А потом у алтаря я сделала то, о чём они оба сильно пожалели До церемонии оставалось меньше часа. В ресторане уже собрались почти все гости, официанты расставляли последние блюда, фотограф просил родственников приготовиться к общим фотографиям, а я сидела в отдельной комнате вместе с подругами. Я очень волновалась, но была счастлива. Мы готовились к этому дню почти год, и мне казалось, что наконец начинается жизнь, о которой я так долго мечтала. В какой-то момент я вышла поправить макияж и пошла в женский туалет. Когда я подошла к двери, оттуда донёсся голос моей будущей свекрови. Сначала я хотела войти, но потом услышала голос жениха.
Я удивилась, почему он находится там вместе с матерью, и уже собиралась постучать, когда услышала:...
— Мам, не сегодня. Ну правда, не сегодня.
— А когда? Когда она тебе ребёнка родит и в собственники попросится?
Дверь была тонкая, с облупленной краской у ручки. За ней шумела вода, кто-то из них открыл кран и тут же закрыл.
— Ты мне обещал, — сказала Тамара Ивановна. — Квартира как записана на тебя, так и останется.
— Она свои деньги вложила.
— Она вложила бабкину квартиру, которая ей с неба свалилась. Не заработала, а получила. А я тебе шестьсот тысяч отдала, я их пять лет с зарплаты по частям откладывала, я в Турцию не ездила ни разу.
— Я помню.
— И Дашке за семестр в августе надо. Ты обещал.
— Помогу.
— Только Марине не говори. Она у тебя бухгалтер, она тебе всё по строчкам разложит, что и кому.
— Не начинай.
— Я не начинаю, я один раз говорю. Распишетесь — и молчи. Захочет долю, скажешь, банк не разрешает. Это, между прочим, чистая правда, там залог.
Опять вода. Потом голос стал мягче:
— Она девочка неплохая, Кирюш. Я против неё ничего не имею. Просто квартира должна в семье остаться.
И он сказал:
— Ладно. Потом.
Вот это «ладно» я и унесла с собой. Не про шестьсот тысяч, не про «с неба свалилась». Про то, что он не сказал ни слова в мою защиту, а просто закрыл тему, как закрывают неудобный разговор с клиентом.
Я отошла от двери и пошла обратно по коридору. Навстречу шёл официант с подносом бокалов, я прижалась к стене, чтобы его пропустить, и почему-то сказала «извините». Он ответил «поздравляю».
В комнате Лена доклеивала мне на запястье какую-то цветочную ленту и сразу спросила:
— Ты чего белая? Подкраситься же ходила.
— Не дошла, — сказала я. — Там занято.
Я села и стала считать. Я всегда так делаю, когда мне плохо, — считаю. Квартира стоила шесть миллионов шестьсот. Первый взнос два четыреста: миллион восемьсот — мои, от бабушкиной однушки в Подольске, которую я продала в марте прошлого года, и шестьсот — Кирилла. Теперь выяснилось, что не Кирилла, а Тамары Ивановны. Ипотека четыре двести, платёж сорок пять тысяч, оформлено всё на него, потому что у него зарплата белая и стаж, а у меня семьдесят на руки и работа в транспортной компании, где половину премии платят в конверте. Когда мы это подписывали, он сказал: «Поженимся — сходим и перепишем на двоих, это же формальность». Я тогда даже не запомнила, в какой день он это сказал. Это была не та фраза, которую запоминают. Это была фраза, которой верят.
— Марин, — сказала Лена. — Двадцать минут.
— Угу.
Я думала, что заплачу, и мне было важно не заплакать, потому что ресницы. Плакать не хотелось совсем. Хотелось есть, глупо и сильно, и я взяла с тарелки канапе с сыром, съела и взяла второе.
Можно было выйти и отменить. Я представила это очень подробно: шестьдесят человек во дворе, стулья с белыми бантами, мои родители, мамина сестра, приехавшая из Кирова на поезде. И дело даже не в них. Я любила его. Не «любила когда-то», а прямо сейчас, сидя на стуле с этой лентой на руке. Он умел молчать рядом так, что было хорошо, он забирал меня с работы в дождь, он два месяца возился с моим ноутбуком вместо того, чтобы отдать в сервис. Он был не подлый. Он был удобный для своей матери.
И я решила, что не буду отменять. Но и делать вид, что я ничего не слышала, я тоже не буду.
Церемонию проводили во дворе ресторана, под аркой из зелени и белых шаров. Регистратор, Наталья Сергеевна, была в синем костюме и говорила громко, как в актовом зале. Я шла к арке под музыку, папа держал меня под локоть и сопел, он всегда сопит, когда волнуется. Кирилл смотрел на меня и улыбался, и улыбка у него была нормальная, живая, ему было хорошо. Он ничего не подозревал. Он вообще, по-моему, забыл тот разговор через десять минут после того, как вышел из туалета.
Наталья Сергеевна сказала своё про «сегодня прекрасный день» и дошла до вопроса.
— Марина Андреевна, согласны ли вы…
— Подождите, — сказала я. — Можно я одну вещь скажу? Прямо сейчас, до того как отвечу.
Она сбилась и посмотрела на папку. Кто-то в третьем ряду засмеялся, думая, что это часть программы.
Я повернулась к гостям. Микрофон мне никто не дал, но во дворе было тихо, только за забором проехала машина.
— Тамара Ивановна, — сказала я. — Спасибо вам за шестьсот тысяч на первый взнос. Я только сегодня узнала, что они ваши, а не Кирилла. Мы вам их вернём. До конца года.
Тамара Ивановна сидела в первом ряду в сиреневом. Она не изменилась в лице, только поправила сумочку на коленях.
— Кирилл, — сказала я. — Мы с тобой договаривались, что после свадьбы оформляем квартиру на двоих. Я хочу, чтобы ты сказал это сейчас, здесь. Не мне, а вообще. И в понедельник мы идём и начинаем это делать. Если так — я отвечаю «да».
У него стало очень взрослое лицо. Он посмотрел на мать, потом на меня, потом куда-то на второй ряд, где сидели его коллеги с завода.
— Да, — сказал он. — Конечно. Сделаем.
— Так, — сказала Наталья Сергеевна. — Это считается «да»?
— Да, — сказала я.
Мы расписались. Все хлопали, и хлопали громче обычного, как хлопают, когда не поняли, что произошло, но чувствуют, что произошло что-то. Тётя Валя, двоюродная тётка Кирилла, всю дорогу до зала спрашивала у соседки: «Про какие деньги она говорила? Шестьсот чего?»
Дальше всё было как на любой свадьбе. Фотограф ставил нас к беседке, потом к машине, потом велел бросать букет. Ведущий заставлял гостей кричать «горько», и мы целовались, и целоваться было нормально, вот что странно. Первый танец мы отрепетировали в марте в студии на Гагарина, и я не сбилась ни разу.
Тамара Ивановна танцевала с моим папой один медленный танец, потом сидела за столом прямо, ела мало. Ко мне она подошла один раз, у окна, и сказала:
— Красивое платье.
— Спасибо.
— Ты думаешь, ты сейчас победила.
— Я не считала, что мы играем.
Она кивнула, будто я подтвердила что-то её собственное, и ушла к Даше. Они уехали до торта. Даша, ей двадцать два, в белом коротком платье, оглянулась от двери и помахала мне рукой — виновато, как машут, когда родители утащили с чужого дня рождения.
Ночью в отеле Кирилл сел на край кровати, не разуваясь, и долго молчал.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — сказал он наконец. — Там Серёга был. Начальник цеха был с женой.
— Понимаю.
— Ты не могла мне это сказать наедине? Утром, вечером, когда угодно?
— Могла. Наедине ты бы сказал «потом». Ты матери сказал «потом» за сорок минут до свадьбы.
Он поднял голову.
— Ты стояла под дверью?
— Я шла краситься.
Он не стал отпираться, и это было единственное, за что я ему тогда была благодарна. Он потёр лицо ладонями и сказал:
— Она так говорит. Это не значит, что я так думаю.
— А как ты думаешь?
— Я думаю, что квартиру всё равно на двоих делить. Просто с банком возни на три месяца, а ей проще сказать «да, мам», чем объяснять.
— Ты и мне проще говоришь «да, Марин», — сказала я. — Я теперь не знаю, чем эти два «да» отличаются.
Он снял пиджак, повесил его на спинку стула аккуратно, как всегда, и сказал:
— Ты меня при всех поставила так, что я не мог ответить «нет».
— Да, — сказала я. — Я специально.
Мы легли. Я думала, что ничего не будет, и не хотела, чтобы что-то было, а потом он придвинулся и положил руку мне на живот поверх одеяла, и я повернулась к нему. Всё было быстро и молча, он даже не снял с меня до конца эти дурацкие шпильки из волос, одна потом нашлась под подушкой утром. Хорошо было телу, а не нам. Когда он уснул, я лежала и слушала, как в коридоре кто-то из гостей громко искал свой номер, и думала, что за один день мы стали мужем и женой и стали чужее, чем были в пятницу.
В понедельник мы пошли не к нотариусу, а к юристу, которого посоветовала Света с моей работы. Юрист, мужчина лет пятидесяти с чашкой растворимого кофе, выслушал и сказал ровно то, что говорила свекровь:
— Квартира в залоге. Просто подарить жене долю вы не можете, нужно согласие банка. Есть вариант — брачный договор, где вы прописываете режим и вклад. Но если имущество в залоге, банк тоже нужно уведомлять, иначе договор вам потом боком выйдет.
— То есть никак? — спросила я.
— Почему никак. Пишете в банк заявление. Они рассматривают. Чаще всего соглашаются, если жена входит созаёмщиком. Банку выгодно: должников двое.
— То есть я беру на себя ещё и долг.
— Вы его и так несёте, — сказал он. — Просто сейчас без прав.
В банке нам дали список: справка о доходах, копия трудовой, заявление, ещё что-то. Я собирала бумаги две недели, отпрашивалась в обед, один раз ездила в налоговую на Пушкина, потому что там нужна была справка, которую в личном кабинете не давали. Кирилл в этом не участвовал почти никак, он работал в две смены, июнь на заводе был тяжёлый. Он только подписывал, где я говорила подписать, и один раз спросил:
— Тебе не кажется, что это уже перебор? Мы женаты месяц, а у нас папка.
— У нас ипотека на двадцать лет, — сказала я. — Папка в любом случае была бы.
Свадебных денег нам подарили двести восемьдесят тысяч. Плюс у меня оставалось триста от продажи бабушкиной квартиры, я держала их на вкладе «на кухню». Мы собирались делать ремонт: кухня, плитка в ванную, нормальная дверь вместо той картонной, что поставил застройщик. В начале июня я перевела Тамаре Ивановне триста тысяч.
Через час деньги вернулись обратно. Потом она позвонила Кириллу, и я слышала из кухни только его: «Мам. Мам. Ну мам».
— Она не возьмёт, — сказал он, положив трубку. — Говорит, ей от тебя ничего не надо.
— Тогда я буду переводить, пока не возьмёт.
— Марин, ну это уже смешно.
— Я при шестидесяти людях сказала, что верну до конца года.
— Тебя никто за язык не тянул!
— Меня — нет, — сказала я.
Я перевела ещё раз в тот же вечер. Она вернула на следующее утро. Я перевела в третий раз в субботу. Этот перевод остался. Никто ничего не сказал, просто деньги ушли и не пришли обратно.
Кухню мы не заказали. Плитку я всё-таки купила, по акции, восемь коробок, и они стояли в коридоре у стены, потому что плиточник просил сорок тысяч, а сорока тысяч не было.
В июле мы поехали к ней на дачу, потому что не поехать было уже неприлично. Дача в Осиновке, шесть соток, теплица и яблоня, под которой стоит стол. Тамара Ивановна была вежливой. Она сказала мне «Мариночка, попробуй огурцы», и дала банку с собой, и спросила, как мама, и ни разу не посмотрела на меня прямо. Даша мыла посуду в летней кухне, я пришла помогать, и она вдруг сказала, не поворачиваясь:
— Мама говорит, я теперь на заочку перевожусь.
— Почему?
— Ну, — сказала она и стала тереть кастрюлю. — Семестр семьдесят восемь. Кирилл обещал, а теперь у вас там всё это.
— Даш, я тебе учёбу не отбирала.
— Я не говорю, что отбирала. — Она пожала плечами. — Я просто говорю, что мама так говорит.
Обратно ехали молча полдороги. Потом Кирилл сказал:
— Я Дашке в августе переведу.
— Сколько?
— Семьдесят восемь. У неё правда семестр.
— Из чего?
— Из зарплаты. Отпускные будут.
Я смотрела в окно, там тянулись дачные заборы, потом заправка, потом стела на въезде в город.
— Ты понимаешь, что я в это лето не поеду никуда, ремонт мы не начнём и до конца года я должна найти ещё триста тысяч, — сказала я. — А ты отдаёшь сестре отпускные.
— Триста тысяч ты сама себе назначила.
— Нет. Их назначила твоя мать пять лет назад, когда откладывала. Я просто согласилась, что они не мои.
Он сжал руль.
— Она моя сестра.
— Я знаю. Я не говорю не давай. Я говорю — ты решил и поставил меня перед фактом. Как всегда, только теперь вслух.
— А как надо? — спросил он. — Спрашивать у тебя разрешения?
— Обсуждать, — сказала я. — Слово-то нестрашное.
Он перевёл Даше семьдесят восемь в августе. Я не устраивала скандал, я в тот вечер разобрала антресоль и вынесла на помойку два пакета старых журналов, которые перевезли из съёмной квартиры и не открывали ни разу.
Согласие банка пришло в конце августа. Меня включили созаёмщиком, потребовали новую страховку, страховка стоила одиннадцать тысяч в год. Потом мы пошли к нотариусу и подписали брачный договор: квартира — общая собственность супругов, доли пополам, долг по ипотеке общий. Нотариус взял двенадцать тысяч сто. Я заплатила сама, карточкой, и почему-то именно в этот момент мне стало легче, чем за всё лето.
Кирилл вышел на улицу первым и закурил, хотя бросил в феврале.
— Ну что, — сказал он. — Довольна?
— Да, — сказала я. — Довольна.
— Знаешь, что самое смешное? Я бы это и так сделал.
— Может быть. Но проверить я могла только одним способом.
— Ты меня проверила при моей матери, при моих мужиках с работы и при своей тёте из Кирова, — сказал он. — Я на заводе три недели ходил, и мне Серёга каждый раз: «Ну как, переписал?»
— А мне твоя мать сказала, что я думаю, что победила.
— И что, победила?
Я не ответила. Мы пошли к машине, и по дороге он купил мне мороженое, потому что было тридцать градусов, и это было почти нормально.
Осенью стало тише. Мы просто жили. Он работал, я работала, платёж сорок пять уходил пятнадцатого числа, и теперь он уходил с двух карт: двадцать пять с его и двадцать с моей. Я предложила это в сентябре, и он сначала обиделся, потом согласился. Мы завели общий счёт на еду и коммуналку, по пятнадцать с каждого, и отдельно своё. Со стороны это, наверное, выглядело как недоверие. Для меня это было первым, что за полгода перестало болеть каждый день.
К его матери я ездила с ним в сентябре и в октябре. Она была ровная, угощала, спрашивала про работу. Один раз, когда Кирилл вышел на балкон разговаривать по телефону, она сказала:
— Ты думаешь, я тебя ненавижу.
— Я вообще про вас стараюсь не думать, Тамара Ивановна.
— Я его одна тянула с девяти лет. Отец платил три тысячи, и то не всегда. — Она собирала крошки со скатерти в ладонь. — Я не про то, что ты плохая. Я про то, что у меня ничего больше нет, кроме этих двоих. И квартира эта была последнее, чем я могла ему помочь. А ты из моей помощи сделала при людях долг.
— Это и был долг, — сказала я. — Вы же сами ему напомнили, за сорок минут до регистрации.
Она ссыпала крошки в блюдце.
— Напомнила, — согласилась она. — Матери можно.
Осенью я закрывала эти шестьсот двумя способами. В октябре мне дали премию за полугодие, сто десять. В ноябре я взяла подработку — веду кадры и первичку у знакомого, который держит два магазина автозапчастей, это ещё двадцать пять в месяц и все субботы. В ноябре перевела сто пятьдесят. Не вернулись. Двенадцатого декабря я перевела последние сто и написала в сообщении к переводу: «Остаток. Всё». Деньги остались у неё.
Кирилл увидел уведомление и сказал:
— Всё?
— Всё.
— Я, если честно, думал, ты не дотянешь.
— Я тоже так думала в июле.
Четырнадцатого декабря у Тамары Ивановны был день рождения, пятьдесят девять. Она позвонила Кириллу сама, позвала, сказала, будет только своя, и Даша с молодым человеком, и тётя Валя.
В субботу он побрился, надел рубашку, ту синюю, и сказал:
— Выходим в четыре. Торт возьмём по дороге.
— Я не поеду, — сказала я.
Он остановился в дверях комнаты, с телефоном в руке.
— В смысле?
— В прямом. Ты езжай. Я не поеду.
— Мы вроде всё решили. Ты отдала деньги, квартира пополам, чего ещё-то?
— Ничего ещё, — сказала я. — Мне просто не хочется сидеть за её столом и есть салат. Я полгода это делала. Больше не хочу.
— Она тебя позвала.
— Она позвала тебя. Меня она назвала по имени один раз, в июле, из-за огурцов.
Он стоял и смотрел, и я видела, что он подбирает, что сказать: то ли разозлиться, то ли уговорить, то ли обидеться и уйти молча.
— И долго так будет?
— Не знаю, — сказала я. — Может, к весне захочу. Может, нет. Я тебе не запрещаю ездить. Езди хоть каждую субботу.
— Она спросит.
— Скажи правду. Скажи, что я не захотела.
Он постоял ещё немного, потом кивнул и стал искать ключи от машины в кармане куртки. Я взяла телефон и перевела ему две тысячи.
— Это на торт, — сказала я. — Возьми в «Севере» с вишней, она такой любит.
— Ты серьёзно?
— Совершенно. Только чек не показывай.
Он усмехнулся — первый раз за долгое время не криво — и ушёл. Я слышала, как открылись двери лифта.
В коридоре у стены с июля стояли восемь коробок плитки. Плиточник теперь просил сорок пять, и я записала его на январь, деньги наконец были. Я переставила коробки одну за другой в ванную, чтобы не спотыкаться, — они тяжёлые, я таскала по одной и между третьей и четвёртой сидела на полу и отдыхала.
К его возвращению в коридоре стало свободно.
