Я лишь сделал один шаг вперед, и... от моих дальнейших действий все вокруг ЗАМЕРЛИ от ужаса.....….
Таксист высадил меня задолго до ворот. Он даже не повернулся, когда сказал, что дальше не поедет. У владельца этого дома были свои правила, и чужие машины у его ограды не задерживались.
Я пошёл пешком, сжимая старую дорожную сумку. За высоким забором сияли окна, звучала музыка, двигались тени гостей. Снаружи всё выглядело безупречно: дорогие машины, ухоженный двор, светлый особняк, где, как мне когда-то казалось, моя дочь должна была быть счастлива.
Полтора года я убеждал себя, что она просто живёт своей жизнью. Что редкие звонки, короткие сообщения и чужой голос в трубке ничего страшного не означают. А потом пришли два слова: «Папа, помоги».
Калитка оказалась незапертой. В доме шёл праздник. Люди смеялись, официанты носили бокалы, в гостиной блестела огромная люстра. Я искал дочь среди нарядных лиц, но её там не было.
Я нашёл её у входа.
Она лежала на коврике, босая, в растянутой серой футболке и старых спортивных штанах. Гости проходили мимо, переступали через неё, отворачивались, морщились, будто видели не человека, а неприятную деталь чужого интерьера.
Потом появился её муж. Тот самый безупречный мужчина, которому я когда-то доверил её судьбу. Он подошёл к двери, поставил лакированную туфлю на тело моей дочери и медленно провёл подошвой по её одежде.
Он улыбнулся гостям и произнёс так спокойно, будто говорил о пустяке:
— Не обращайте внимания. Наша бедная помощница снова перепутала, где находится.
Кто-то тихо засмеялся. Кто-то сделал вид, что сочувствует. А я стоял в служебном коридоре и видел только дочь под чужой подошвой. Я не закричал. Не бросился вперёд. Не дал ему той сцены, которую он, возможно, ждал.
Я просто сделал один шаг в холл, и…
…и присел рядом с ней на корточки.
На столике у зеркала лежала стопка белых салфеток, чьи-то ключи и мужские очки. Я взял салфетку и вытер ей плечо — там, где на серой футболке остался след подошвы. Аня не проснулась. От неё пахло не вином и не перегаром, а аптекой, этим сладковатым запахом, который бывает от долгих таблеток.
Потом я снял куртку, накрыл её и поднял на руки. Она весила меньше, чем моя сумка с инструментом, которую я тридцать лет таскаю на смену.
Музыка играла дальше, из колонки в углу, какая-то тихая, для фона. Женщина в зелёном платье отступила и задела каблуком за порожек. Официант с подносом остановился так резко, что бокалы звякнули друг о друга. Кто-то за спиной сказал: «Подождите, а это…» — и не договорил.
— Виктор Сергеевич, — сказал Вадим. Спокойно, без испуга. Он узнал меня сразу, с первой секунды, и я подумал: значит, все полтора года он прекрасно помнил, кого не пускает в дом. — Это недоразумение. Давайте я вам всё объясню, только не здесь.
Я не стал с ним разговаривать. Я повернулся к людям, которые стояли с бокалами и смотрели на меня, как смотрят на пьяного в электричке.
— Это моя дочь, — сказал я. — Анна. Ей двадцать шесть лет.
Вот тогда стало тихо. Не торжественно тихо, как в кино, а неудобно. Мужчина у лестницы поставил бокал прямо на пол и зачем-то поправил пиджак. Женщина в зелёном пошла к выходу, на ходу набирая кого-то в телефоне. Никто ничего мне не сказал. Ни один человек из двадцати не сказал мне ни слова.
Я пошёл к двери, и они расступились.
На крыльце было холодно, сентябрь, и от этого холода Аня открыла глаза. Она посмотрела на меня снизу вверх и долго узнавала. Я сел на ступеньку, посадил её рядом, придерживая за плечи, потому что её вело.
— Пап, — сказала она. И потом: — Митя наверху.
Я забыл про Митю. Я видел его один раз, в роддоме, через стекло, и потом на фотографиях, которые приходили всё реже. Ему было два года и три месяца.
Я усадил её у перил и вернулся в дом.
Вадим стоял у лестницы. Он успел взять себя в руки настолько, что даже улыбался — не мне, а гостям, которые ещё не разошлись.
— Ребёнка вы не тронете, — сказал он тихо.
— Ребёнка возьмёт мать, — сказал я. — Она в своём праве. Никакого суда не было.
— Она в своём праве, — повторил он и засмеялся. — Вы её видели? Вы вообще в курсе, в каком она состоянии?
Наверху, на площадке, стояла женщина лет пятидесяти в домашней кофте, с Митей на руках. Он проснулся от шума и был растрёпанный, тёплый, недовольный. Я пошёл по лестнице, и Вадим взял меня за рукав. Не ударил, не толкнул — просто взял, как берут за рукав, чтобы остановить.
— Вадим, — сказал кто-то из гостей от двери. — Не при людях.
Он отпустил. Не из-за меня. Из-за этих слов.
Женщина в кофте отдала мне ребёнка сама. Её звали Рита, она работала у них няней. Она ничего не сказала, только сходила в комнату и принесла Митину курточку, шапку и пластмассового жёлтого трактора без одного колеса. Руки у неё дрожали. Она боялась не меня, она боялась за место.
— Утром приедет полиция, — сказал Вадим мне в спину. — И это уже будет не разговор.
У калитки я поставил Митю на дорожку и снял ботинки. У Ани не было обуви — ни тапок, ничего, а в дом я возвращаться не собирался. Мои сорок третьи болтались на ней, как лыжи, она держалась за моё плечо и пыталась их не потерять. Я нёс Митю, она несла трактор. Я дошёл до трассы в носках, по холодному асфальту, восемьсот метров. Ноги потом отходили полночи.
Такси до нас — двести сорок километров — обошлось в семь тысяч двести. Водитель молчал всю дорогу и только один раз спросил, не надо ли остановиться ребёнку. Аня спала, привалившись к двери. Митя сначала кричал, потом тоже уснул у меня на коленях, придавив трактор животом.
Дома я постелил им в маленькой комнате, где раньше была Анина, а теперь стоял мой верстак и коробки с запчастями. Верстак пришлось двигать в коридор ночью, тихо, чтобы не разбудить.
Утром я понял, что у меня в квартире два человека без единого документа.
Паспорт, свидетельство о рождении, полис, карточка — всё осталось в сейфе в том доме. Вадим держал документы «чтобы не потерялись». Аня сказала это буднично, как говорят, что молоко в дверце холодильника.
Первые две недели она в основном спала. Просыпалась к обеду, ела то, что я оставлял, и снова ложилась. Таблетки она привезла с собой, в кармане штанов оказалась початая пластинка. Я отвёл её в диспансер, в наш, обычный, по месту жительства — записаться не смогли, пошли так, сидели три часа в очереди с Митей, он ныл и пытался оторвать ручку от двери. Врач, женщина в очках на цепочке, посмотрела упаковки, спросила, кто назначил, сколько времени, в какой дозе. Потом сказала, что резко бросать нельзя ни в коем случае, выписала своё, велела прийти через десять дней. Ещё спросила, есть ли выписка из клиники. Выписка была. В клинике Аня лежала шесть дней, через два месяца после родов. Депрессия у неё была настоящая. Это потом оказалось самым тяжёлым в нашей истории — что начиналось всё с правды.
Полиция приехала не утром и не на второй день, а через неделю. Участковый, молодой, в куртке не по погоде, посмотрел квартиру, посмотрел Митю, который в этот момент сидел на полу и кормил трактор сушкой, задал Ане три вопроса и написал в бумаге, что ребёнок находится с матерью, угрозы жизни и здоровью нет. Уходя, сказал:
— Тут заявление на похищение. Но какое похищение, если мать. Это гражданский спор. Идите в суд, мужики, чего вы.
Вадим позвонил мне сам в тот же вечер. Голос у него был усталый и почти дружелюбный.
— Виктор Сергеевич, я не злодей. Я понимаю, как это выглядело.
— Ты вытер об неё ботинок.
— Я её подвинул, — сказал он. — Она легла в проходе. Она ложилась где придётся весь последний месяц. Вы бы видели её в марте. Я в марте приехал — конфорка горит, кастрюля выкипела насухо, Митя в мокром, она сидит на полу в прихожей. Я после этого не мог оставлять их вдвоём. Я нанял Риту, я нанял врача, я всё оплатил.
— А одежда? — спросил я. — Почему она была в тряпье, когда у тебя в доме гости?
Он помолчал.
— Она сама так одевается, — сказал он. — Я покупал.
Вот на этом месте я и понял, с кем имею дело. Он не врал мне. Он себе не врал. Он действительно считал, что спасал семью, а я приехал и всё сломал.
Юриста я нашёл по объявлению возле суда — Наталья Юрьевна, кабинет на втором этаже над магазином тканей, чайник, стопка папок, разговор сорок минут. Взяла пятьдесят тысяч за ведение дела, без гарантий, честно предупредив, что это надолго. У меня было отложено сто восемьдесят — на зубы и на кусок гаража, который мне уступал Витёк с работы. Гараж я Витьку так и не выкупил, он потом продал его другому, и месяца два мы здоровались сухо.
Вадим подал иск об определении места жительства ребёнка с отцом. К иску приложил ту самую выписку из клиники, договор с няней, справки о доходах, фотографии детской в своём доме. Детская на фотографиях была красивая, я честно смотрел и думал: у меня в маленькой комнате раскладушка и коробки с подшипниками.
Опека приехала в ноябре. Две женщины, обе в бахилах поверх сапог, обошли квартиру, посмотрели, где спит ребёнок, открыли холодильник, спросили, есть ли отдельное место для занятий. Отдельного места не было. Я в тот же вечер разобрал верстак окончательно и отвёз на работу.
Аня к тому времени уже вставала нормально. Паспорт восстановили через МФЦ, дубликат свидетельства взяли в загсе, Митю прикрепили к поликлинике. В садик очередь была до следующего сентября. Аня устроилась в копицентр возле автостанции — печать, ламинирование, фотографии на документы. Двадцать три тысячи, график два через два, в свою смену Митю я забирал к себе на сервис, и он полдня сидел в подсобке с мультиками на моём телефоне, а мужики носили ему то печенье, то гайку, то ещё какую-нибудь дрянь.
В декабре она уехала к Вадиму.
Не насовсем. Она сказала: «Пап, мне надо поговорить, нормально, без юристов». Митю оставила мне. Я довёз её до автостанции и три дня не спал толком.
Вернулась она на третий день, вечерним автобусом. Я ждал её на остановке. Она села в маршрутку, сняла шапку и сказала:
— Всё то же самое. Только вежливо.
Больше я ничего не вытянул из неё до самого дома. Уже ночью, на кухне, когда Митя спал, она сказала, что он ни разу не повысил голос. Что он спрашивал, поела ли она, и говорил, что дверь всегда открыта. Что на второй день она поймала себя на том, что стоит в его кухне и ждёт, когда ей разрешат включить чайник.
— Я же не дура, — сказала она. — Я понимаю, как это звучит.
— Нормально звучит.
— Он не бил меня. Он ни разу меня пальцем не тронул.
Я сказал тогда одну вещь, которую, наверное, должен был сказать на год раньше. Что она звонила мне прошлой осенью, плакала в трубку, и я ей ответил: «Ань, ну ты чего. Мужик как мужик, дом, работа, потерпи, у всех бывает». Она сказала, что не помнит. Я помнил дословно.
Мать её умерла шесть лет назад. Когда Вадим появился, я, если честно, выдохнул. Взрослый, при деле, машина, разговаривает уважительно. Я тогда решил, что дочь пристроена. Вот это слово, «пристроена», я потом долго из себя выковыривал.
В январе суд назначил экспертизу. Комплексную, в областном центре, Аня ездила туда дважды, один раз с ночёвкой у моей двоюродной сестры. Ждали заключения полтора месяца. В заключении было написано казённым языком то, что я и так знал: психическим расстройством, лишающим возможности воспитывать ребёнка, не страдает, состояние компенсировано, способность к осознанному руководству своими действиями сохранена. Наталья Юрьевна прочитала и сказала: «Ну вот, теперь у него остаётся только квартирный вопрос».
Она угадала почти дословно.
В марте Вадим приехал сам. Без юриста, без охраны. Позвонил снизу, я спустился, мы стояли у подъезда, он в пальто, я в рабочей куртке, от меня несло соляркой. Он привёз пакет: комбинезон Мите, коробку конфет и папку.
В папке была однокомнатная квартира в областном центре, тридцать восемь квадратов, оформленная бы на Аню. И сто тысяч в месяц до Митиных четырнадцати лет. Условие: они переезжают туда, он забирает сына на выходные и на половину каникул, иск он отзывает, никаких судов.
— Я не отбираю ребёнка, — сказал он. — Я хочу видеть сына чаще, чем два раза в месяц. Здесь у вас ему что? Подсобка на автосервисе? Мне рассказали.
Ему, значит, рассказали.
Я поднялся наверх с папкой и положил её на кухонный стол. Аня прочитала. Потом перечитала. Потом встала и начала мыть сковородку, которую я вымыл ещё утром.
— Бери, — сказал я.
Она обернулась.
— Ты серьёзно?
— Вполне. Это не подарок. Это тебе за полтора года. Ты в том доме отработала на три квартиры.
— И я ему буду должна.
— Ничего ты ему не будешь должна. Там бумага, там всё написано.
— Пап. — Она положила сковородку в сушилку донышком вверх, хотя всегда клала вниз. — Я в эту квартиру заеду и буду каждый раз, когда он придёт, думать, можно мне сесть или нет.
Мы поругались. По-настоящему, громко, Митя проснулся и заревел. Я говорил ей про деньги, про то, что в копицентре она столько не заработает и за десять лет, про то, что я не вечный, что мне пятьдесят девять и колени уже никуда. Она говорила, что я опять решаю за неё, как тогда, со свадьбой. Мы оба сказали лишнего. Я ушёл курить на площадку, хотя бросил в позапрошлом году, и стрельнул сигарету у соседа с четвёртого.
От квартиры она отказалась. Написала Вадиму сама, эсэмэской, одной строчкой, и показала мне телефон: «Вадим, спасибо, не надо. Давай через суд определим порядок общения, я не против, чтобы ты видел Митю».
В апреле подписали мировое соглашение. Ребёнок живёт с матерью. Отец забирает его в первую и третью субботу с утра до вечера воскресенья, две недели летом, алименты по закону, не по папке. Судья читала текст быстро и без выражения, заседание заняло минут двадцать. Вадим был в костюме и всё время смотрел в телефон. На выходе он придержал дверь Ане и сказал: «В субботу в десять». Она сказала: «В десять он ещё спит. В одиннадцать».
Первый раз она отдавала Митю с таким лицом, будто отдаёт его в армию. Вадим привёз его в воскресенье в девять вечера, сытого, сонного, с новым самосвалом. Второй раз было легче. Жёлтого трактора без колеса Митя к тому времени уже не помнил, он валялся под батареей, и однажды я его просто выкинул.
В мае Аня сказала, что снимает комнату.
Не квартиру — комнату в двушке у женщины-пенсионерки на Совхозной, семь минут пешком от копицентра, девять тысяч с коммуналкой, хозяйка сидит с Митей, когда смена выпадает не по графику. Я сначала не понял. Я сказал: зачем, живите, мне не тесно. Она сказала, что ей двадцать семь лет.
Я хотел сказать, что это глупость, что она опять всё делает наперекор, что здесь у неё стиральная машина, а там общая кухня с чужой бабкой. Я стоял и молчал, наверное, минуту. А потом спросил, во сколько подгонять машину.
«Газель» я взял на работе в субботу, хозяин разрешил, только велел заправить. Вещей набралось на два рейса: коробки, коляска, стиральная машина — я всё-таки отдал свою, себе взял старую Витькину за пять тысяч, — и разобранная кроватка, которую мы покупали в феврале в рассрочку.
Кроватку я собирал уже там, в её комнате, под окном. Одна стенка вставала криво, пришлось подтачивать. Митя ходил вокруг и лез под руку с отвёрткой. Я проверил, чтобы не шаталась, подёргал перекладины, собрал инструмент и уехал, пока он не начал проситься со мной.
