Дарина нажала кнопку звонка и крепче прижала к груди коробку ванильного зефира. Обычно она заранее предупреждала о своём визите: бабушка не любила неожиданностей и всегда заранее ставила чайник. Но в тот вечер возвращаться домой совсем не хотелось. Дарине отчаянно не хватало знакомого тепла старой кухни, тиканья часов и спокойного бабушкиного голоса.
За дверью послышалось шарканье домашних тапочек. Щёлкнул замок, и на пороге появилась бабушка.
Увидев внучку, она резко побледнела. Пальцы на дверной ручке задрожали, глаза расширились от испуга. Дарина ещё не успела произнести ни слова, как бабушка схватила её за рукав и втянула в квартиру.
— Быстро на кухню, под стол, и молчи. Что бы ты ни услышала — молчи.
В её тихом голосе звучало такое напряжение, что Дарина подчинилась мгновенно. Даже не снимая куртки, она прошла по знакомому коридору и забралась под тяжёлый дубовый стол. Толстые резные ножки почти полностью скрывали её.
Дарина поджала колени и прижалась спиной к холодной стене. Сердце билось так громко, что казалось, его стук разносится по всей квартире. В прихожей бабушка торопливо поправила коврик, затем замерла, прислушиваясь к тишине за дверью.
Через минуту снова раздался звонок.
Бабушка медленно подошла к двери. Щёлкнул замок, тихо скрипнули петли.
А когда в коридоре раздались тяжёлые шаги мужчины, Дарина зажала ладонью рот и оцепенела...
Шаги были не крадущиеся и не злые. Человек вытер ноги о коврик, поставил на пол что-то тяжёлое — зашуршали пакеты, звякнуло стекло.
— Нина Петровна, лук взял, как просили. И творог. Творог свежий, я число смотрел.
Голос был низкий, спокойный, будто этот человек заходил сюда каждую неделю и знал, куда ставить сумки.
— Спасибо, Виктор Сергеевич. Вы проходите, я чайник поставила.
— Не, мне ещё в Заводской надо. У меня две точки не развезены.
Он всё-таки зашёл на кухню. Дарина видела из-под стола только ботинки сорок пятого размера, тёмные, с засохшей грязью на рантах, и край синих рабочих брюк. Он остановился у окна, хлопнул себя по карману.
— Тут двенадцать. Пересчитайте.
— Да что там считать.
— Считайте, Нина Петровна. И распишитесь.
Зашелестела бумага. Дарина услышала, как по клеёнке двигают тетрадь, как щёлкает шариковая ручка. Бабушка вздохнула — как всегда вздыхала, когда ей приходилось писать.
— У вас кран опять?
— Капает.
— В субботу гляну. Прокладку привезу, там копейки.
Он помолчал. Потом спросил другим голосом, потише:
— Чего вы сегодня такая? Случилось что-нибудь?
— Давление.
— Таблетки пили?
— Пила.
— В прихожей мокро у вас.
— С мусором ходила.
Дарина сидела, поджав ноги, и чувствовала, как немеет левая ступня. Сапоги она снять не успела, и теперь боялась пошевелиться: подошва скрипнула бы о линолеум.
— Ну, я поехал. В субботу к двенадцати.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул один раз, потом второй. Ещё минуту в квартире было тихо, только на плите шумел закипающий чайник да за стеной у соседей бубнил телевизор.
— Вылезай, — сказала бабушка.
Дарина выбралась, держась за столешницу. Коробка зефира помялась с угла. На столе лежали две пятитысячные и две по тысяче, придавленные солонкой, а рядом — школьная тетрадь в клетку, раскрытая на странице, исписанной датами и суммами.
— Ба. Кто это?
— Сядь.
— Кто это был?
— Виктор Сергеевич. Он мне помогает. — Бабушка сняла чайник с огня, но заваривать не стала. — Чай будешь?
— Не буду. Почему я под столом сидела?
Бабушка вытерла клеёнку рукой, хотя на ней ничего не было.
— Потому что я тебя не ждала.
— Это я поняла.
Она села напротив, сложила руки перед собой. Пальцы у неё всё ещё подрагивали, и она это заметила и убрала руки на колени.
— Он просил, чтобы при родне не было. Говорит, родня сразу шум поднимет.
— Какая родня, ба? Я — родня.
— Вот ты и подняла.
Дарина взяла тетрадь. «Февраль — 12 000», «Март — 12 000», подпись бабушки, кривая, с заваливающимся хвостиком. И так до ноября. Девять строчек.
— Он тебе платит. За что он тебе платит?
Бабушка встала, открыла нижнюю дверцу буфета, где всегда лежали квитанции, перевязанные аптечной резинкой, и вытащила прозрачный файл. Положила перед внучкой и отошла к окну, как будто ей было всё равно.
Дарина читала минут пять. Договор пожизненного содержания с иждивением. Двадцатое февраля. Нотариус на Советской. Нина Петровна Гусева передаёт квартиру, Лапин Виктор Сергеевич обязуется ежемесячно выплачивать двенадцать тысяч рублей, обеспечивать продуктами и лекарствами, оплачивать коммунальные услуги, обеспечить уход при необходимости. И дальше, отдельным пунктом — про ритуальные услуги.
— Ты понимаешь, что тут написано?
— Я не дура, Дарина. Я у нотариуса сидела сорок минут, мне всё три раза прочитали вслух.
— И квартира теперь его.
— Квартира моя, пока я жива. Так и написано.
Дарина положила файл на стол.
— Ба, ты хоть кому-нибудь сказать думала? Мне? Маме?
Бабушка обернулась. Лицо у неё было сухое, обычное.
— Мать твоя мне в позапрошлом году сказала, чтоб я ей не звонила по пустякам. С тех пор у неё пустяков не случалось. А ты... ты хорошая. Ты приезжаешь. Раз в месяц с зефиром.
Дарина хотела ответить и не нашла что. Она посмотрела на батарею, на висящее на ней кухонное полотенце с вышитым петухом, и вдруг заметила, что в ванной действительно капает — ровно, раз в две секунды.
Домой она в тот вечер не поехала. Легла в маленькой комнате, где когда-то жила мама, среди коробок с ёлочными игрушками и старых пальто, и до двух ночи читала в телефоне про ренту и про то, как её расторгают. Кириллу написала одно слово: «Ночую у бабушки». Он ответил через час: «Ок». Утром они всё равно не помирились бы: накануне он в третий раз завёл разговор про то, чтобы взять из накоплений двести тысяч на машину, потому что его «фокус» умер окончательно, а Дарина в третий раз сказала «нет», и тогда она и ушла, хлопнув дверью, с коробкой зефира, купленной по дороге.
На работе весь следующий день звонили клиенты по оконному профилю, и между звонками Дарина искала юриста. Матери позвонила из машины, в обед, съехав на парковку у гипермаркета.
— Мам, бабушка квартиру отдала.
— Как отдала?
— По ренте. Мужику одному. Он ей двенадцать тысяч в месяц платит и продукты возит.
Мать помолчала.
— Она с ума сошла?
— Она в здравом уме. Она нотариусу всё подписала.
— Дарин, ну а я что? Мне что теперь, самолётом туда лететь? Мне до неё три часа на электричке, и я, между прочим, туда не набивалась. — Голос у матери поднялся. — Она мне сама сказала: живи как знаешь. Я и живу.
— Мам.
— Что «мам»? Я всю жизнь думала, что там хоть что-то останется. Не мне — так тебе. А она чужому мужику. За двенадцать тысяч! Да у меня кот больше проедает.
Дарина смотрела, как женщина напротив грузит в багажник пакеты и никак не может закрыть крышку.
— Значит, надо расторгать.
— Так расторгай.
— Одна я не расторгну. Там подпись её нужна. И деньги ему вернуть.
Мать снова помолчала, уже по-другому.
— Сколько?
— Не знаю пока.
— У меня кредит за машину до июня, — быстро сказала мать. — Ты это учитывай.
Юрист принимала на втором этаже над магазином сантехники, в комнате с фикусом и обогревателем. Час стоил три тысячи. Она прочитала договор, сняла очки и сказала то, чего Дарина боялась.
— Договор нормальный. Придраться не к чему. Расторгнуть можно двумя способами: по соглашению сторон, у нотариуса, — это если он согласится. Или в суде, если он существенно нарушает обязательства. Он платит?
— Платит.
— Расписки есть?
— Тетрадка есть. Она сама расписывалась.
— Значит, суд вам скажет: обязательства исполняются. Можно, конечно, попробовать оспорить по состоянию бабушки на момент сделки, но ей придётся проходить экспертизу, и если она здорова, вы просто потеряете деньги и её нервы. Плюс она у вас подписывала у нотариуса, а нотариус фиксирует, что дееспособность проверена.
— То есть ничего нельзя.
— Можно договариваться. — Юрист пожала плечами. — Это, знаете, чаще всего и работает. Он человек живой, у него свои расчёты.
Бабушка расторгать отказалась.
Дарина приехала в субботу, специально к одиннадцати, чтобы застать Виктора Сергеевича, но тот не пришёл — позвонил и сказал, что задерживается до вечера. Они сидели на кухне, чистили картошку, и бабушка молчала минут двадцать, а потом сказала:
— Не буду я ничего расторгать.
— Ба, ты понимаешь, что...
— Понимаю. — Она бросила в кастрюлю очищенную картофелину. — Ты мне объясни другое. Вот расторгнем мы. И что дальше? Кто мне в аптеку поедет? У меня от давления одни, от сердца другие, и они в разных аптеках, потому что в нашей по льготе не дают.
— Я поеду.
— Ты в другом конце города живёшь.
— Буду ездить.
— Ты уже ездишь. Раз в месяц.
Дарина положила нож.
— Хорошо. Я перееду.
Бабушка посмотрела на неё и усмехнулась — коротко, без всякой злости.
— Куда ты переедешь. У меня в Людкиной комнате хлам до потолка.
— Разберём.
— А Кирилл твой?
— Кирилл останется на съёмной.
— Ага. — Бабушка вытерла руки о фартук. — Через месяц ты вернёшься к своему Кириллу, а я останусь без Виктора Сергеевича, без денег и с краном, который капает. Мне жалости не надо. Мне надо, чтобы кто-то приходил.
Она ушла в комнату и включила телевизор погромче.
Дарина приезжала три субботы подряд. В первую они вынесли из маленькой комнаты одиннадцать мешков: старые шторы, журналы «Работница», сломанный утюг, лыжные ботинки сорок первого размера, которые бабушка держала «на случай, если кому пригодятся». Во вторую субботу мыли окна. В третью Дарина сидела с бабушкой в поликлинике два с половиной часа, потому что талон был на десять, а врач принимал с одиннадцати сорока.
В понедельник после третьей субботы бабушка сама подвинула к ней тетрадь, раскрыв на последней странице, где сверху был записан номер телефона.
Виктор Сергеевич назначил встречу у хлебозавода, где он забирал воду для кулеров. Они разговаривали в столовой, он ел солянку и не торопился. Ему было пятьдесят шесть, у него были толстые кисти рук и очки в тонкой оправе, которые он надевал только чтобы посмотреть в телефон.
— Я не жулик, — сказал он, вытирая рот бумажной салфеткой. — Я к ней два года хожу. Сначала трубы ей менял, меня соседка позвала, с четвёртого этажа. Потом так стал заходить.
— Я не говорю, что жулик.
— Говорите. Не вслух. — Он отодвинул тарелку. — Мне пятьдесят шесть. Я комнату снимаю на Полевой, двенадцать тысяч, у хозяйки кошка, аллергия у меня от неё. Дочка в Кимрах, у неё двое и ипотека. Мне куда деваться? На пенсию квартиру не дадут.
— А ей куда деваться?
— Ей я вожу картошку, творог и таблетки. — Он сказал это без нажима, как про накладную. — Девять месяцев вожу. Хотите — считайте, у меня папка с чеками дома лежит, я всё собираю, мне юрист так сказал. Дайте суду, пусть смотрят.
— Я не хочу в суд. Я хочу, чтобы вы согласились расторгнуть.
Он посмотрел в окно, где грузчик катил тележку с бутылями.
— Шестьсот.
— Что?
— Шестьсот тысяч. И нотариус за ваш счёт.
— Вы ей отдали сто восемь.
— Я ей отдал сто восемь деньгами. Я ей ванную переделал, трубы, смеситель, там на сорок вышло, у меня квитанция из «Стройдвора». Я два года планы строил. Я, между прочим, от комнаты побольше отказался, чтобы к ней ближе быть.
— У меня нет шестисот.
— Ну вот и всё тогда, — сказал он спокойно и встал за компотом.
Дарина ехала домой и всю дорогу считала. На карте у неё лежало триста восемьдесят тысяч — то, что они с Кириллом откладывали два года на первоначальный взнос. Больше половины вносила она, но считалось, что деньги общие.
Кирилл выслушал её, сидя на кухне в наушниках, сдвинутых на шею.
— То есть на машину двести нельзя, а деду этому можно.
— Это не «деду». Это бабушкина квартира.
— Это не наша квартира, Дарин. — Он говорил негромко, и от этого было хуже. — Твоя бабушка взрослый человек, она сама пошла к нотариусу. Ей никто пистолет к голове не приставлял.
— Ей восемьдесят один.
— И что? Восемьдесят один — это уже не человек, да? — Он потёр лицо ладонями. — Я на работу третью неделю на автобусе езжу с пересадкой. Полтора часа в одну сторону. Я ни слова не сказал, потому что копим. А теперь мы, оказывается, копим не на ипотеку.
— Я верну твою часть.
— Ты посчитала уже, да? Молодец, что посчитала.
Он ушёл в комнату и включил игру. Ночью они лежали спиной друг к другу, и Дарина слушала, как за стеной гудит лифт.
Мать перевела сто тысяч через одиннадцать дней, после двух разговоров и одного, в котором она плакала и говорила, что её всегда все считали жадной. В сообщении написала: «Это отпускные. Больше нет». И через минуту второе: «Ты хоть завещание с неё возьми, а то опять кому-нибудь отпишет».
Виктор Сергеевич позвонил сам, в четверг вечером.
— Триста, — сказал он без предисловий. — И нотариус ваш. Я посчитал, мне дешевле выйдет, чем полгода по судам с вами таскаться. Мне на работе отгулы не дают.
— Триста у меня есть.
— Тогда договаривайтесь с нотариусом и скажите день.
Соглашение подписывали во вторник, в той же конторе на Советской, куда бабушка ходила в феврале. Нотариус читала вслух, бабушка сидела в пальто, не расстегнувшись, и держала на коленях сумку обеими руками. Виктор Сергеевич пришёл в куртке поверх рабочей синей рубашки, расписался первым и первым же встал.
Деньги Дарина отдала внизу, в машине, — он пересчитал, не торопясь, сложил в барсетку и застегнул молнию.
— Обременение снимать в МФЦ, — сказал он. — Через недельку сходите, а то потом забудете.
— Схожу.
Бабушка ждала на крыльце. Виктор Сергеевич подошёл к ней, и Дарина отвернулась к дороге, но всё равно слышала.
— Ну, Нина Петровна. Не болейте.
— Спасибо вам, Виктор Сергеевич.
— Прокладку я так и не привёз. Извиняйте.
— Да ладно.
Он уже пошёл к своей «газели», потом вернулся на два шага и сказал Дарине, уже без всякого выражения:
— Таблетки от давления у неё к началу месяца заканчиваются. Она молчит, пока последнюю не выпьет. Вы следите.
В МФЦ они ходили в четверг, взяли талон и просидели сорок минут. Бабушка всю дорогу обратно молчала, а дома сняла пальто, легла на диван лицом к стенке и пролежала так до вечера. Дарина сварила суп, погладила бельё и перенесла из съёмной квартиры первые две сумки.
Кирилл привёз остальное в субботу. Поднял коробки на четвёртый этаж, поставил их на площадке у двери и не зашёл.
— Квартиру я пока держу, — сказал он. — До февраля оплачено.
— Я тебе буду по двадцать в месяц отдавать.
— Да не надо мне по двадцать. — Он посмотрел на её сапоги, на коробки, на облупившуюся краску на перилах. — Надолго ты сюда?
— Не знаю.
— Ну вот и я не знаю.
Он спустился, и Дарина слышала, как внизу хлопнула подъездная дверь. Из кухни бабушка спросила, кто приходил.
— Соседи, — сказала Дарина.
Жизнь наладилась не сразу и не очень удобно. До работы теперь было две маршрутки и сорок минут, зато вечером не надо было думать, что готовить: бабушка ела в шесть и требовала, чтобы суп был каждый день свежий. Кран Дарина починила сама, посмотрев видео, — течь ушла, но ручка стала тугая, и бабушка каждый раз, включая воду, говорила: «Ну вот, теперь не повернёшь». В декабре приехала мать, на один день, привезла торт и полотенца, посидела три часа и уехала на вечерней электричке.
В конце ноября Дарина пришла с работы позже обычного и застала бабушку на кухне с той самой тетрадью. Тетрадь была открыта на чистой странице, и на ней сверху уже стояли аккуратные, с наклоном, строчки: «22.11 — курица, 340. 24.11 — таблетки, 610. 25.11 — свет и вода, 2 180».
— Ты чего пишешь?
— Считаю.
— Зачем?
Бабушка не подняла головы.
— Чтобы знать, сколько на меня уходит.
Дарина потянула тетрадь к себе. Бабушка не отпустила — прижала страницу ладонью, крепко, как прижимают деньги на ветру.
— Не трогай. Я привыкла так.
Тогда Дарина взяла ручку, дописала снизу: «26.11 — зефир, 180» — и подвинула тетрадь обратно.
Бабушка посмотрела на строчку поверх очков.
— Врёшь. Он двести десять стоит.
