Дорога домой растянулась, как старая плёнка, застрявшая в проекторе — медленно, с треском, с ощущением, будто каждый километр требует от неё чего-то нового: дрожи в пальцах, боли в груди, слёз, которых она не позволяла себе пролить. Светлана мчалась по УДО — улице, что вела к прошлому, к тому, что когда-то было домом, а теперь казалось чужим, чуждым, как чужое имя. Ветровка на ней — потрёпанная, с обтрёпанным рукавом, который она машинально теребила, будто пытаясь вернуть себе что-то утерянное. Семь лет. Семь долгих, тяжёлых лет за решёткой — как будто время остановилось, замерло в серых стенах зоны, а мир за пределами продолжал двигаться, меняя улицы, лица, законы, души. А она осталась там — в прошлом, в боли, в пепле одной ошибки, одного мгновения, которое разрушило всё.
В автобусе было душно. Воздух густел от запаха чужого пота, дешёвого мыла, усталости, въевшейся в одежду, как тень. Люди сидели, уткнувшись в телефоны, в свои мысли, в свои беды. Но когда Светлана вошла — тишина. Не громкая, не осознанная. Просто — замерли. Глаза скользили по ней: высокая, худая, с пронзительными серыми глазами, будто выточенными из льда, и с татуировкой на запястье — тёмной, как память. Она чувствовала эти взгляды, как иглы. Знакомо. Давно. Ещё с тех пор, как впервые надела тюремную форму.
И тут — остановка. Двери с шипением открылись. И вошла она — старушка, маленькая, согбённая, с тростью, будто время само опиралось на неё. В салоне никто не шелохнулся. Никто не встал. Словно она была невидимой, как призрак из прошлого. Но Светлана — встала. Без колебаний. Без слов. Просто поднялась, будто кто-то внутри шепнул: «Ты должна».
— Садитесь, бабушка, — сказала она, голос дрогнул, но был твёрдым.
— Спасибо, доченька… — слабо улыбнулась та, опираясь на её руку, дрожащую, но тёплую. И в этот момент, когда её прохладные, сухие пальцы коснулись запястья Светланы, старушка вздрогнула. Как от удара током. Как от вспышки света в тёмной комнате.
Она замерла. Взгляд её — острым, как бритва, — впился в лицо Светланы. Долго. Слишком долго. И вдруг — шёпот, едва слышный, но разорвавший тишину, как гром:
— Светочка?.. Света Морозова?
Светлана застыла. Слово «Светочка» — как гвоздь, вбитый в сердце.
Как воспоминание, которого она боялась...
Тамара Ивановна. Ссохшаяся, в чужом каком-то пальто с чужого плеча, с трясущейся головой — но глаза те же. Семь лет назад эти глаза смотрели на неё из первого ряда в зале суда и не моргали.
Автобус дёрнулся, поехал. Люди вернулись в телефоны. Старуха опустилась на освобождённое место — тяжело, боком, поставив трость между колен и обхватив её обеими руками, будто та могла сбежать. Светлана осталась стоять над ней, держась за поручень, и вдруг поняла, что не может отойти. Три шага до задней площадки — и не может.
— Когда? — спросила Тамара Ивановна, не поднимая головы.
— В среду.
— По амнистии, что ли, какой?
— Условно-досрочно.
— А-а.
И всё. Четыре остановки они молчали. Кондуктора не было, деньги прикладывали к терминалу у водителя, и Светлана вспомнила, что так теперь везде, и что она до сих пор не понимает, как правильно держать карту, чтобы пикнуло с первого раза. Мелочь. А в горле стояло так, что было больно глотать.
— Он вырос, — сказала старуха в окно. — Метр восемьдесят два. Штаны на нём горят.
Светлана не ответила. Боялась спугнуть.
— На Заводской учится. На автомеханика, второй курс. — Тамара Ивановна перехватила трость поудобнее. — Зачем я тебе это говорю, а?
— Не знаю.
— И я не знаю.
На Кооперативной она начала подниматься заранее, за полквартала, как поднимаются старые люди — в два приёма. Светлана подала руку, и на этот раз пальцы старухи не вздрогнули, просто вцепились, потому что иначе она бы не встала.
— Не вздумай приходить, — сказала Тамара Ивановна уже в дверях, не оборачиваясь.
Двери зашипели, закрылись. Автобус поехал дальше, и только через две остановки Светлана сообразила, что свою давно проехала.
Жила она на Полевой, двенадцать, в комнате на первом этаже у Раисы Фёдоровны — материной соседки, которая одна согласилась прописать её к себе, потому что без адреса никакого освобождения не бывает. Мать умерла на четвёртом году, в феврале; письмо шло девять дней. Комната была шесть метров, окно во двор, на подоконнике чужие банки с чем-то засохшим. Раиса Фёдоровна брала шесть тысяч и требовала, чтобы в десять был свет выключен, не из вредности, а потому что сама ложилась в десять.
Через неделю Светлану взяли в цех — шить спецовку. Восемь швей, две машины простаивают, начальница Люба с вечно приспущенными очками. На собеседовании Люба посмотрела справку, потом на Светлану, потом опять в справку и сказала: «Строчить умеешь?» — «Семь лет только этим и занималась». — «Ну и слава богу». Больше про это не говорили ни разу. Раз в месяц Светлана ездила отмечаться в инспекцию, сидела в очереди с парнем, который всё время смотрел в пол, и с женщиной, которая громко рассказывала по телефону, что у неё всё нормально.
Одиннадцать дней она не ездила на Заводскую. На двенадцатый поехала. Встала через дорогу от колледжа, у гаражей, в половине третьего. Мальчишки вываливались из дверей толпой, все в одинаковых чёрных куртках, все громкие. Она искала глазами высокого. Высоких было пятеро. Один засмеялся, запрокинув голову, и что-то в этом повороте головы ударило её под рёбра, но он тут же сел в машину к девчонке, и Светлана поняла, что не узнает. Что может простоять здесь до темноты и не узнать собственного сына. Она дождалась, пока двор опустеет, и ушла на остановку.
В субботу она поехала на Кооперативную.
Четвёртый этаж, лифта нет. Дверь та же, дерматиновая, с продавленным квадратом внизу — Игорь всегда открывал ногой, когда руки были заняты. Светлана позвонила и сразу пожалела.
— Я сказала — не приходи, — произнесла Тамара Ивановна в щель, на цепочке.
— Я на пять минут.
— Уходи.
Снизу поднималась соседка с пакетами, шурша, останавливаясь на площадках. Тамара Ивановна послушала эти шаги, посмотрела на Светлану и сняла цепочку. Не из милосердия. Из нежелания, чтобы это видели.
В кухне пахло валокордином и жареным луком. На холодильнике магнитами были прижаты рецепты и бумажка с расписанием — чужим, крупным, мальчишеским почерком. В серванте в комнате, Светлана увидела в проём, стояла фотография Игоря в рамке: он в форме, ещё до армии, ещё худой и красивый.
— Ну? — Тамара Ивановна села, положила левую руку на стол ладонью вниз и придержала её правой. Рука мелко ходила.
— Что с рукой?
— В марте прихватило. Микроинсульт, сказали. Речь вернулась, рука нет. — Она сказала это буднично, как про погоду. — Ты не за этим пришла.
— Что он знает?
Старуха долго молчала. Потом:
— Что мать сидит за отца. Всё. Больше я ничего ему не говорила и не скажу.
— Тамара Ивановна…
— Не смей. — Ладонь дёрнулась под второй ладонью. — У него отец на стенке висит. Он к нему на кладбище сам ходит, я не вожу, он сам. Ты придёшь и начнёшь рассказывать, какой он был. А я тебе не дам.
— Я не собиралась.
— Все не собираются.
За стеной у соседей включили дрель. Светлана смотрела на бумажку с расписанием: понедельник, четыре пары, вторник, три, в среду физра. Рядом кто-то приписал «!!!» и подчеркнул.
— Я не прошу его у вас забрать, — сказала она. — Я даже не имею права. Я лишена.
— Знаю, что лишена. Я и подавала.
— Знаю.
Дрель замолчала. Тамара Ивановна встала, открыла холодильник, посмотрела внутрь, ничего не взяла и закрыла.
— Мне Валька с третьего этажа сумки таскает за триста рублей, — сказала она в дверцу. — Шесть тысяч в месяц выходит на одни сумки. И полы. Полы я не мою с марта, я на коленки не встану, а встану — не поднимусь.
Светлана молчала. Она поняла раньше, чем старуха договорила, и молчала, чтобы не спугнуть, как в автобусе.
— Вторник и четверг он до шести. — Тамара Ивановна повернулась. — Придёшь в двенадцать, уйдёшь в пять. Полы, магазин, окна к ноябрю. Денег я тебе не дам, у меня их нет.
— Мне не надо денег.
— Я знаю, что тебе надо. — Старуха смотрела прямо, и в этом взгляде не было ни капли доброты, была одна усталость. — Ты за то, чтобы в его комнате пыль вытереть, полы будешь мыть. Я тебя насквозь вижу. И я на это иду, потому что мне сумки таскать нечем. Но если он тебя застанет — ты никто. Соцработник. Поняла?
— Поняла.
— И про Игоря — ни слова. Ни ему, ни при нём, ни соседям в подъезде. Скажешь хоть раз — закрою дверь, и на этом всё.
— Хорошо.
— Не «хорошо». Скажи: не скажу.
— Не скажу.
Так начались вторники и четверги.
Она мыла полы в комнате шестнадцатилетнего человека, которого не знала. Кроссовки сорок четвёртого размера в прихожей, три пары, все убитые. Учебник «Устройство автомобиля» с загнутыми уголками. Наушники с оторванной дужкой, замотанной синей изолентой, — аккуратно замотанной, виток к витку, и Светлана почему-то долго держала их в руках. Пустая банка из-под энергетика в ведре. На стене над столом, кнопками — распечатка двигателя в разрезе и календарь с мотоциклом.
Тамара Ивановна сидела на кухне и говорила. Не с ней — вслух, в сторону. Что он ест только пельмени и гречку, а овощи не заставишь. Что в девятом классе связался с компанией и она ходила к директору. Что в прошлом году подрался, и она две ночи не спала. Что денег на права надо сорок тысяч, а откуда.
Светлана раз в две недели оставляла на холодильнике под магнитом две тысячи. Первый раз она ждала, что деньги полетят ей вслед. В следующий вторник денег под магнитом не было, и в холодильнике стояла кастрюля с котлетами. Про деньги не сказали ни слова ни разу.
В конце октября он пришёл в половине третьего.
Она стояла на табуретке и мыла окно на кухне, в резиновых перчатках, с закатанными рукавами. Хлопнула дверь, и по коридору прошёл кто-то тяжёлый, в ботинках, сразу заполнив собой квартиру.
— Ба, у нас первая пара отменилась, я жрать… — он встал в проёме и замолчал.
Светлана слезла с табуретки. Метр восемьдесят два — это оказалось много. Куртка чёрная, расстёгнутая, от него тянуло холодом и табаком, на подбородке пробивалось рыжеватое, и это рыжеватое было Игоря.
— Здрасьте, — сказал он. — А вы кто?
Из комнаты уже шла Тамара Ивановна, торопясь, шаркая, — и Светлана видела, как шевелятся её губы, подбирая слово «соцработник».
— Я мать твоя, — сказала Светлана.
В кухне капало из крана. Артём не двинулся с места. Он смотрел на её руки в перчатках, потом на татуировку на запястье, видную из-под закатанного рукава, потом в лицо.
— Ага, — сказал он.
И ушёл к себе. Дверь не хлопнул, прикрыл.
Тамара Ивановна стояла в коридоре, держась за косяк, и молчала. Светлана домыла окно, потому что не знала, что ещё делать руками. Вылила ведро. Сняла перчатки, повесила на батарею.
Он вышел, когда она уже надевала куртку. Встал в коридоре, засунув руки в карманы.
— Ты где живёшь?
— На Полевой. Двенадцать. Комната на первом этаже, у Раисы Фёдоровны, вход со двора.
— Работаешь?
— В цеху. Шью.
Он кивнул, будто проверял ответы по списку.
— Ты правда его ножом?
— Артём! — сказала Тамара Ивановна.
— Правда, — сказала Светлана.
Он ещё постоял, потом взял с крючка куртку, сунул ноги в кроссовки, не развязывая, и вышел на лестницу курить. Оттуда потянуло дымом.
— Всё, — тихо сказала старуха. — Больше не приходи.
— Тамара Ивановна…
— Я сказала: не приходи. Вон отсюда.
Две недели Светлана работала. Люба поставила её на новый заказ — комбинезоны для дорожников, светоотражайка, толстая, игла ломалась. Она брала субботы. Купила себе зимние сапоги на рынке за три с половиной, мерила в палатке, сидя на ящике, и продавщица сказала: «Берите, тёплые, до минус двадцати». Вечером Раиса Фёдоровна стучала в стену, если телевизор был громче обычного. В инспекции Марина Юрьевна спросила, как с жильём, и записала что-то в карточку.
Он пришёл в четверг, поздно вечером, в начале десятого. Раиса Фёдоровна открыла, обернулась и сказала в коридор голосом, которого Светлана у неё ещё не слышала:
— Свет, к тебе.
Артём стоял в дверях комнаты и не помещался в неё. Сел на край кровати, потому что стула не было. Куртку не снял.
— Долго искал?
— Не. Тут один дом двенадцать.
Он оглядел комнату — шесть метров, чужие банки на подоконнике, её сумка на гвозде.
— Ты бабушке сказал, что поехал?
— Сказал, что к Кольке за учебником.
Светлана села на табуретку напротив.
— Я помню ванную, — сказал он вдруг, глядя в пол. — Мне лет шесть, наверное. Я в ванной сижу на коврике, свет выключен, и дверь заперта изнутри. Я не помню, кто меня туда посадил. Ты или я сам. И как вы там орёте — тоже помню, а слов нет.
Она молчала.
— И ещё. У тебя губа была разбита, а ты сказала — об угол шкафа. — Он поднял голову. — Он тебя бил?
Вот оно. Пять секунд, пока капало у соседей за стеной.
— Бил, — сказала Светлана.
Артём медленно кивнул, будто ему подтвердили что-то давно сосчитанное.
— Часто?
— Артём. — Она положила руки на колени. — Я тебе одно скажу и больше про это не буду. Бил. Не всегда. Когда пил — почти всегда. Я уходила два раза, я возвращалась. В ту ночь он мне сломал два ребра и повалил, и я дотянулась до ножа на столе. Я его убила. Не «так получилось», не «он сам». Я. И ничего из того, что он делал, меня не отменяет. Меня посадили правильно.
— Девять дали?
— Девять. Отсидела семь.
Он смотрел в пол. Потом зачем-то поправил на кровати покрывало рядом с собой.
— Она мне говорила, что ты его из ревности, — сказал он. — Что он к какой-то там уходил, а ты не отпустила.
— Не было никакой другой.
— Ага.
Он встал. Комната от этого стала ещё меньше.
— Я к тебе перееду, — сказал он. — Мне полтора года до восемнадцати, я доучусь, потом в сервис пойду, я уже в сервис езжу летом, мне платят.
— Нет.
Он не ожидал. Она видела, как у него дёрнулось лицо — так дёргалось у Игоря, и она подумала, что теперь всю жизнь будет узнавать его в нём и что с этим придётся как-то жить.
— Почему?
— Потому что мне некуда тебя привести. Шесть метров и чужая хозяйка. Потому что я лишена родительских прав, и просто так тебя никто мне не отдаст, а через суд — только если ты сам согласишься, и это полгода, и опека будет ходить смотреть, где ты спишь. — Она говорила ровно, как считала. — И потому что у неё рука не работает, и она одна не дотащит даже хлеб.
— Она мне в телефон лазит.
— Лазит.
— Она меня в девять вечера обзванивает.
— Будет обзванивать.
— Ты за неё, что ли?
— Я не за неё. — Светлана встала тоже, чтобы не задирать голову. — Она тебя семь лет тащила. Я в это время сидела. Мне нечего на эту чашку положить, понимаешь? Нечего.
Он стоял, сжав челюсти, и был очень похож на человека, который сейчас скажет что-нибудь, чтобы стало больно. Не сказал.
— Иди домой, — сказала она. — Она уже второй раз тебе звонит, вон, у тебя в кармане.
Он вытащил телефон, посмотрел на экран, сбросил.
— А потом что?
— Потом тебе восемнадцать. И делай что хочешь. Я никуда не денусь, я тут работаю, я отсюда не имею права уехать без бумаги.
Он натянул капюшон уже в коридоре. В дверях обернулся:
— У тебя чайника нет?
— Нет.
— Ясно.
Она позвонила Тамаре Ивановне в одиннадцать, когда посчитала, что он доехал. Длинные гудки шли долго.
— Он у меня был, — сказала Светлана. — Полчаса. Сейчас уже дома должен быть.
— Дома. — Голос был сиплый. — Пришёл, разулся и сказал: я у матери был.
— Я ему сказала про Игоря.
В трубке стало тихо. Слышно было, как у старухи работает телевизор — какой-то концерт, аплодисменты.
— Я вам обещала и не сдержала, — сказала Светлана. — Могла соврать вам сейчас. Не вру.
— Что ты ему сказала?
— Что бил. Что я его убила, и меня посадили правильно. Больше ничего. Про другое я ему не говорила и не буду, это не моё дело — ему про отца рассказывать.
Аплодисменты в трубке кончились, началась песня.
— Он в комнату ушёл и не выходит, — сказала Тамара Ивановна. — Сидит там.
— Он и раньше сидел.
— Раньше он сидел по-другому.
Светлана стояла в тёмном коридоре, чтобы не будить Раису Фёдоровну светом. За стеной у хозяйки тикали часы.
— Я вам не прощения прошу, — сказала она наконец. — Я просто хотела, чтобы вы от меня узнали, а не от него.
— Не проси. Я тебя не прощу, и не надейся, — сказала старуха. — Мне семьдесят четыре, я не доживу до того, чтобы простить.
— Хорошо.
Опять телевизор. Потом, другим голосом, деловым, будто предыдущего разговора не было:
— В воскресенье приедешь?
Светлана переложила телефон к другому уху.
— Приеду.
— Картошку возьми по дороге, в «Магните» у остановки, там она нормальная. Я не дотащу, а Валька к дочери уехала до среды.
— Сколько брать?
— Килограммов пять. — Тамара Ивановна помолчала. — Десять бери. Он её жарит каждый вечер, как лошадь ест.
