Он вместе с мамой уехал на курорт, оставив меня умирать. Но он не знал, что в доме есть одна вещь, которую он не заметил. Когда через сутки он получил от меня сообщение, то бросил всё и примчался обратно, воя от страха...
Семейный отдых на даче обернулся кошмаром, когда накопившиеся обиды вырвались наружу. Свекровь без конца вмешивалась в их жизнь, а муж всегда становился на её сторону, игнорируя чувства жены. В разгар ссоры Алексей вспыхнул от ярости, обвинив Ольгу в эгоизме и неуважении. Он схватил её телефон и швырнул его в кусты, отрезав её от внешнего мира.
Затем он потащил её в дом, перекрыл воду, отключил электричество и запер дверь снаружи. С холодной улыбкой он уехал вместе с матерью на курорт, оставив её одну в ловушке без еды и связи.
Ольга в панике обыскала дом, но решётки на окнах и замки не поддавались.
Она вспомнила, что в доме есть одна вещь...
Когда через сутки Алексей получил от неё сообщение, то бросил всё и примчался обратно, воя от страха..
Только эти сутки выглядели совсем не так, как он потом рассказывал.
Первые полчаса Ольга колотила в дверь. Дверь была железная, ставили её сами, и колотить по ней было всё равно что по рельсу. Потом она кричала с чердачного окошка, единственного без решётки, но слишком узкого даже для её плеч. Октябрь, будний вечер, деревня Гривцово в восемьдесят километров от города, из двадцати двух домов зимой жилых четыре, и все четыре — в дальнем конце улицы. Сергей Палыч приезжал по субботам, топил баню и увозил в город банки. До субботы было ещё двенадцать часов.
Воды в чайнике оказалось немного меньше литра. В бачке унитаза — сколько есть. В погребе стояли компоты позапрошлого года, сливовый с вздувшейся крышкой она выкинула сразу, яблочный открыла ножом. Там же нашлась начатая пачка галет и полпачки сахара. Она посчитала: если по кружке компота в день, дней на восемь. Путёвка у них была на четырнадцать.
Ночью в доме стало одиннадцать градусов. Котёл без электричества не запускался, дрова лежали в сарае, сарай — снаружи. Ольга сняла с чердака два верблюжьих одеяла, легла в куртке и сапогах и до трёх часов перебирала в голове, кому он скажет, где она. Никому. Вике он скажет, что мама осталась на даче с рассадой, и Вика поверит, потому что Вика на третьем курсе и звонит раз в неделю.
Свечи она искала уже в темноте, на ощупь, в комоде. Нашла три и коробок спичек в жестянке из-под леденцов. Со свечкой обошла дом заново, теперь уже медленно, открывая всё подряд, и в кладовке под старыми одеялами вытащила обувную коробку, в которую пять лет складывали провода. Сломанный фен, зарядка от какого-то давно потерянного телефона, удлинитель, моток изоленты. И внизу — кнопочная «Нокиа», серая, с потёртыми кнопками.
Она про неё вспомнила ещё вечером, но не сразу поверила, что та ещё существует. Три года назад Ольга купила местную симку специально для дачи: её оператор ловил только у калитки, а стоять с телефоном у калитки, когда ты приехала одна с рассадой и в доме течёт кран, было неудобно. Потом появился нормальный интернет, и телефон бросили в коробку. Симка осталась в нём. Пятьдесят рублей в месяц списывались с карты автоматически, Алексей никогда не смотрел выписки, а Ольга смотрела, потому что была бухгалтером и смотрела всё.
Телефон, разумеется, был мёртвый. Зарядка в доме — от розеток, розетки не работали. В её сумке, брошенной в прихожей, лежал повербанк, который она таскала с прошлого лета и который показывал два деления из четырёх. Разъём у «Нокиа» был микро-юэсби. Кабель нашёлся в той же коробке, третьим по счёту, остальные не подходили.
Экран зажёгся в двадцать минут десятого утра. Сеть поймалась не сразу. Она набрала 112 и первый раз за ночь услышала свой голос со стороны — ровный, как будто она диктует счёт-фактуру.
— Женщина, вас заперли снаружи? Кто запер?
— Муж.
— Дом ваш?
— Мужа.
Оператор молчала пару секунд.
— Ждите, передаю.
Ждала она четыре часа. Пожарные из районной части приехали в половине второго вместе с участковым. Навесной замок сбили быстро, участковый долго ходил вокруг дома, смотрел решётки, щиток с выкрученными автоматами, перекрытый вентиль на скважине, потом составлял бумаги на капоте своей машины. Ольга стояла на крыльце и пила воду из бутылки, которую ей дали пожарные, — полтора литра, она выпила литр.
— Заявление писать будете? — спросил участковый. — Я вам скажу сразу: он ваш муж, это ваше общее имущество, и половина таких заявлений потом забирается.
Она подумала. Не про Алексея — про то, что сейчас сядет в машину, приедет в город, откроет дверь квартиры, а в квартире, в комнате Вики, живёт Тамара Ивановна, и через две недели они вернутся и будут разуваться в прихожей.
— Буду, — сказала Ольга.
Сообщение она отправила в седьмом часу вечера, из машины, когда её везли на трассу. Три строчки: «Дверь вскрыли пожарные. Я написала заявление. Ключ от нового замка у Сергея Палыча».
Он позвонил через минуту. Потом ещё двадцать восемь раз — она потом посчитала, ей было интересно. На кнопочном телефоне звонок был громкий и мерзкий. Между звонками приходили сообщения: «возьми трубку». «оля я Сергею звонил с вокзала он не брал». «я утром хотел ещё раз набрать». «ты что наделала». Последнее пришло уже ночью: «я вылетаю из Минвод в 6.40».
Наташа с Витей забрали её с трассы у поворота. Дома у сестры Ольга полтора часа сидела в ванной, потом ела суп и не могла согреться, хотя в квартире было жарко и Витя уже открыл форточку. Вике она позвонила сама, коротко, без подробностей, но Вика подробности вытянула — она это умела с двенадцати лет.
— Мам. Мам, ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно.
— А бабушка где?
— В Кисловодске.
— В смысле — в Кисловодске?
— В прямом. Путёвка четырнадцать дней, санаторий «Родник».
Вика замолчала, и было слышно, как в общежитии у неё кто-то смеётся в коридоре.
Алексей приехал в воскресенье к двум. Он не пошёл в подъезд, стоял во дворе у своего «Дастера», в той же ветровке, в которой уезжал, с сумкой на заднем сиденье. Ольга спустилась сама, потому что не хотела, чтобы он поднимался к Наташе.
Вблизи он был серый и мятый, и руки у него дрожали — не от раскаяния, она это видела, а от того, что он всю ночь не спал и утром летел.
— Оль. Оль, ты меня послушай. Я тебе клянусь, я Сергею с вокзала звонил. Три раза. Он трубку не брал, он телефон в бане оставляет.
— И?
— И я подумал — ну, ночь посидишь. Я утром хотел с поезда ещё набрать. Оль, я утром проснулся — мать с давлением, я с ней в вагоне-ресторане чай... — он сбился. — Я забыл.
— Ты воду перекрыл.
— Я не соображал!
— Ты вентиль в колодце. Крышку поднял, вентиль закрутил, крышку положил. Это две минуты соображать.
Он провёл ладонью по лицу сверху вниз.
— Ты заявление забери. Я тебя прошу. Ты понимаешь, что это статья? Мне участковый вчера звонил, я ему всё... Оль, у меня объект, у меня в декабре сдача. Меня Володин выгонит, он скандалов не терпит.
— Ты полетел обратно из-за Володина?
— Я из-за тебя полетел! — он крикнул это так, что тётка с коляской у второго подъезда обернулась. И сразу снизил голос. — Я всю дорогу думал, что тебя там... Я не знал, что у тебя телефон. Я думал, ты там одна вторые сутки.
— Я там и была одна вторые сутки, — сказала Ольга. — Телефон ничего не менял.
Он посмотрел на неё и, кажется, только сейчас понял, что она не плачет и не кричит.
— Ты чего хочешь-то? — спросил он почти жалобно. — Чтоб я на колени?
— Я пока не знаю, чего я хочу. Я тебе скажу, когда буду знать.
Неделя пошла обычная. Она вышла на работу в понедельник, потому что закрывался квартал и ей всё равно надо было сводить авансовые. Сказала, что простыла на даче, и на этом коллеги отстали — в бухгалтерии у них не лезли. В среду её вызвали к дознавателю, Ирине Владимировне, женщине лет пятидесяти с чайной чашкой в виде кота на столе. Та объяснила, что дело возбудят, скорее всего, по первой части сто двадцать седьмой, что это небольшая тяжесть, что до суда может и не дойти, но объяснения давать придётся и ей, и мужу, и пожарным, и соседу.
— Вы определитесь заранее, — сказала Ирина Владимировна без выражения. — А то у нас бывает: сегодня заявление, завтра слёзы, послезавтра «мы помирились», а бумаги уже ушли.
В четверг Ольга вернулась в квартиру. Алексей жил на даче — сам так решил, она его не гнала. В комнате Вики стояли свекровины тапки и висел её халат, на подоконнике сохли семена помидоров на бумажке, подписанные шариковой ручкой: «бычье сердце, 2025». Ольга закрыла дверь в комнату и три дня туда не заходила.
Тамара Ивановна позвонила в пятницу, из Кисловодска, между процедурами.
— Оля, ты что натворила?
— Здравствуйте, Тамара Ивановна.
— Мне Лёша полночи в трубку рыдал. Взрослый мужик. Ты его в тюрьму собралась?
— Он меня запер в доме и уехал на две недели.
— Да он погорячился! Он же горячий, ты его сколько лет знаешь?
— Двадцать три.
— Ну вот. А ты сразу с полицией. Оля, у меня тут ванны, мне волноваться нельзя, у меня сердце. Я за эту путёвку сорок восемь тысяч отдала, я их что, в унитаз?
— Вы приезжайте, если волнуетесь.
— А путёвку мне кто вернёт? — искренне удивилась Тамара Ивановна. И дальше уже другим голосом, тем самым, ровным и обиженным, каким она пять лет говорила на кухне: — Я в этот дом миллион триста положила. Квартиру свою продала в Лисках, всё до копейки отдала, чтоб вы достроились. И ты меня теперь оттуда... Ты же сама сказала — иди живи в Гривцово. Одна. Зимой. Мне семьдесят один год, Оля.
— Я сказала, что или вы там, или я снимаю квартиру. Дом тёплый, вы сами говорили, что он лучше вашей однушки.
— Летом лучше!
Ольга смотрела на закипевший чайник и не выключала его.
— Тамара Ивановна, я в пятницу сказала одно предложение. Одно. А он выкрутил автоматы.
— Значит, довела.
После этого разговаривать стало не о чем, и Ольга положила трубку первой, чего за двадцать три года не делала ни разу.
Вика приехала в субботу с сумкой грязного белья, как всегда. Они чистили картошку вдвоём, и Вика вдруг сказала:
— Я с ним в четверг говорила. Он плакал.
— Я знаю. Он мне звонил после.
— Мам. А если его посадят?
— Не посадят. Скорее всего, прекратят.
Вика положила нож.
— Тогда зачем всё это? Если всё равно прекратят — зачем ты вообще? Ну помирились бы...
Ольга подумала, как ответить так, чтобы это не было речью.
— Затем, что иначе он не поверит, что я ухожу. Он двадцать лет не верил. Я говорила — он слышал, что я устала.
— А бабушка куда?
— Не знаю. Это не мой вопрос.
— Это жестоко, — сказала Вика.
— Да, — согласилась Ольга.
Вика доела, помыла свою тарелку, а вечером уехала к отцу на дачу, и Ольга ей не мешала.
Алексей пришёл во вторник, вечером, позвонил в дверь, хотя ключи у него были. Сел на кухне, положил перед собой телефон экраном вниз.
— Я согласен на всё, — сказал он. — Квартира тебе. Я на дачу. Только забери.
— Не так.
— Что не так?
— Порядок не такой. Сначала соглашение у нотариуса, потом в ЗАГС заявление. Когда всё будет подписано и зарегистрировано — я пишу ходатайство о примирении.
Он усмехнулся, криво.
— То есть ты меня за горло держишь.
— Да, — сказала Ольга.
Он ждал продолжения, объяснения, чего-то ещё. Ольга налила себе воды и села напротив.
— Ты мне если бы просто сказала — я бы и так подписал, — сказал он наконец.
— Ты мне в пятницу сказал, что я отсюда выйду вперёд ногами.
— Я не это имел в виду!
— Лёш. Я не хочу выяснять, что ты имел в виду. Я хочу, чтобы к Новому году у меня был свой адрес.
Он долго смотрел в стол, потом спросил про «Дастер» — останется ли ему машина. Она сказала: останется, и гараж тоже, и дом. Он кивнул и почему-то начал рассказывать, что в Гривцово на прошлой неделе прорвало трубу у Сергея Палыча и что тот полдня искал вентиль. Ольга слушала. Через двадцать минут он ушёл, а она ещё сидела и отчего-то мыла одну и ту же кружку.
К нотариусу они попали только через две недели — раньше не было окна. Контора на втором этаже над «Магнитом», очередь из трёх человек, пахло принтером. Нотариус, молодая, читала соглашение вслух ровным голосом: трёхкомнатная квартира переходит в собственность Симаковой Ольги Сергеевны, жилой дом и земельный участок в деревне Гривцово, автомобиль и гараж — Симакову Алексею Николаевичу, стороны претензий друг к другу не имеют. Алексей расписался первым, размашисто, и уронил ручку. Пошлина вышла больше, чем Ольга думала, и они поделили её пополам, как и всё остальное, — он достал наличные из бардачка и пересчитал дважды.
На улице он сказал:
— Мать сегодня приезжает. Поезд в шестнадцать сорок.
— Я знаю. Она мне вчера звонила.
— Ты ей ключи отдашь?
— Она мне сама отдаст.
Тамара Ивановна приехала загорелая — в Кисловодске в октябре бывает солнце. Привезла банку мёда и коробку зефира в шоколаде. Мёд поставила на стол, зефир отдала «Викуле, когда приедет», и пошла в комнату собирать вещи. Собирала два часа, аккуратно, в клетчатые сумки и в чемодан, который они когда-то покупали втроём в «Спортмастере». Ольга носила сумки в коридор.
— Ты всё-таки выторговала квартиру, — сказала Тамара Ивановна, не оборачиваясь, снимая халат с крючка.
— Я забрала половину.
— Половина — это шесть соток и ведро гвоздей. А квартира — это квартира.
— Дом стоит почти как квартира, вы сами его оценивали в июне, когда хотели продавать.
— Я хотела продавать, чтоб вам помочь!
Ольга не стала спорить. Она сняла с гвоздика в прихожей вторые ключи и положила на тумбочку, и Тамара Ивановна на них посмотрела, но не взяла — просто застегнула сумку.
Внизу у подъезда стоял Алексей с включённой аварийкой. Он вышел, забрал чемодан, поставил в багажник. Тамара Ивановна села вперёд, пристегнулась, опустила стекло.
— Зимой там топить надо каждый день, — сказала она. — Ты знаешь.
— Знаю, — сказала Ольга. — Дрова в сарае под клеёнкой, вторая поленница сырая, её пока не берите.
Машина уехала. Семена помидоров на бумажке остались на подоконнике, и Ольга их не выбросила, а убрала в верхний ящик, чтобы отдать весной.
В ЗАГС заявление они подали в конце ноября, без несовершеннолетних детей и без споров — назначили на двадцать девятое декабря. Ходатайство Ольга написала у Ирины Владимировны третьего декабря, от руки, под диктовку, на бланке. Дознаватель ещё раз предупредила: основание нереабилитирующее, это не значит, что он не виноват, это значит, что потерпевшая не настаивает.
— Мне всё равно, — сказал Алексей. — Пишите как надо.
Они вышли на крыльцо вместе. Он закурил, хотя бросил четыре года назад, и посмотрел на неё поверх сигареты.
— Оль. А если б я тогда Сергею дозвонился?
— Ты бы всё равно уехал на четырнадцать дней, — сказала она.
Он кивнул, как будто именно этого ответа и ждал, и пошёл к машине. Ольга успела на автобус в двенадцать сорок, приехала на работу к обеду и до вечера сводила декабрьские авансовые, а по дороге домой зашла в хозяйственный и взяла смеситель в ванную — тот, который она хотела поменять с позапрошлого года, и сантехника теперь надо было вызывать самой.
