полтора года.
— Это же дом. Это мамин дом тоже. Она туда свою квартиру вложила.
— Я не дом прошу. Живите в нём сколько хотите.
Сергей долго молчал. Потом сказал то, чего Анна от него не ждала:
— А если я не хочу разводиться?
— Тогда живи со мной. Но не у мамы.
— В смысле?
— В прямом. У меня через месяц освобождается квартира. Тридцать четыре метра, пятый этаж, лифта нет. Хочешь быть с нами — переезжай туда. Дом сдавай, продавай, делай что хочешь. Только без мамы за стенкой.
Он смотрел на неё так, будто она предложила ему переехать на Луну.
— Ань, ну она же одна. Ей шестьдесят. У неё давление.
— Я знаю. Я пять лет меряла ей давление.
Сергей ушёл, так ничего и не решив. Пакет с витаминами он оставил на подоконнике в подъезде. Анна забрала его утром, когда пошла на работу.
Людмила Петровна пришла в пятницу прямо в поликлинику. Встала в коридоре у двери бухгалтерии, с пакетом в одной руке и сумкой в другой, в своём лучшем пальто цвета какао. Оля увидела её первой, посмотрела на Анну и одними губами спросила: «Выгнать?» Анна покачала головой и вышла.
— Я пирог принесла. С капустой. Тебе сейчас надо нормально питаться, а не у подружек по диванам.
— Спасибо.
Анна взяла пакет. Пирог был ещё тёплый. Свекровь пекла его рано утром, иначе он бы остыл по дороге.
— Серёжа мне рассказал. Про деньги и про твою квартиру. — Людмила Петровна огляделась, будто искала, куда сесть, но в коридоре стояли только стулья для пациентов, и садиться на них она не стала. — Аня, я погорячилась, я признаю. Не надо было при людях. Но ты тоже пойми, я мать. Я хотела внуков. Я уже не надеялась. А тут такая радость. Возвращайтесь домой, живите, я слова вам не скажу. Я на втором этаже ремонт сделаю, детскую, обои куплю, какие скажешь.
— Людмила Петровна, вы полгода искали Серёже новую жену.
— Ну искала, — неожиданно легко согласилась та. — И что? Я думала, ты не можешь. Мужику нужны дети. А теперь всё по-другому. Зачем разрушать семью, если ребёнок будет?
Анна вдруг поняла, что свекровь говорит искренне. Для неё действительно всё изменилось. Вопрос о ребёнке решился, значит, и сама Анна снова пригодилась. Просто на её место уже не надо было никого искать.
— Я не вернусь, — сказала Анна.
Лицо у свекрови стало другим, как будто она сняла одни очки и надела другие.
— Тогда и дом не трогай. Серёжа сказал про шестьсот тысяч. Это грабёж. Я туда свою квартиру вложила, свою жизнь. Ты пришла на всё готовое.
— Я пришла, когда вы на кредит дом купили. И пять лет его вместе с вами оплачивала.
— Ты там жила! Ела, спала, свет жгла!
— И продукты покупала. Каждую неделю. Можем и это посчитать.
Мимо прошла медсестра с капельницей, и обе замолчали. Людмила Петровна поправила ремешок сумки.
— Нет у нас таких денег, — сказала она уже тише. — У Серёжи зарплата пятьдесят две. У меня пенсия. Ты хочешь, чтобы он в долги влез? Это отец твоего ребёнка, между прочим.
— Я знаю, кто отец моего ребёнка, Людмила Петровна. В отличие от вас, в тот вечер.
Свекровь ушла, не попрощавшись. Пирог Анна отнесла в бухгалтерию. Его съели за полдня, и главбух, Валентина Сергеевна, сказала, что такого пирога с капустой она не ела со времён своей бабушки. Анна тоже съела кусок. Пирог правда был очень хороший.
Через две недели жильцы съехали. Кошку они всё-таки нашли куда пристроить, но оставили на балконе её когтеточку и пакет корма: «Вдруг вы захотите завести». Анна с Олей в субботу мыли квартиру. Оля отдирала от кухонной двери наклейки с единорогами, а Анна сидела на табуретке, потому что стоять долго ей стало тяжело, и составляла на обороте квитанции за свет список: матрас, шторы, чайник, раковину на кухне поменять, врезать новый замок.
— А замок зачем? — спросила Оля.
— У жильцов было три комплекта, а вернули два.
— Я думала, ты от Серёги.
— У Серёги ключей отсюда никогда не было, — сказала Анна и сама удивилась. За пять лет брака её муж ни разу не был в бабушкиной квартире. Всё обсуждалось на кухне у Людмилы Петровны.
Сергей не звонил девять дней. Потом позвонил поздно вечером, когда Анна уже лежала на новом матрасе без кровати, прямо на полу, и смотрела на телефоне видео, как собирать детскую кроватку.
— Не спишь?
— Нет.
— Я узнавал насчёт кредита. Мне одобряют триста пятьдесят. Больше не дают, у меня ещё ипотека. — Он помолчал. — Мама сказала, что у неё на вкладе есть двести. Она копила… ну, она говорила, на похороны. Чтобы никого не напрягать.
Анна села на матрасе.
— Серёж, я не хочу её похоронных денег.
— Она сама предложила. Сказала, лучше отдать и чтобы ты к дому не имела никакого отношения. Чтобы бумагу подписали, что ты больше никаких претензий. Она боится, что ты через суд половину дома отсудишь.
— Половину я бы не отсудила.
— Она этого не знает. И я ей не говорил.
Анна подумала, что это, пожалуй, первое за много лет, о чём Сергей не рассказал матери.
— Пятьсот пятьдесят, — сказала она. — Остальное прощаю. И пусть твоя мама оставит свои двести себе. Возьми сто пятьдесят у тёти Гали, она мне сама писала, что поможет, если надо. Отдашь ей постепенно, она подождёт.
— Ты тёте Гале писала?
— Она мне писала. А я ей не отвечала. Теперь отвечу.
Он долго молчал в трубку. Было слышно, что он стоит на улице: где-то лаяла собака, хлопнула калитка.
— Я, наверное, не перееду к тебе, — сказал он наконец. — Я думал. Я не смогу её одну оставить. И дом. Я не смогу.
— Я знаю.
— Ты знала?
— Я поняла, когда ты стоял на крыльце и ждал, пока уедет такси.
Он ничего на это не ответил.
У нотариуса на проспекте Ленина они встретились в начале ноября, во вторник, в одиннадцать утра. Людмила Петровна тоже пришла, хотя её никто не звал. Сидела в коридоре на банкетке, держала на коленях сумку и не снимала пальто. Когда их пригласили в кабинет, она встала и пошла следом.
Нотариус, молодой мужчина в свитере, вежливо спросил, кем она приходится сторонам.
— Я мать. И это мой дом тоже.
— Дом в соглашении не фигурирует, — сказал нотариус. — Там только денежная компенсация и отсутствие претензий к объекту недвижимости. Вы можете подождать в коридоре.
— Я хочу, чтобы там ещё было написано. — Людмила Петровна не села, но и выходить не стала. — Что я могу видеться с внуком. Или с внучкой. Раз мы деньги отдаём, я имею право. Хотя бы по выходным.
Нотариус посмотрел на Анну. Анна посмотрела на Сергея. Сергей глядел на лист бумаги перед собой.
— Людмила Петровна, это не продаётся, — сказала Анна. — Ни за пятьсот пятьдесят, ни за сколько.
— Я не покупаю! Я бабушка! Я имею право!
— Мам, — сказал Сергей. Голос у него сорвался, и он повторил громче: — Мам. Выйди, пожалуйста.
Людмила Петровна повернулась к сыну. Анна видела, как она ждёт, что он сейчас скажет что-то ещё, объяснит, извинится, возьмёт свои слова обратно. Сергей больше ничего не сказал. Он просто сидел и ждал, пока мать выйдет.
Она вышла. Дверь закрыла аккуратно, без хлопка.
Подписали быстро. Нотариус прочитал текст вслух, спросил, всё ли понятно. Анна кивнула. Сергей тоже. Деньги Сергей перевёл тут же, с телефона, прямо в кабинете: двумя платежами, потому что у банка стоял лимит. Анна дождалась уведомления, посмотрела на цифру и убрала телефон в сумку. Никакой особенной радости она не почувствовала. Скорее, так бывает, когда закрываешь квартальный отчёт: всё сошлось, можно выдохнуть и идти домой.
Заявление о разводе они подали в мировой суд на той же неделе. Анна приложила к нему своё письменное согласие. Секретарь, прочитав про беременность, подняла брови, но ничего не спросила.
На улице было серо, с Волги дул ветер. Людмила Петровна стояла у машины Сергея, спиной к ним. Анна застегнула пальто и поняла, что пуговица на животе уже застёгивается с трудом.
— У тебя скрининг когда? — спросил Сергей. — Мама говорила, что в двенадцать недель надо.
— В четверг. В Ярославле, в перинатальном центре. В девять.
— Можно я тебя отвезу?
Анна подумала. На автобусе туда было полтора часа, и её в автобусах теперь укачивало.
— Отвези. В кабинет я пойду одна. Потом, если захочешь, я покажу тебе снимок.
— Хорошо. — Он кивнул несколько раз подряд. — Хорошо. Я в семь заеду. Мне только адрес скажи, я же у тебя ни разу не был.
— Черняховского, девятнадцать. Второй подъезд. Во двор не заезжай, там шлагбаум.
Он записал адрес в телефон и пошёл к машине. Людмила Петровна открыла пассажирскую дверь, но садиться не стала. Она обернулась и посмотрела на Анну через дорогу. Смотрела долго, не махала, ничего не кричала. Потом села в машину.
В четверг Сергей приехал без десяти семь. Анна увидела его из окна: он стоял у шлагбаума один, в куртке, и держал в руке термос. На пассажирском сиденье никого не было.
