— Ты оглохла? Я в третий раз спрашиваю: когда будет перевод? Денис стоял посреди тесной кухни, раздраженно барабаня пальцами по столешнице. От этого звука дешевая хлипкая мебель мелко вибрировала. Ника стояла у раковины, методично оттирая губкой засохшее пятно на плите. В воздухе витал запах старой кухни и сырости — вытяжка в этой съемной квартире не работала сто лет.
— Я тебе уже ответила, — Ника сполоснула губку, не глядя на мужа. — Никакого перевода не будет. Это мои средства. Бабушкино наследство. И они пойдут на наше жилье, как мы и договаривались год назад.
Денис шумно выдохнул, демонстрируя, как сильно он от нее устал. Он подошел ближе. От него веяло дорогим парфюмом, на который ушла половина ее прошлых выплат.
— Вероника, давай без этого твоего провинциального эгоизма, а? У Игоря жена на восьмом месяце. Им нужно расширяться прямо сейчас. Мама нашла отличную «двушку» в их районе. Если мы сейчас не внесем залог, квартира уйдет. Мы же семья. Сегодня поможем мы, завтра помогут нам
— Завтра? — Ника повернулась к нему. Губка в ее руке оставляла мыльные капли на потертом полу. — Твой брат за три года ни на одной работе дольше пары месяцев не продержался. Антонине Павловне мы каждый месяц перекидываем на аптечные дела и отдых. Когда это «завтра» наступит, Денис? Мы пятый год спим на чужом неудобном диване.
Лицо мужа пошло некрасивыми красными пятнами. Он ненавидел, когда ему напоминали о реальном положении вещей. В его голове он был успешным стратегом, просто временно недооцененным.
— Так мы потом возьмем! — гаркнул он, дернув створку шкафчика так, что та жалобно скрипнула. — Я же сказал, вопрос времени! Сейчас Игорю важнее. Мама всегда говорила, что ты жадная. Снега зимой не выпросишь.
Ника промолчала. Внутри не было ни обиды, ни желания спорить. Только какая-то бесконечная вымотанность. Она вспомнила бабушку. Как та, с трудом сгибая суставы, пересчитывала купюры, отказывая себе в новых очках. «Смотри, Никуша, не растрать на ерунду. Это тебе на старт, на свой угол», — шептала она. И теперь Денис хочет забрать эти накопления, чтобы его ленивый братец мог комфортно лежать на диване в новой «двушке».
Денис тем временем уже натягивал в прихожей пальто.
— Значит так, — он поправил шарф, глядя на свое отражение в зеркале. — Я поехал на встречу. Сейчас придет мама на обед, накроешь стол и извинишься за то, что не дала ей денег! Сделаешь нормальное горячее, купишь хорошее красное сухое.
И чтобы без кислых мин...
Хлопнула дверь, на лестнице затихли его шаги. Ника ещё немного постояла у плиты с губкой в руке, потом бросила её в раковину и вытерла руки о полотенце. Полотенце тоже было хозяйское, с выцветшими петухами, как и всё здесь: табуретки, клеёнка, занавеска в мелкий цветочек, которую за пять лет не решились снять, потому что «съедем же скоро».
Она села за стол и открыла на телефоне приложение банка. На вкладе лежало два миллиона сто. После бабушкиной смерти Ника продала её домик в посёлке и добавила деньги из жестяной коробки из-под печенья. Там лежали пачки, перетянутые аптечными резинками, в каждой бумажка с подписью: «На Никушу. 2016», «На Никушу. 2019». Отдельно на карте было двести восемьдесят тысяч, которые Ника откладывала сама со своей бухгалтерской зарплаты, когда Денису не требовался новый телефон и Антонине Павловне не нужно было в санаторий.
Потом она открыла другое приложение, с объявлениями. В избранном висела однушка на Заречной, панельная девятиэтажка, пятый этаж, тридцать четыре метра, старый ремонт, два миллиона четыреста. Две недели назад Ника ездила туда одна. Денис смотреть отказался: «Ты с ума сошла, Заречная? Это же конечная автобуса. Я туда жить не поеду, у меня там клиенты не водятся». Какие у него клиенты, Ника так и не поняла. Он третий год «запускал проект» с приятелем, и проект пока выражался в визитках и в той самой туалетной воде.
Хозяйка однушки, Валентина Петровна, маленькая женщина в вязаной жилетке, тогда напоила её чаем и сказала: «Я к дочке в Тверь переезжаю, мне не горит, но и тянуть не хочу. Вы мне понравились. Надумаете — звоните, я вам и пятьдесят тысяч скину».
Ника посмотрела на часы: без двадцати двенадцать. Антонина Павловна обычно приходила ровно в два, она всю жизнь проработала на почте и опаздывать не умела. Ника набрала номер.
— Валентина Петровна? Это Вероника, я у вас смотрела квартиру. Скажите, она ещё продаётся?
— Продаётся, деточка, — голос был немного удивлённый. — В среду приходила пара с ребёнком, но им ипотеку не одобрили. А вы надумали?
— Надумала. Можно я сегодня приеду? Часа в четыре. Я бы задаток оставила, если вы не против.
На том конце помолчали.
— А муж ваш как? Он же, вы говорили, против.
— Муж потом посмотрит, — сказала Ника и удивилась, как спокойно это прозвучало.
— Ну, приезжайте. У меня соседка по площадке, Люда, юристом в МФЦ работала, она договор задатка напишет как надо. Я её попрошу.
Ника положила телефон экраном вниз и минуту сидела просто так. Потом встала, сняла с верхней полки кастрюлю и поставила воду на макароны. Покупать хорошее красное сухое она не пошла.
Антонина Павловна пришла без пяти два, в сером пальто и с коробкой торта из кондитерской у рынка. Торт был «Прага», Никин любимый. Ника про себя отметила это и сама на себя разозлилась, что отметила.
— Здравствуй, Вероника. — Свекровь поставила сапоги ровно на коврик, носками к стене. — Денис сказал, ты тут опять упёрлась. Давай хоть поедим по-человечески, а потом поговорим.
На столе стояли макароны с тушёнкой, салат из капусты с морковкой, хлеб и чайник. Антонина Павловна посмотрела на тарелки, потом на Нику, но ничего не сказала, только сняла очки и протёрла их краем кофты.
Ели молча. Свекровь хвалить не стала, но съела всё и корочкой хлеба собрала подливу. Была у неё такая привычка, послевоенная, от собственной матери.
— Я ведь не для себя прошу, — сказала она наконец и отодвинула тарелку. — Ты пойми. Лене рожать в декабре. Они в Игорёвой комнате у меня вдвоём, там шкаф и кровать, кроватку детскую ставить некуда. Я ночами не сплю, у меня давление. Двушка хорошая, в соседнем доме, я бы к ним бегала, помогала. Хозяин ждёт до понедельника. Двести тысяч задаток, а остальное ипотекой.
— На кого ипотекой? — спросила Ника. — Игорь не работает, Лена в декрете.
— На меня. — Антонина Павловна сказала это с некоторой гордостью. — Мне одобрят, я ещё подрабатываю в архиве. А Дениска созаёмщиком пойдёт, так банк сказал. Его доход. Он тебе не говорил?
Ника поставила чайник, хотя тот уже был горячий. Щёлкнула кнопкой, щёлкнула ещё раз, чайник опять зашумел.
— Нет, — сказала она. — Не говорил.
— Ну, значит, скажет. Это же ненадолго, лет на десять-пятнадцать, а там Игорь встанет на ноги и перепишем.
Ника взяла нож, чтобы разрезать торт, но потом отложила его. Она прикидывала то, что Денис, видимо, прикинуть не удосужился: если он созаёмщик по чужой ипотеке, их собственную ипотеку им в ближайшие годы никто не даст. Выходило, что «потом возьмём» не случится никогда, и это даже не враньё. Просто Денис никогда об этом не думал.
— Антонина Павловна, а те деньги, которые мы вам каждый месяц переводим? — спросила Ника. — Пятнадцать тысяч. На лекарства, на санаторий.
Свекровь слегка выпрямилась.
— А что такое?
— Я просто спрашиваю. Вы же в санаторий так и не съездили.
— Не съездила, — согласилась Антонина Павловна, помолчав. — Я их отложила. Игорю. Ему нужнее. У меня пенсия есть и архив, я на лекарства сама наскребаю. А этим молодым никто ничего не даст, если мать не даст.
Сказала она это без вызова, как будто объясняла, почему кладёт соль в тесто для блинов. Ника вдруг поняла, что свекровь и правда не видит в этом ничего плохого. Деньги дали ей, а она распорядилась ими по-матерински.
— И сколько там собралось?
— Да какая тебе разница? — Антонина Павловна поджала губы. — Тысяч триста с чем-то. Но это на ремонт, на кроватку, на коляску. Задаток — это же совсем другое.
Ника взяла нож и всё-таки разрезала торт. Положила кусок свекрови, кусок себе.
— Задаток у вас есть, — сказала она. — Триста с чем-то. Это и есть наши деньги. Я не буду больше давать, Антонина Павловна. И извиняться тоже не буду, хотя Денис велел.
— Велел? — Свекровь подняла брови. — Он тебе что, начальник?
— Сегодня утром был начальником.
Антонина Павловна вдруг хмыкнула, почти засмеялась, но быстро спохватилась.
— Ты с ним разговаривать не умеешь. Он же как отец покойный: скажешь поперёк — встанет рогом. Надо было хитрее.
— Я пять лет хитрила, — ответила Ника. — Сегодня в четыре еду задаток вносить. За однушку на Заречной.
Свекровь опустила вилку.
— А Денис знает?
— Нет.
— Он туда не поедет, — сказала Антонина Павловна уверенно, как говорят о погоде. — Он с детства на окраины не ездит, его в третьем классе там побили.
— Я знаю, — ответила Ника. Про третий класс она не знала, но это ничего не меняло.
Свекровь ушла в половине четвёртого. Торт она оставила, в прихожей долго застёгивала пальто и на пороге сказала, не оборачиваясь:
— Ты неправильно делаешь. Семья так не живёт, каждый со своим мешком. Но бабка твоя тебе оставила, не мне, это верно.
Ника закрыла за ней дверь и стала собирать сумку: паспорт, свидетельство о праве на наследство, выписку по вкладу. Через подругу Ника давно выяснила, что наследство при разводе не делится и квартира, купленная на эти деньги, останется её, если сохранить бумаги, которые покажут, откуда деньги. Тогда это было на всякий случай. Сейчас она положила в папку ещё и договор купли-продажи бабушкиного дома.
Автобус до Заречной ехал сорок минут. Ника сидела у окна и смотрела, как город редеет: торговые центры, потом гаражи, потом новый храм с золотым куполом среди пустыря, потом девятиэтажки, стоящие буквой П вокруг школы. У Валентины Петровны пахло пирогами и корвалолом. Соседка Люда, крупная женщина лет пятидесяти в очках на цепочке, уже сидела за столом с ноутбуком и маленьким принтером.
— Значит, так, — сказала Люда, не здороваясь. — Задаток сто тысяч. Если продавец передумает, возвращает вдвое. Если вы передумаете, сто тысяч пропадают. Сделка до двадцать пятого, деньги через аккредитив, сейчас все так делают. Супруг согласие не даёт, раз деньги наследственные, но бумажки про наследство держите при себе, у нотариуса и в банке спросят. Понятно?
— Понятно.
— Точно? А то бывает, женщина приедет, всё подпишет, а потом муж звонит и орёт, что его обманули.
— Он, наверное, позвонит, — честно сказала Ника.
Люда посмотрела на неё поверх очков и ничего не ответила, только принялась печатать.
Ника перевела сто тысяч Валентине Петровне прямо за столом. Та надела очки, дважды проверила сумму в своём телефоне, потом расписалась в расписке крупными, старательными буквами. Руки у неё немного дрожали, как когда-то у бабушки над этой коробкой из-под печенья.
— Вот и всё, — сказала Валентина Петровна. — Шторы я вам оставлю. Они хорошие, плотные, тут окна на восток, утром солнце бьёт.
Телефон зазвонил в начале шестого. Денис.
— Ты где? Мама сказала, ты какую-то дурь затеяла. Я приехал домой, тебя нет.
— Я на Заречной. Дом четырнадцать, квартира сорок один. Приезжай, если хочешь посмотреть.
— Ты издеваешься?
— Нет. Приезжай.
Он приехал через час с небольшим, на такси. Ника видела в окно, как он вылез из машины, огляделся, поднял воротник пальто и пошёл к подъезду, обходя лужу у крыльца. Потом долго стоял на площадке перед обитой коричневым дерматином дверью с цифрами «41», вырезанными из латуни. Звонить не решался. Ника слышала, как он переминается. Открыла ему Валентина Петровна.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы Денис? Проходите, разувайтесь, у меня только пол помыт.
Денис разулся. Он был в шёлковых носках, и Ника с какой-то посторонней жалостью подумала, что по этому линолеуму зимой в таких носках будет холодно. Он прошёл в комнату, не глядя по сторонам, и встал напротив неё.
— Поехали домой, — сказал он тихо, чтобы не слышала хозяйка. — Там поговорим.
— Посмотри хотя бы. Кухня восемь метров. Балкон застеклён.
— Вероника. — Он всё ещё говорил вполголоса, но на шее уже проступили знакомые пятна. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Игорю в понедельник вносить. Мама сказала, ты ей в лицо заявила, что ни копейки. При матери! В её возрасте!
— Мама сказала тебе, что они с тобой ипотеку собираются брать? Что ты созаёмщик?
Денис моргнул.
— Ну и что? Это формальность. Банк требует.
— Это не формальность. Если Игорь не будет платить, а он не будет, платить будешь ты. Значит, я. И свою квартиру мы никогда не купим, потому что тебе больше ничего не дадут.
— Да откуда ты знаешь, что он не будет? — Денис повысил голос и сразу оглянулся на кухню. Валентина Петровна гремела там чашками подчёркнуто громко, как делают деликатные люди. — Ты всегда в него не верила! У человека ребёнок будет, он изменится!
— Может быть, — сказала Ника. — Вот когда изменится, тогда и посмотрим.
— Верни задаток.
— Не верну. Он не возвращается.
Денис сел на край дивана, покрытого пледом с оленями, и потёр лицо ладонями. Потом взглянул на неё снизу и сказал совсем другим голосом, почти по-детски:
— Ты что, от меня уходишь?
Ника не сразу ответила. Этого вопроса она всерьёз себе ещё не задавала, и сейчас, когда его задали вслух, выяснилось, что точного ответа у неё нет.
— Я покупаю квартиру, — сказала она. — Нам с тобой, как договаривались. Ты можешь здесь жить. Но переводить никому ничего без меня не будешь. И в эту ипотеку не пойдёшь.
— То есть ты мне условия ставишь.
— Да.
Он встал и пошёл в прихожую. Долго, со злостью натягивал ботинки, не развязав шнурки. Валентина Петровна вышла из кухни с полотенцем в руках.
— А чай? — растерянно спросила она.
— Спасибо, — буркнул Денис. — Не пью я чай.
Дверь он закрыл аккуратно: с чужой дверью по-другому неловко.
Домой Ника вернулась в девятом часу. Денис лежал на диване в наушниках и смотрел что-то на телефоне. Торт на кухне стоял початый, из коробки пропали два куска. Ника переоделась, помыла посуду, оставшуюся после обеда, и легла на свою половину, отвернувшись к стене. Ночью она слышала, как он выходил на кухню, открывал холодильник и долго стоял, не закрывая его.
В воскресенье Денис с утра уехал к матери и не вернулся. Вечером написал: «Ночую у мамы. Подумай нормально». Ника прочитала, начала было писать ответ, стёрла, написала «Хорошо», стёрла и это, в итоге не ответила ничего.
В понедельник на работе она сводила отчёт для транспортной компании и то и дело ловила себя на том, что открывает приложение банка и смотрит на сумму, как будто та могла измениться. Около двенадцати позвонила Антонина Павловна.
— Внесли, — сказала она без предисловий. — Двести тысяч. Своими.
— Хорошо, — сказала Ника.
— Нашими с тобой, если хочешь знать, — добавила свекровь, помолчав. Ника такого от неё не ожидала. — Я Денису сказала, что ты права, пусть он в ипотеку не лезет. Меня одну проверять будут. Лена обещала после родов на полставки выйти, её мать с ребёнком посидит. Не знаю, одобрят ли. Если нет, отдадим задаток, и будь что будет.
— А Денис что?
— А Денис обиделся на обеих, — сказала Антонина Павловна почти весело. — Лежит в Игорёвой комнате на раскладушке. Лена с Игорем в моей, я в зале. Как в общежитии. Ты его забирай, Вероника, у меня три взрослых мужика на кухне не помещаются.
— Он сам решит, — ответила Ника.
— Ну-ну, — сказала свекровь и повесила трубку.
Денис решал две недели. Он приезжал на съёмную квартиру за вещами: сначала за зарядкой и рубашками, потом за зимней курткой, потом за коробкой с проектными визитками. Каждый раз задерживался на кухне, пил чай, разговаривал о постороннем: что Игоря взяли на склад грузчиком, в ночную смену, что Лена на УЗИ, мальчик, что мама ругается с Игорем из-за немытых кружек. Про Заречную он не спрашивал, и Ника не рассказывала. Один раз он остался ночевать, и они легли вместе, неловко, как малознакомые люди. Он обнял её со спины, дышал в затылок, и Ника ждала, что сейчас он что-нибудь скажет. Он так ничего и не сказал. Утром долго искал второй носок, нашёл под диваном и уехал к матери.
Антонине Павловне ипотеку одобрили, но на меньшую сумму, чем рассчитывали. Не хватало трёхсот тысяч. Об этом Ника узнала от Дениса. Он сказал это, глядя в чашку, и не стал ничего просить. Ника тоже ничего не предложила. Он посидел немного, поставил чашку в раковину и сам её вымыл. Раньше он такого не делал.
Сделку назначили на двадцать третье, в банке на Советской. Валентина Петровна приехала с дочерью, высокой, нервной женщиной, которая всё время смотрела на часы: ей нужно было успеть на вечернюю «Ласточку» до Твери. Нику встретила сотрудница банка, проверила документы, спросила про согласие супруга. Ника положила на стол свидетельство о праве на наследство и договор продажи бабушкиного дома. Сотрудница полистала бумаги, кивнула и сказала: «Хорошо, но в Росреестр всё равно возьмите». Подписывали полчаса. Валентина Петровна плакала, а дочь протягивала ей бумажные платочки и говорила: «Мам, ну хватит, ну что ты, сама же хотела».
Ключи Валентина Петровна отдала там же, в банке, два комплекта на кольце с пластмассовым брелоком в форме яблока.
— Шторы, я говорила, оставила, — сказала она. — И в кладовке банки. Если не нужны, выкиньте. Или соседке Люде отдайте, она огурцы крутит.
Переезжала Ника в субботу. Вещей набралось немного: две сумки одежды, коробка книг, бабушкина швейная машинка, которую она пять лет хранила под хозяйским столом, посуда, которую нужно было отделить от хозяйской, и новый чайник, купленный заранее. Грузчиков она заказала через приложение: пришли двое молчаливых парней. Один из них, увидев машинку, спросил: «Подольская? У моей бабки такая же была» — и понёс её отдельно, прижимая к груди, как кота.
Хозяйка съёмной квартиры, Ирина Сергеевна, приехала принять ключи и пересчитать вилки. Спросила, почему съезжает только Ника, ведь договор был на обоих.
— Денис сам вам позвонит, — сказала Ника.
— Он уже звонил, — сказала Ирина Сергеевна. — Сказал, до конца месяца поживёт, а потом тоже съедет. Я и не против, у меня племянница из Ярославля поступила.
Выходит, он заранее решил съехать. Ника не знала, куда: к матери, в новую двушку к брату или к ней. Спрашивать при Ирине Сергеевне она не стала.
Весь вечер она мыла на Заречной кухонные шкафы. Валентина Петровна оставила квартиру чистой, но в чужой чистоте всё равно было что-то не своё: на полках лежала клеёнка, приклеенная кнопками, в ящике для вилок была газета за две тысячи девятнадцатый год. Ника сдирала клеёнку, выковыривала кнопки ножом и складывала их в пустую банку из кладовки. Около девяти раздался звонок в дверь.
На площадке стоял Денис, в той же куртке, с пакетом из хозяйственного магазина. В пакете лежали дверной глазок, отвёртка и набор шурупов.
— Там у тебя глазок старый, мутный, — сказал он. — Ничего не видно. Я ещё в прошлый раз заметил.
Ника отступила, давая ему пройти. Он разулся и остался в обычных серых носках. Шёлковые, видимо, закончились, а может, мама не успела их постирать. Около часа он возился с глазком: сначала выкручивал старый, потом выяснилось, что новый не подходит по диаметру и надо сверлить, а дрели у него не было. Он сходил к Люде на площадку, и та дала дрель вместе с непрошеным советом «сверлить на малых оборотах, а то дерматин порвёшь». Ника в это время мыла шкафы и слушала, как он в прихожей тихо матерится на шуруп.
Потом он пришёл на кухню, сел на табуретку Валентины Петровны и сказал:
— Игорь с Леной в двушку въехали в среду. Мама с ними пока. Говорит, пока малой не родится, чтобы Лене помогать. А у неё в квартире я. Один. Как дурак.
— Ты не дурак.
— Я знаю, что я не дурак, — раздражённо сказал он. Потом помолчал, повертел в руках отвёртку. — Трёхсот не хватило, мама свою дачу продала. Ту, в Сосновке. Говорит, всё равно туда не ездит, спина. Врёт, конечно.
Ника вытерла руки и села напротив. Она ждала, что сейчас он скажет, что это из-за неё, что мама продала дачу из-за её жадности. Он не сказал. Возможно, подумал, но не сказал.
— Ключ дашь? — спросил он вместо этого.
Ника посмотрела на кольцо с пластмассовым яблоком, которое лежало на подоконнике. Два ключа, два комплекта.
— Ты переезжать хочешь или ключ?
— А есть разница?
— Есть. Если переезжать, то коммуналку пополам. Продукты пополам. Маме пятнадцать тысяч можешь переводить со своих, я больше не буду. И никакого созаёмщика, никогда, ни по чьей просьбе.
— Это ты сейчас как бухгалтер говоришь.
— Как бухгалтер, — согласилась Ника.
Денис долго смотрел на кольцо. Потом встал, подошёл к подоконнику, взял его, покачал на пальце, так что ключи звякнули, и положил обратно.
— Я до конца месяца на съёмной, — сказал он. — Ирина Сергеевна разрешила. Потом у мамы. Подумаю. Не хочу, чтобы ты думала, что я из-за квартиры.
— Я так не думаю.
— Думаешь, — сказал он без злости. — И правильно думаешь, наверное.
Он надел куртку, взял пакет с отвёрткой и ненужными шурупами. На пороге обернулся и кивнул на дверь:
— Проверь, как видно.
Ника закрыла за ним дверь и заглянула в новый глазок. Площадка была видна целиком: коричневая стена, Людин коврик с надписью «Welcome», лампочка под потолком и Денис, который стоял у лифта и ждал, не решаясь нажать кнопку, потому что ему казалось, что она смотрит. Она смотрела. Потом лифт приехал, Денис уехал, и Ника пошла домывать шкафы.
