Алексей резко ударил по тормозам. На заснеженной трассе М-7 под Владимиром в свете фар стояла худенькая старушка в старом пальто и домашних тапочках. В руках — потрёпанный пакет, на лице — слёзы.
— Куда вы ночью?
— Мне нужно найти сына… Они заперли меня в доме престарелых, а он не знает, где я…
Алексей посадил женщину в кабину, даже не подозревая, что через несколько часов узнает страшную правду. Старушка достала пожелтевшую фотографию. Взглянув на неё, дальнобойщик похолодел.
На снимке рядом с молодой женщиной стоял… он сам. Только ребёнком..
Фотография была маленькая, с белым зубчиком по краю. Мать в ситцевом платье, он в панамке, из-под панамки торчат уши. Сзади синяя бочка и штакетник. Штакетник этот он помнил до сих пор — дача в Мулино, куда их возили каждое лето, пока дед не умер и участок не продали.
— Откуда она у вас? — спросил Алексей.
— Витя прислал. — Старушка потянула снимок обратно, и он отдал. — Один раз прислал и всё. Больше не писал.
Печка гудела, лобовое понемногу отходило. Женщина сидела боком, поджав ноги в мокрых тапках, и держала пакет на коленях, как держат сумку в поликлинике.
— Вас как зовут?
— Антонина Павловна.
— А фамилия?
— Кузьмина. — Она посмотрела на него с лёгким удивлением, будто он спросил, какой сегодня день. — Кузьмина Антонина Павловна, сорокового года.
Алексей включил поворотник и съехал на обочину. Фура дёрнулась, зашипел воздух. Он вылез в снег в одной футболке, обошёл кабину, постоял минуту у переднего колеса, держась за зеркало. Мимо прошла встречная фура, обдала снежной пылью. Он вернулся, сел, закрыл дверь.
— А сына как зовут?
— Витя. Виктор Петрович. Он в Коврове живёт, на Лопатина. Только он не знает, что меня увезли. Он бы не позволил.
Кузьмин Алексей Викторович. В паспорте так и было написано тридцать девять лет.
Он спросил, откуда её увезли. Она сказала — из дома, из Коврова, приехали на белой машине, сказали «на две недели, подлечиться», а там койка, чужие бабки и решётка на окне. Решётка на первом этаже, поправился он мысленно, они везде на первом этаже. Название она помнила плохо: то ли «Берёзки», то ли «Три берёзы», за Судогдой, у леса.
— А как вы вышли?
— В калитку. Там повариха выходит курить и не закрывает. — Сказала она это буднично, как про автобус. — Я думала, к утру дойду.
До Судогды от того места, где она стояла, было километров двадцать пять. В тапках. По минус четырнадцати.
Он довёз её до заправки под Лакинском. Купил чай в бумажном стакане, сосиску в тесте и шерстяные носки за четыреста рублей — других не было, только с оленями. Она надела носки прямо поверх капроновых чулок, аккуратно расправила, поблагодарила два раза. Сосиску есть не стала, завернула в салфетку и убрала в пакет.
Алексей вышел на улицу и позвонил в 112. Сказал: подобрал на трассе пожилую женщину, вероятно, из пансионата под Судогдой, живая, в тепле, вот номер. Ему ответили, что заявление есть, час назад подали. Потом перезвонила женщина из пансионата, представилась Еленой, администратором, и говорила так быстро и виновато, что он понял: у неё смена, и ей конец.
— Она у нас третий раз уходит. Мы дверь на кодовый замок, она за кем-нибудь просачивается. Вы её не отпускайте, пожалуйста, мы сейчас выедем.
— Я на заправке у Лакинского поста. Мне к девяти в Нижний вставать под выгрузку.
— Сорок минут.
Он позвонил Ромке-логисту и сказал, что задержится часа на два. Ромка ныл, что клиент злой, что у него окно, что теперь до обеда простой и это минус. Алексей послушал и сказал: пиши минус.
Микроавтобус приехал через пятьдесят минут. Из него вышли Елена, круглая женщина в куртке поверх медицинского костюма, и водитель. Антонина Павловна, увидев их, вцепилась Алексею в рукав.
— Сынок, не отдавай.
— Антонина Павловна, — сказал он, — вас в Коврове никто не ждёт. Там квартира закрыта.
Он сам не знал, правда ли это. Оказалось — правда.
Пока Елена усаживала её, укрывала пледом и уговаривала, Алексей стоял под фонарём и курил вторую подряд, чего не делал лет пять.
— Слушайте, — сказал он, когда Елена вернулась за пакетом. — А кто её оформлял?
— Сын. Кузьмин Виктор Петрович. Он и платит, у нас сорок две в месяц, он ни разу не задержал. — Она замялась. — А вам зачем?
Он достал телефон и показал ей фотографию, которую успел снять на камеру, пока старуха дремала: мать, он в панамке, бочка.
— Затем, что мальчик тут — я.
Елена долго смотрела то на экран, то на него. Потом сказала:
— Приезжайте в понедельник. Только не в халате, у нас карантин по гриппу, в бахилах.
Груз он сдал в час дня. Сантехнику, восемнадцать паллет, приёмщик считал коробки дважды, потому что на одной был мятый угол. Домой в Дзержинск Алексей попал к четырём. Марина кормила Киру, у Киры была контрольная по математике и разбитая коленка, и она рассказывала про то и про другое одновременно. Он сидел на табуретке в куртке.
— Ты чего не раздеваешься? — спросила Марина.
— Сейчас.
Он рассказал вечером, когда Кира уснула. Марина слушала, вытирая одну и ту же тарелку.
— Ты же говорил, отец умер.
— Я говорил, что мать так говорила. Про его мать она сказала, что умерла. В девяносто седьмом, кажется. Я помню, я спросил, а она сказала: бабушки больше нет, не приставай.
— А он?
— А про него она говорила «уехал». — Алексей помолчал. — Я лет в двадцать пять хотел искать. Потом расхотел.
Марина поставила тарелку в сушилку, взяла следующую.
— И что ты теперь будешь делать?
— Не знаю. Съезжу посмотрю.
В понедельник он поехал на своей «Альмере». Пансионат оказался бывшей базой отдыха: два корпуса, крашенные в жёлтое, снег, расчищенный лопатой, и на крыльце мужик в тельняшке с сигаретой. Внутри пахло варёной капустой и хлоркой, но полы были чистые, и в холле работал телевизор, где показывали фигурное катание, и четыре старухи смотрели его так, как будто сдавали смену.
Антонина Павловна сидела в комнате на четверых у окна. Она его не узнала. Потом узнала.
— Витя приехал, — сказала она соседке. — Вот, Витя.
— Я Алексей.
— Ну да, — согласилась она. — Ты садись, чего стоишь.
Он просидел сорок минут. Она спрашивала, как доехал, ругала автобусы, дважды спросила, обедал ли он, один раз сказала, что медсестра ворует сахар, потом вдруг заплакала и сказала, что её тут заперли и надо домой, в Ковров, там кот. Кота, объяснила потом Елена в коридоре, нет уже года четыре.
— У неё сосудистая деменция, — сказала Елена. — Это не лечится, это только тормозится. И она не всегда такая. Утром вполне соображает. К вечеру хуже.
— Она недееспособная?
— Нет. Никто не оформлял. Договор с ней, подпись её, платит сын. По-хорошему ему надо через суд опеку, но он не хочет связываться.
Он спросил, часто ли приезжает сын. Елена посмотрела в сторону.
— Первые полгода каждый месяц. Потом реже. Последний раз был в сентябре.
Ковров, улица Лопатина, дом пятнадцать. Он нашёл его вечером того же дня — не искал специально, просто уже не мог не поехать. Пятиэтажка, второй подъезд, домофон не работал, подпёрт кирпичом. На третьем этаже дверь открыла полная женщина в халате, с полотенцем на голове.
— Вам кого?
— Виктора Петровича.
— Витя! — крикнула она в комнату, не спрашивая больше ничего.
Отец вышел в спортивных штанах и растянутом свитере. Маленький, лысый, с седой щетиной. Алексей всегда думал, что отец был высокий. Он стоял в дверях и смотрел на Алексея снизу вверх, и было видно, как он перебирает в голове: сосед? из газовой? коллектор?
— Я Лёша, — сказал Алексей.
Отец не сел на пол, не схватился за косяк, ничего такого. Он сказал:
— Проходи, что ли.
Кухня была шесть метров, с новым линолеумом и старым столом. Люда налила чай и ушла в комнату, включив там телевизор погромче.
— Я думал, ты в Дзержинске, — сказал отец.
— Я и есть в Дзержинске.
— Ну да.
Они помолчали. Отец крутил в пальцах чайную ложку.
— Мать твоя как?
— Умерла. Шесть лет назад.
— От чего?
— Онкология.
Отец кивнул, как будто ему сообщили про погоду в другом городе. Потом всё-таки спросил, где похоронена, и Алексей сказал, что на Северном.
— Я твою мать нашёл, — сказал Алексей. — В смысле, твою. Антонину Павловну. Она в среду ночью шла по М-7 в тапках. Я её подобрал под Владимиром.
Ложка перестала крутиться.
— Опять убежала.
— Опять.
— Я им говорил: заприте вы её. — Отец потёр лицо ладонью. — Они говорят, не имеем права, это не тюрьма. А она в окно лезет.
— В калитку.
— Тем более.
Алексей ждал, что сейчас начнётся. Что отец будет объяснять, почему ушёл, почему ни разу не позвонил, почему на суд по алиментам не явился — про суд Алексей узнал только в девятнадцать, из бумажки, которую мать хранила в коробке из-под обуви. Но отец сидел и молчал, и это было хуже.
— Ты почему её туда сдал?
— А куда я её дену? — Отец сказал это не зло, а устало, как человек, который уже сто раз проговорил это сам с собой. — Она квартиру в Коврове чуть не спалила. Чайник поставила, ушла. Я её сюда забрал, она у нас четыре месяца жила. Люда с ней в марте до скорой дошла, у Люды сахар, ей самой нельзя нервничать. Ночью встаёт, свет жжёт, орёт, что её обокрали. Я в охране работаю сутки через трое. Кто с ней сидеть будет?
— Сорок две тысячи, — сказал Алексей.
— Сорок две. У меня пенсия двадцать одна и охрана двадцать восемь. Её пенсия двадцать шесть, она вся туда уходит и ещё сверху. Я не жалуюсь, я плачу. Я ни разу не задержал.
— Ты был там в сентябре.
Отец поднял глаза.
— Ты у них справки наводил?
— Наводил.
— Ну, был в сентябре. И что? Я приезжаю, а она меня Петей зовёт. Петя — это отец мой, покойник. Или начинает: где Витенька, почему Витенька не едет. Я перед ней сижу. — Он поставил ложку на блюдце. — Я один раз оттуда вышел и в машине полчаса сидел. Больше не поехал.
— Ясно.
— Тебе деньги нужны? — вдруг спросил отец.
Алексей встал. Табуретка проехалась по линолеуму.
— Да я так спросил, — быстро сказал отец. — Мало ли. Ты сам приехал, я же не знаю зачем.
— Она про меня знает?
— Она про тебя всю жизнь знала. Она мне мозг проела. Езжай, говорила, к сыну. Я один раз фотку ей отдал, которую твоя мать прислала, так она её в паспорт положила и таскала.
— Могла бы сама приехать.
— Приезжала. В девяносто восьмом или девятом. Нина её на площадку выставила. — Отец пожал плечами. — Я так слышал. Меня там не было.
Алексей доехал до дома за два часа, ни разу не включив радио.
В следующий выходной он привёз Антонину Павловну к себе. Никаких бумаг не понадобилось: она была дееспособна, расписалась в журнале, что забирает её внук, Елена сказала «только верните, а то я с ума сойду», и они поехали. Всю дорогу бабка сидела прямая, в шапке Марины, и рассказывала про какую-то Валю, которая ей завидовала.
Первые два дня были хорошие. Кира показывала ей планшет, бабка называла его «телевизорчик» и смотрела на кошек. Ела всё, хвалила Маринин борщ, вымыла за собой тарелку, помыла ещё и все остальные и вытерла плиту, хотя её не просили. Вечером она сидела на диване и складывала полотенца в стопку, потом раскладывала и складывала снова.
На третью ночь Марина проснулась от того, что в прихожей горит свет. Антонина Павловна стояла одетая, в пальто и в шапке, с пакетом.
— Куда вы?
— На автобус. Первый в пять двадцать.
— Антонина Павловна, четыре часа ночи.
— Так я и говорю: в пять двадцать.
Марина увела её, уложила, села на кухне и до шести не спала.
На пятый день бабка назвала Марину Ниной. Сначала мягко: «Нина, посоли». Марина поправила. Через час бабка встала посреди кухни и сказала ей в лицо, что Нина прячет от неё мальчика, что мальчик ей не чужой, что она не милиция, она посмотреть только. Голос у неё был не злой, а просящий, и от этого Марина растерялась совсем. Кира выглянула из комнаты и спросила, что случилось.
Алексей был в рейсе. Он приехал на следующий вечер и застал жену на лестничной клетке — она вышла с телефоном и стояла там, хотя разговаривать было не с кем.
— Она газ включила, — сказала Марина. — Конфорку. Я почувствовала, повезло. Кира дома была, Лёш.
— Я поставлю блокиратор.
— Ты поставишь блокиратор и уедешь в Челябинск на десять дней.
Он молчал.
— Я не злая, — сказала Марина. — Я нормально к ней. Она несчастная, я всё понимаю. Но я не могу. Я в семь на работу, Кира в школу, я прихожу в шесть. Я не смогу с ней сидеть и на работу ходить, а не ходить я не могу, у нас ипотека сорок один платёж ещё.
— Я знаю сколько.
— Тогда скажи, как ты это видишь.
Он не видел никак. Он попробовал посчитать вслух: взять сиделку, четыре часа в день. Марина сказала: это тысяча двести в день, тридцать шесть в месяц, и это только четыре часа, и это чужая тётка в квартире, где восьмилетний ребёнок. Он предложил бросить дальние рейсы и пойти на местные, по области. Марина сказала: на местных ты будешь получать сорок пять вместо ста. Он сказал, что тогда он не знает.
— Ты хочешь, чтобы я сказала «вези её обратно», — сказала Марина. — Чтобы потом это была я.
— Нет.
— Хочешь. Не хочешь, а хочешь.
Она вернулась в квартиру. Он остался курить на площадке, хотя тоже не курил дома.
Он подержал бабку ещё четыре дня. Взял отгулы, потерял рейс на Тюмень, который ждал две недели. Сидел с ней днём, водил гулять во двор, и она держала его под руку и рассказывала, как в шестьдесят третьем работала в столовой на стройке и как там воровали масло. Утром она была почти нормальная. Один раз, в среду, она посмотрела на него внимательно и сказала:
— Ты Витькин, что ли?
— Да.
— То-то я гляжу. — И заплакала, и он не понял, от радости или просто так. Через двадцать минут она спросила, скоро ли придёт автобус.
В пятницу он сел за ноутбук и стал обзванивать пансионаты под Нижним. Дешёвых близко не было. Он нашёл в сорока минутах от Дзержинска, в Ильине, частный дом на двенадцать человек, с лицензией, с сиделками в две смены, с отдельными комнатами по два человека. Пятьдесят одна тысяча в месяц. Съездил, посмотрел, поговорил с хозяйкой, тёткой лет пятидесяти с военной выправкой, которая сразу спросила: уходит? падает? ночью встаёт? и на всё кивнула, как будто ей перечисляли симптомы обычной простуды.
Потом позвонил отцу. Тот ответил с пятого гудка.
— Я перевожу её сюда, — сказал Алексей. — В Ильино, это под Дзержинском. Пятьдесят одна.
— Сколько?! — Отец даже не обрадовался, что звонят. — Я столько не потяну.
— Тридцать с тебя. Её пенсия двадцать шесть, ты добавляешь четыре. Остальное я.
На том конце было слышно, как работает телевизор.
— Я в Судогду езжу два часа, — сказал отец. — А туда четыре.
— Ты и в Судогду не ездишь.
Пауза.
— Хорошо, — сказал отец. — Тридцать.
— Пятнадцатого числа. На карту, я сброшу номер. Не пятнадцатого-шестнадцатого, а пятнадцатого.
— Лёш.
— Что?
— Ты мне это в отместку?
Алексей подумал.
— Нет, — сказал он. — В отместку я бы ничего не делал. Как ты.
Отец положил трубку первым, но деньги пришли пятнадцатого, в девять утра, с назначением «за маму».
Перевозили в субботу. Вещей у Антонины Павловны оказалось на две сумки: халат, две ночнушки, кофта, чашка с отбитой ручкой, иконка, коробка с документами и паспорт, а в паспорте — та самая фотография. Алексей вёз, Марина сидела сзади с бабкой, потому что одну её сзади сажать было нельзя, она пыталась открыть дверь на ходу. Кира осталась у соседки с тремя мультиками и печеньем.
В Ильине пахло не капустой, а стиральным порошком. Комната на двоих, окно в сосны, на подоконнике чужая герань. Соседка, глухая старушка, сразу сказала, что она тут главная по цветам, и Антонина Павловна ответила, что цветы — это хорошо, у неё у самой был алоэ.
— А Витя знает, что я тут? — спросила она, когда Марина разложила её кофты в тумбочку.
— Знает, — сказал Алексей.
— Ну ладно тогда.
Она села на кровать и стала расправлять покрывало ладонью, разглаживать складку, которой не было. Марина вышла в коридор первая.
В машине они минут пять не заводились. Потом Марина сказала:
— Я буду по средам ездить. У меня среда короткая.
— Не надо, я сам.
— Ты через среду в Сургуте. — Она застегнула куртку до подбородка. — По средам. Но домой мы её больше не берём. Ни на неделю, ни на праздники. Вот так давай договоримся.
— Давай.
Он выехал на трассу и уже за поворотом набрал отца по громкой. Тот ответил быстро.
— Перевёз, — сказал Алексей. — Всё нормально, комната на двоих, окно в лес. Адрес я тебе скину. Пятнадцатого числа как договорились.
— Понял. — Отец покашлял. — Она как?
— Про алоэ рассказывает.
— Это она может. — И, после паузы: — Лёш, ты бы приехал как-нибудь. Люда пирог печёт, она нормальная.
Алексей смотрел на дорогу. Шёл мелкий снег, дворники скребли по сухому.
— Нет, — сказал он. — Адрес скину сейчас.
И нажал отбой, и сразу, не откладывая, отправил адрес — точкой на карте, чтобы отец не смог потом сказать, что не нашёл.
