Максим застыл посреди кухни с надкушенным бутербродом в руке. Он не отрывал взгляда от экрана моего телефона, лежавшего на столе, и с каждой секундой его лицо становилось все более растерянным, а плечи будто тяжелели.
— Перемотай, Инна, — сказал он глухим, осевшим голосом, который я едва узнала. — Верни на час назад. Я хочу увидеть это снова.
Старый холодильник гудел так громко, что этот звук заполнял всю кухню. За окном по влажному асфальту утренней улицы шуршали колеса машин. Я молча провела пальцем по экрану, возвращая запись к субботнему дню.
Бабушка всегда говорила: чужое присутствие в своем доме замечаешь не тогда, когда кто-то просто переступает порог, а когда начинает распоряжаться твоими вещами. Раньше мне казалось, что это обычное ворчание пожилого человека. Но со временем я поняла: в этих словах было гораздо больше правды, чем я думала. Иногда расстояние необходимо даже с теми, кого принято считать самыми близкими.
Этот дачный дом достался нам нелегко. В участок возле леса ушли почти все наши накопления и несколько лет отпусков. Максим сам укладывал доски на веранде, а я по ночам сидела с расчетами, выбирала материалы для утепления и красила стены. Двор был для меня местом, где можно было перевести дух. Я заказала в питомнике хорошие туи, оформила цветники, а за домом мы поставили просторный утепленный вольер для Гранда — нашего золотистого ретривера, которого забрали у безответственных заводчиков. Каждая поездка туда становилась для нас спасением после городской суеты.
Тамара Васильевна, мать Максима, никогда не разделяла нашего отношения к этому месту. Приезжала она редко, но каждый ее визит напоминал строгую проверку. Она проходила по дорожкам, засыпанным гравием, внимательно оглядывая все вокруг и неодобрительно поджимая губы.
— Вы еще и мясо собаке покупаете? Совсем некуда деньги тратить? — говорила она, заглядывая в миску Гранда. — И эти ваши кусты... Лучше бы посадили что-то полезное. Картофель, например. Был бы хоть какой-то толк. Вам о семье думать надо, а вы все играете в свои дачные забавы.
Она не срывалась на крик. Наоборот, каждую фразу произносила спокойно, уверенно, с видом человека, который точно знает, как правильно жить. Максим, привыкший к такому тону с детства, обычно пытался перевести все в шутку.
— Мам, нам так нравится, давай оставим как есть, — мягко говорил он, стараясь остановить очередной поток замечаний...
Тамара Васильевна в ответ только вздыхала и шла дальше, к следующему кусту, к следующей миске, к следующей ошибке, которую мы, по её мнению, совершили.
Ключи от дома Максим отдал ей прошлым летом, когда мы на две недели уезжали на море и кто-то должен был поливать туи. «На всякий случай», — сказал он тогда, и я не возражала. Ключи так у неё и остались. Камеры я поставила в августе, когда у соседей через две улицы вскрыли сарай и вынесли мотоблок с бензопилой. Одна висела под потолком в прихожей, другая смотрела на веранду. Про них знали только мы двое. Говорить о них свекрови мне не приходило в голову, как не приходит в голову рассказывать гостям, где у тебя лежит аптечка.
В эти выходные мы на дачу не поехали: у Максима сдавали объект, и он работал и в субботу, и в воскресенье. В субботу днём приложение прислало уведомление «движение у входа». Я как раз стояла в очереди в ветеринарке с Грандом, открыла, увидела знакомое бежевое пальто и закрыла. Решила, что Тамара Васильевна приехала проверить дом, может, воды набрать из скважины, она иногда так делала. Потом уведомления приходили в воскресенье, вечером, и снова в понедельник, в семь утра. Вот тогда я и открыла запись целиком.
Теперь мы оба смотрели её с самого начала.
Суббота, 14:12. Дверь открывается, входит свекровь, стряхивает зонт прямо на коврик. За ней, пригнувшись под низкой притолокой, заходит высокий сутулый мужчина в серой куртке. В одной руке у него клетчатая сумка, какие раньше возили с рынка, в другой свёрток постельного белья, перетянутый бечёвкой.
«Проходи, не стой, — говорит Тамара Васильевна. Звук у камеры плохой, но слова разобрать можно. — Разувайся тут, у неё пунктик на полы».
Мужчина разувается, долго возится со шнурками, ставит ботинки ровно, носок к носку. Выпрямляется, оглядывает прихожую, трогает ладонью обшивку.
«Хорошо сделано».
«Максим сам. Руки откуда надо, хоть что-то от тебя досталось».
«Тома, а они точно не против?»
«Я же тебе сказала. Они тут раз в две недели бывают. Дом пустой стоит, воздух отапливают. Живи».
Мужчина поворачивается, и его лицо на пару секунд оказывается прямо под камерой. Худое, щёки впалые, брови густые и седые. На этом месте Максим и попросил перемотать.
Я этого человека никогда не видела. У Максима была одна фотография, чёрно-белая, из какого-то санатория: мужчина в плавках держит на плечах мальчика лет пяти. Фотография лежала в коробке с документами, и за семь лет нашего брака Максим доставал её, кажется, один раз, когда мы искали его свидетельство о рождении.
— Это отец, — сказал Максим и наконец положил бутерброд на тарелку.
Больше он ничего не сказал. Взял свой телефон, нашёл номер матери и включил громкую связь, но так, будто не заметил этого. Тамара Васильевна ответила после второго гудка, бодро, как всегда по утрам.
— Максюша, ты чего так рано?
— Мам, кто живёт у нас на даче?
Пауза была недолгой. Свекровь вообще не из тех, кто теряется.
— А, вы уже знаете. Ну и хорошо, я сама собиралась сказать. Кто тебе, соседи?
— Неважно. Когда ты собиралась сказать?
— Ну вот на днях. Максим, не начинай. Ему шестьдесят семь лет. Людмила его летом умерла, а её дочка квартиру продала за месяц, он даже вещи толком не успел вывезти. Он у приятеля в гараже жил, в гараже, ты понимаешь? Мне позвонил, первый раз за двадцать шесть лет. Что я должна была сделать?
— К себе бы и взяла.
— Ко мне? — Она даже засмеялась, коротко и зло. — В однушку? После всего? Нет уж, спасибо. А у вас там три комнаты, котёл, всё стоит без дела.
Я смотрела на Максима. Он водил пальцем по краю стола, по щербинке, которую когда-то сам оставил, когда собирал этот стол.
— Я сегодня туда поеду, — сказал он.
— Только без скандала, слышишь? Он ни при чём. Это я ему сказала, что вы разрешили.
Максим сбросил звонок, не попрощавшись. Гранд, который всё это время лежал в коридоре, поднял голову и постучал хвостом по полу, решив, что раз хозяин встал, значит, пойдём гулять.
У Максима после рабочих выходных был отгул. Я позвонила начальнице и отпросилась до вечера, сказала, что семейные обстоятельства, и она, к моему удивлению, ничего не спросила. Выехали мы в одиннадцать, Гранд лежал на заднем сиденье, положив морду на подлокотник. На выезде из города стояли минут сорок, потом дорога освободилась. Максим выключил радио ещё на первом светофоре и молчал всю дорогу. Один раз спросил, не хочу ли я кофе на заправке. Я сказала, что не хочу, и он не остановился.
Из трубы шёл дым. Это я увидела ещё с поворота и почему-то именно это меня задело больше всего: котёл мы на неделю всегда ставили на минимум, а тут кто-то топил по-настоящему. Лампочка над верандой, которая перегорела ещё весной и до которой у Максима никак не доходили руки, горела среди бела дня.
Дверь открылась до того, как мы подошли. Олег Николаевич стоял на пороге в наших гостевых тапках, которые ему были явно малы. Гранд выскочил из машины и понёсся к нему, виляя всем телом, и тот присел, стал трепать его за ушами. Собаке было всё равно, кто это.
— Максим, — сказал Олег Николаевич, поднимаясь. Протянул руку.
Максим посмотрел на руку и прошёл мимо в дом. Олег Николаевич опустил её, вытер о штанину, будто она была мокрая, и повернулся ко мне.
— Вы Инна. Тома рассказывала. Проходите, я чайник поставлю.
— Это наш чайник, — сказала я. Сказала не со зла, само вырвалось, и сразу стало неловко.
— Ваш, — согласился он. — Конечно.
В гостиной на диване лежала аккуратно сложенная стопка того самого белья с бечёвкой, рядом стояла клетчатая сумка, застёгнутая. Дверь в нашу спальню была прикрыта, и когда я её открыла, увидела, что кровать застелена нашим покрывалом, ровно, как я её оставила.
— Я туда не пошёл, — сказал Олег Николаевич у меня за спиной. — Тома там постелила, а я потом перестелил. Неудобно в чужой спальне. На диване нормально.
На кухне больше не капал кран. Он капал полтора года, мы подставляли под него губку, чтобы не слышать ночью. Губка лежала на подоконнике, сухая.
Максим стоял у окна и смотрел на вольер.
— Вы не разрешали, — сказал Олег Николаевич. Не спросил, а сказал. — Она мне соврала.
— Соврала, — ответил Максим, не поворачиваясь.
Олег Николаевич кивнул, как будто так и думал. Пошёл в гостиную, и я услышала, как расстёгивается молния на сумке. Он начал укладывать туда то немногое, что успел достать: бритву, какие-то таблетки, свитер. Двигался он медленно, но без суеты, как человек, которому не впервые собираться быстро.
— Электричка в девять сорок, — сказал он. — Успею. Вы извините, что так.
Максим посмотрел на часы, потом на отца. Я видела, как у него дёрнулась щека.
— И куда ты поедешь?
— Найду.
— В гараж обратно?
— Может, и в гараж. Не твоя забота, Максим. Ты не переживай.
— Сядь, — сказал Максим. И повторил громче: — Сядь, говорю.
Олег Николаевич сел на край дивана с недосложенным свитером в руках. Максим постоял, потёр лицо ладонями и сказал, по-прежнему не глядя в мою сторону:
— Поживи пока. Пару недель. Найдём что-нибудь.
Я вышла на веранду. Лампочка горела. Я стояла под ней и не могла понять, чего мне хочется: выключить её или разбить. Через минуту вышел Максим, прикрыл за собой дверь.
— Инн.
— Ты меня спросил?
— Инн, ну ты же видишь.
— Вижу. Я вижу, что твоя мама решила за меня. А теперь ты решил за меня. Я в этом доме кто?
— А что мне было делать? Выгнать его на электричку? Ему шестьдесят семь лет.
— Я не говорила выгонять.
— А что тогда?
Я открыла рот и закрыла. Я правда не знала, что сказала бы, если бы он повернулся ко мне там, в гостиной, и спросил. Скорее всего, то же самое: пусть поживёт. Но он не повернулся.
— Две недели, — сказала я. — И ключи у твоей мамы я заберу.
— Забирай, — сказал он устало. — Я сам хотел.
Ночевать мы не остались, хотя Максим, по-моему, хотел. Я не могла представить, как буду лежать в нашей спальне, а за стенкой на диване будет кашлять человек, которого я увидела сегодня утром на записи. Мы забрали Гранда, который никак не хотел уходить от нового знакомого, и уехали. Олег Николаевич вышел нас проводить и стоял у калитки, пока мы не свернули.
К свекрови я поехала в среду, одна. Максим предлагал вместе, но я сказала, что это моё дело. Тамара Васильевна открыла в халате, хотя был седьмой час вечера, и сразу пошла на кухню, как будто ждала меня.
— Садись. Чай будешь?
— Я за ключами.
— Я поняла, за чем ты. — Она всё равно налила две чашки. — Сосед, значит, настучал. Кто, Григорьев?
— Камера.
Она поставила чайник на подставку и долго на меня смотрела.
— Какая камера?
— У входа. Мы в августе поставили, когда у соседей сарай вскрыли.
— То есть вы за мной следили.
— Мы следили за домом. Вы в доме оказались.
— В доме собственного сына.
— В нашем доме, Тамара Васильевна.
Она отпила чай, хотя он был кипяток, и поморщилась.
— Значит, я теперь чужая. Я у вас туи поливала всё лето, между прочим. А вы мне камеру.
Я ничего не ответила. Сидела и ждала. Она встала, вышла в коридор, погремела там чем-то в ящике и вернулась с ключами. Связка была на брелоке в виде домика, я сама их когда-то так повесила. Она положила её на стол, не мне в руку, а на клеёнку, между нашими чашками.
— Я его двадцать шесть лет ненавидела, — сказала она вдруг, глядя на ключи. — Он ушёл, когда Максиму одиннадцать было. Даже не сказал ничего, записку на холодильник прилепил. А тут звонит, и голос такой... Я не могла его сюда пустить, понимаешь? Сюда не могла. Я бы его тут задушила через два дня. А там пусто.
— Там не пусто.
— Раз в две недели, Инна. Раз в две недели вы там бываете. — Она подвинула ко мне ключи пальцем. — Зато Максим с отцом разговаривать начал. Он мне вчера звонил, сказал, они щиток в доме перебирали. Щиток! Двадцать шесть лет ни слова, а тут щиток. Могла бы спасибо сказать.
Я взяла ключи и сказала спасибо за чай. Она отвернулась к раковине и включила воду.
В субботу Максим поехал на дачу один. Я сказала, что у меня квартальный отчёт, и это была почти правда: отчёт был, только сдавать его надо было через две недели. Он не стал уговаривать. Вернулся в воскресенье поздно вечером, пахнущий дымом и чем-то жареным, сел на кухне и впервые за долгое время стал рассказывать, не дожидаясь вопросов. Что отец всю жизнь был электриком на заводе, а потом на подстанции. Что проводка у нас в котельной, оказывается, сделана «на соплях» и её надо переделывать, а то когда-нибудь полыхнёт. Что отец помнит, как Максим в шесть лет засунул гвоздь в розетку, а он, Максим, этого не помнит совсем. Что они жарили картошку на нашей сковородке, и она, между прочим, отлично жарит, зря я на неё ругаюсь.
Я слушала и мыла одну и ту же кружку. Потом поставила её на сушилку и взяла снова, потому что на дне остался чайный налёт. Я была рада за него. Правда рада. И при этом мне хотелось сказать, что это моя сковородка и моя котельная, а про проводку «на соплях» я два года назад говорила, и никто меня не слушал.
— Он ищет что-нибудь? — спросила я.
— Смотрит. — Максим сразу поскучнел. — Пенсия восемнадцать тысяч. Ну что он на них снимет, Инн. Комнату в Подольске, с алкашами?
— Можно помочь с арендой.
— Можно. — Он кивнул. — Я думал. Тысяч пятнадцать в месяц, если с ним пополам.
Я открыла приложение банка. На накопительном счёте лежало то, что мы собирали на крышу над вольером и на весенний отпуск. Пятнадцать тысяч в месяц это было сто восемьдесят в год, и, скорее всего, не на один год. Я закрыла приложение и ничего не сказала. Максим посмотрел на меня, тоже ничего не сказал и пошёл спать.
Прошли две недели, потом началась третья. Максим ездил на дачу теперь и в будни, после работы, на пару часов: отвезти продукты, лекарства, забрать что-то. Однажды вернулся в одиннадцать вечера и сказал, что они перекладывали кабель в котельной и не заметили, как стемнело. О комнате в Подольске больше не говорили. Тамара Васильевна звонила Максиму через день и спрашивала, как «там». Мне она не звонила.
В четверг я взяла отгул и поехала на дачу одна, никому не сказав. Сама не очень понимала зачем. Наверное, хотела увидеть свой дом без Максима между нами, как будто он переводчик.
Олег Николаевич колол дрова у сарая. Увидел мою машину, воткнул топор в колоду и пошёл открывать ворота. Он не удивился, или сделал вид.
— Максима нет, — сказал он.
— Я знаю.
Мы сели на веранде. Он принёс два пледа, мой бежевый и старый клетчатый, и протянул мне бежевый. Сам укрылся клетчатым. Я это отметила.
— Ты пришла спросить, когда я съеду, — сказал он. — Правильно пришла. Я бы на твоём месте тоже.
— Я не за этим.
— За этим. Ничего. — Он достал сигареты, посмотрел на меня, убрал обратно. — Я, Инна, у него двадцать шесть лет не был отцом. Ни на выпускном, ни на свадьбе. Внуков у меня нет, и не мне спрашивать почему. А теперь живу в его доме, на его диване, ем его картошку. Думаешь, мне сладко? Он приезжает, мы проводку делаем, и мне хорошо, так хорошо, что стыдно. А потом он уезжает к тебе, а я сижу тут и думаю: вот она сейчас смотрит на него и думает, когда ж этот старый чёрт уберётся.
— Я так не думаю.
— Думаешь. И правильно думаешь.
Мы помолчали. Где-то за лесом гудела электричка.
— Я к председателю ходил, — сказал он. — К Виктору Семёновичу вашему. У вас сторож зимний уходит, Кузьмин, у него дочка в Твери рожает, он к ней на зиму уезжает. Сторожка у ворот, печка, свет. Двадцать тысяч платят. Я бы пошёл. Я не пью, ты не думай, я пятнадцать лет не пью.
— И что председатель?
— А что председатель. Говорит, человек со стороны, кто его знает. Ему надо, чтобы кто-то из членов товарищества поручился. А я кто? Я у вас тут никто, приживалка. Максиму говорить не стал. Он скажет: живи тут, и всё. А я тут не могу. Не потому что плохо. Потому что тут твоё всё.
Он кивнул в сторону туй, цветников, вольера, в котором сейчас было пусто.
Я посидела ещё немного, отдала ему плед и пошла к машине. Он решил, что я уезжаю, и поднял руку попрощаться. Но я доехала только до правления.
Виктор Семёнович пил чай из термоса у себя в вагончике, заваленном квитанциями за электричество. Меня он знал: я два года подряд сдавала взносы первой и однажды нашла ему ошибку в смете на дорогу.
— Инна Сергеевна. По взносам вопрос?
— По сторожу.
Он отставил термос.
— А. Этот, Олег Николаевич? Он вам кто?
— Свёкор, — сказала я. Первый раз в жизни я произнесла это слово, и оно прозвучало так, будто я говорила о ком-то давно знакомом.
— Свёкор, — повторил Виктор Семёнович и почесал бровь. — А чего ж он у вас не живёт?
— Живёт пока. Но ему нужна работа, а не диван. Он электрик, в котельной у нас всё переделал. Я поручусь.
— Поручиться это, знаете, если что пропадёт...
— Я знаю, что это значит.
Он думал долго, дольше, чем нужно. Потом сказал, что месяц испытательного срока, а там посмотрим, и что заявление пусть Олег Николаевич пишет сам, с паспортом. Я поблагодарила и вышла. В машине я сидела минут пять, прежде чем завести мотор. Я только что поручилась за человека, которого знала три недели и который когда-то оставил записку на холодильнике одиннадцатилетнему мальчику. И сделала это, ни у кого не спросив.
Максиму я рассказала в тот же вечер, как только он вошёл, даже раздеться не дала. Он стоял в куртке в прихожей и слушал, и лицо у него менялось не так, как я ожидала.
— То есть ты поехала туда без меня, — сказал он медленно. — И договорилась без меня. И выселяешь его в будку у ворот.
— Это не будка. Там печка и свет. И он сам туда хочет.
— Он тебе так сказал?
— Он мне так сказал.
— А мне почему не сказал?
— Потому что ты бы сказал ему: живи тут, и всё.
Максим снял куртку, повесил мимо крючка, поднял, повесил снова.
— За моей спиной, Инн.
— Да, — сказала я. — Так же, как вы со мной.
Он ушёл на кухню. Я слышала, как он включил чайник и не выключил, когда тот закипел. Чайник щёлкнул сам. Минут через десять у Максима зазвонил телефон, и по тому, как он ответил, я поняла, что это отец. Разговаривал Максим в основном односложно: «да», «ну», «понял», «сам смотри». Потом дольше молчал. Потом сказал «ладно, пап» и отключился. Слово «пап» я от него слышала впервые.
Он вернулся в комнату и сел на край кровати.
— Он говорит, первый раз за полгода у него что-то своё будет. Не у Людмилы, не у приятеля, не у нас. Своя печка. — Максим помолчал. — Говорит, ты ему в пятницу привезёшь заявление подписать, а то Виктор Семёнович без твоей подписи не примет.
— Привезу.
— Я сам могу.
— Максим, это я поручилась.
Он кивнул. Посидел ещё, потом лёг, не раздеваясь, поверх одеяла, и уставился в потолок.
— Ты могла мне сказать, — произнёс он через какое-то время. — Я бы тоже поручился.
— Я знаю.
— Ты хотела, чтобы это ты.
Я не стала отвечать, потому что он был прав, и мы оба это понимали.
Тамара Васильевна позвонила в субботу утром. Мне, не Максиму.
— Сторожем, значит, — сказала она без приветствия. — В будку у шлагбаума. Молодец. Как собаку свою, в вольер.
— У Гранда вольер утеплённый, — сказала я, и только потом поняла, как это прозвучало.
Свекровь бросила трубку. Максим, который слышал всё из ванной, вышел с пеной на щеке и впервые за месяц засмеялся, так, что пришлось сесть на бортик ванны. Я тоже засмеялась, хотя смешного было мало.
Олег Николаевич переехал в сторожку в конце октября, в тот день, когда Кузьмин сдал ему ключи и журнал обхода. Вещей у него было на одну клетчатую сумку и коробку с инструментом, который Максим ему купил, потому что свой отец оставил в гараже у приятеля и за ним возвращаться не стал. Я перестелила диван, убрала его постельное бельё в пакет и отвезла ему, вместе с кастрюлей и двумя тарелками. Бечёвку он, оказывается, сохранил и перевязал ею коробку.
В следующую субботу мы впервые за месяц приехали на дачу вдвоём. В котельной висел новый щиток с подписанными автоматами, почерком, которого я не знала: «котёл», «насос», «веранда», «вольер». Кран на кухне не капал. Губку с подоконника я выкинула. Гранд сразу побежал к воротам, к сторожке, и Максим свистом еле вернул его обратно.
Вечером, когда я разбирала сумку с продуктами, Максим встал в дверях кухни с телефоном в руке. Он крутил его, как будто собирался кому-то позвонить и не решался.
— Инн, — сказал он. — Можно я отца завтра на обед позову? Если не хочешь, я сам к нему схожу, без проблем.
Я положила на полку пачку гречки и посмотрела на него. Он ждал. Действительно ждал, что я отвечу.
— Зови, — сказала я. — И скажи, пусть посмотрит свет в сарае. Там опять моргает.
