Марта Валерьевна отправилась сегодня пораньше. На выходных молодежь всегда оставляет много мусора. Сегодня женщина пришла к 4-м утра, чтобы успеть везде убраться. Дворником Марта работала уже много лет. Когда-то она жила совсем иначе.
Взяв метлу в руки, женщина вспомнила о своем любимом сыне, которого родила для себя в 35 лет. С мужчинами ей не везло, поэтому решила жить для ребенка. В сыне Марта души не чаяла. Когда он подрос, радовал всегда маму. Паренек смышлёный, красивый. Настораживало лишь одно: не нравилось ему жить в этом районе.
– Мам, я повзрослею и стану крутым дядькой! – говорил он Марте. – Непременно станешь, как иначе? – поддерживала мама.
Едва парню исполнилось 16, он выпорхнул из дома, переехав в общежитие поближе к техникуму. Марте Валерьевне не нравилось, что сын так далеко теперь от нее, но он пообещал почаще приезжать.
Первое время Славик и впрямь часто приезжал. Потом у него появилась девушка, и о родном доме парень вспоминал все реже. А потом Славик вернулся навсегда, заявив, что смертельно болен. Марта не понимала, за что ей и ее сыну выпали такие страдания? Женщине пришлось собрать все свои силы для борьбы. Доктор говорил, что Славику лучше лечиться в другой клинике. Только там нужно было заплатить немалые деньги.
Не задумываясь, убитая горем мать продала квартиру. Однажды ночью позвонил телефон.
– Вашего сына нет больше! – сообщил врач.
Марта Валерьевна не хотела жить. Теперь не стало смысла ее жизни без любимого Славика.
– Доброе утро! – поздоровался Семен Львович, выгуливая пса. – Здравствуйте! Вы так рано сегодня? – ответила ему Марта. – Да, скучно дома сидеть. Погуляю с собакой, да с Вами заодно пообщаюсь, – задорно произнес мужчина.
Семен Львович холостяком был. Марта немного стеснялась его.
– Ладно, пойдем мы со своим Витязем. Не будем мешать работать, – сказал Семен Львович, продолжив прогулку.
Дворничиха принялась убирать дальше. Но что это? Кто-то забыл на лавочке свой телефон! Марта осмотрелась, нет никого вокруг? Взяв в руки телефон, женщина попыталась его включить. На экране высветились фотографии. Видимо, кто-то делал снимки и забыл устройство. Рассмотрев поближе фото, Марта вдруг расплакалась.
– Сыночек! Мой Славик! – начала причитать она.
Неожиданно на телефоне заиграла музыка, и женщина отпрянула..
Телефон лежал у неё в ладони и трясся, как живой. На экране светилось «Мама». Марта Валерьевна подержала его, подождала, пока успокоится дыхание, и всё-таки нажала зелёную кнопку.
– Катюш, ты где ходишь? – сказал сердитый женский голос. – Я оладьи поставила, стынут.
– Это не Катя, – ответила Марта. – Я телефон нашла. В парке, на лавочке, у фонтана.
Голос на секунду замолчал.
– Ой. Она бегает там по утрам. Вы постойте, я ей сейчас скажу, она прибежит. Никуда не уходите, ради бога.
– Я тут работаю, – сказала Марта Валерьевна. – Я никуда и не денусь.
Она положила телефон обратно на лавку, экраном вниз, и снова взялась за метлу. Мести получалось плохо. Она сгребла листья к бордюру, потом разровняла их обратно, потом опять сгребла. Через дорожку, у урны, валялась пустая банка энергетика, и Марта смотрела на эту банку так, будто не понимала, откуда она взялась и что с ней надо делать.
Девушка появилась минут через семь. Бежала в чёрных лосинах, в куртке с блестящей полоской, наушники болтались на шее. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Лицо сонное, недовольное.
– Здравствуйте! Это вы нашли? Спасибо огромное, я вообще без него никуда.
Марта Валерьевна протянула ей телефон, но не выпустила сразу.
– Тут фотографии были, – сказала она. – Я не лазила. Само открылось, когда я включала.
– Да ничего страшного.
– Мужчина там. С мальчиком, у ёлки.
– Муж мой, – сказала девушка и потянула телефон.
Марта отпустила. Потом расстегнула жилетку, полезла во внутренний карман куртки и достала фотографию. Фотография была затёртая по краям, с белым сгибом посередине: парень в чёрной футболке стоит у подъезда и щурится.
– Посмотрите, пожалуйста. Это он?
Девушка взглянула мельком, для вежливости, и вдруг взяла карточку двумя пальцами и поднесла ближе.
– Откуда это у вас?
– Это мой сын, – сказала Марта Валерьевна. – Вячеслав. Ему тут девятнадцать.
Девушка стояла и смотрела на фотографию. Потом вернула её, и рука у неё была неловкая, как будто карточка жглась.
– Вы обознались, – сказала она. – Похож просто. Спасибо за телефон.
И пошла. Быстро, почти побежала, даже наушники надевать не стала. Марта Валерьевна крикнула ей в спину:
– Как его зовут-то?
Девушка не обернулась.
Марта пошла следом, но куда ей было угнаться, у неё колено с зимы не гнулось толком. Она дошла только до выхода из парка и успела увидеть, как та сворачивает во двор и заходит во второй подъезд двенадцатого дома. Дверь хлопнула. Марта Валерьевна постояла у детской площадки, держась за ограждение, и вернулась доделывать участок. К восьми она всё домела, всё вывезла и ни одной урны не пропустила. Руки работали сами, а внутри сидело одно: девушка сказала «муж».
Жила Марта Валерьевна в служебной комнате в полуподвале дома номер пять. Окно у неё было на уровне земли, и мимо целый день ходили чужие ноги. Когда продала квартиру, ЖЭУ дало ей эту комнату, пока работает. Четыре года уже «пока работает».
Она достала из-под кровати обувную коробку. Там лежали Славиковы школьные грамоты, его свидетельство о рождении, договор купли-продажи квартиры, расписка о получении денег и бумажка из той московской клиники, куда он тогда уехал. Бумажку эту Марта раньше читала сто раз, а теперь взяла и прочитала внимательно, как чужую. Обычный листок с печатью: принят, договор, сумма. И всё. Никакого другого документа у неё никогда не было. Тогда, четыре года назад, ей позвонили ночью с незнакомого номера, мужчина сказал: «Вашего сына нет больше», она закричала, и телефон отключился. Она звонила на этот номер весь следующий день, и на Славиков, и в клинику. В клинике женщина сказала, что не имеет права ничего сообщать по телефону, и попросила приехать. Ехать было не на что и не на что жить. Потом номер клиники сменился, а Марта Валерьевна решила, что похоронили сына там, в Москве, за казённый счёт, как хоронят, когда некому. И четыре года складывала в жестяную банку из-под печенья деньги, чтобы съездить и найти могилу. В банке лежало тридцать восемь тысяч. Она не могла собрать больше: то зубы, то куртка, то матери-покойнице оградку красили.
Она просидела над коробкой до полудня, потом легла и не уснула, потом встала и вымыла пол в коридоре, который был не её.
Утром в парке Семён Львович шёл со своим Витязем, и Витязь по привычке потянул к Марте здороваться.
– Что-то вы сегодня не такая, – сказал Семён Львович. – Заболели?
– Семён Львович, а если человек умер, справка должна быть? – спросила Марта.
– Свидетельство о смерти. Обязательно.
– А если её нет?
– Значит, кто-то её не получал, – сказал он и посмотрел на неё внимательно. – Марта Валерьевна, вы на лавочку сядьте.
Она села и рассказала. Про телефон, про фотографию у ёлки, про девушку, про слово «муж». Семён Львович слушал, наматывал поводок на кулак и не перебивал.
– В полицию надо, – сказал он, когда она закончила. – Это вам не семейное недоразумение. Два с лишним миллиона.
– Два триста, – сказала Марта.
– Тем более.
– Семён Львович, я четыре года думала, что он у меня в земле лежит. – Она потёрла ладонью колено. – Я сначала хоть посмотрю, живой он или мне седьмой десяток и мерещится.
– Посмотрите, – согласился он. – Только вы имейте в виду: как посмотрите, обратно уже никак.
Витязь дёрнулся за голубем, и разговор на этом кончился.
В двенадцатый дом Марта Валерьевна пошла в тот же день, вечером. Во втором подъезде на первом этаже жила Тамара Ивановна, худая, с короткой стрижкой, она каждое лето сама подвязывала на клумбе георгины и ругалась с теми, кто ставил машины на газон. Марта её знала лет десять — в лицо и по этим георгинам.
Тамара Ивановна открыла в халате.
– Вы по поводу листьев? Я звонила в управляющую, они…
– Я по поводу вашей дочери, – сказала Марта. – Катя, да? Она вчера у меня телефон забирала.
– А, так это вы. Спасибо вам большое.
– Можно мне с ней поговорить?
Тамара Ивановна помолчала, держась за дверь.
– Она уехала утром. Они в Воронеже живут.
– А зятя вашего как зовут?
Женщина не ответила. Потом сказала:
– Вы заходите, что на площадке-то.
На кухне у неё пахло вчерашними оладьями. Марта Валерьевна села на край табуретки и положила на клеёнку фотографию.
Тамара Ивановна надела очки, взяла карточку и долго смотрела. Потом сняла очки.
– Слава, – сказала она. – Господи.
– Значит, я не обозналась.
– Он мне говорил… – Тамара Ивановна замолчала, встала, зачем-то передвинула чайник с одной конфорки на другую. – Он говорил, что мать у него умерла. Давно. Что он в общежитии рос, что у него никого.
Марта Валерьевна сидела прямо, как в поликлинике у кабинета.
– Он на нашей свадьбе был со стороны жениха один друг, – продолжала Тамара Ивановна. – Я ещё Кате говорила: это ненормально, чтобы у человека никого. А она: он сирота, не трогай.
– У них мальчик?
– Мишка. Четыре в ноябре.
Марта Валерьевна кивнула и посмотрела в окно. Из окна была видна её клумба и её же урна, которую опять кто-то передвинул к скамейке.
– Вы Кате позвоните, – сказала она. – Скажите, что я не буду скандалить. Я только спрошу.
Тамара Ивановна позвонила при ней. Разговор был короткий и с обеих сторон злой. Потом она положила телефон экраном вниз и сказала:
– Она в субботу приедет.
Катя приехала в субботу, одна, без ребёнка. Пришла к Марте в полуподвал — Тамара Ивановна объяснила куда. Постояла в дверях, разглядывая комнату: кровать, стол, электроплитка, вёдра в углу, на гвозде оранжевая жилетка.
– Садитесь, – сказала Марта. – Чай будете?
– Не буду.
Катя всё-таки села. Сняла с плеча сумку, поставила на колени и держала её обеими руками.
– Я ему позвонила ещё тогда, в четверг, – сказала она. – Сразу, как от вас ушла. Он сказал, что это тётка какая-то ненормальная и чтобы я не лезла.
– А вы полезли.
– Я маме фотографию описала. – Катя дёрнула плечом. – Он вчера признался. Часа три мы разговаривали. Ну как разговаривали.
– Что он вам сказал?
– Что вы живы. Что вы сами от него отказались, когда он в техникум ушёл. – Катя посмотрела на неё в упор. – Правда?
– Я его каждые выходные ждала, – сказала Марта Валерьевна. – Первый год он ездил. Потом реже. Потом вы появились, я так понимаю.
– Я появилась позже. Мы три года как вместе.
– Значит, кто-то ещё был. Это не моё дело.
Катя стала теребить молнию на сумке.
– Он про деньги ничего не говорил, – сказала она. – Он сказал, вы пили и его выгнали.
Марта Валерьевна встала, налила себе воды из чайника и выпила стоя.
– Он мне сказал, что смертельно болен, – проговорила она. – Показывал бумаги. Сказал, есть клиника в Москве, там берут, но платно. Я квартиру продала за два миллиона триста, он их увёз в марте. А в июне мне ночью позвонили и сказали, что его больше нет. С чужого номера. Мужской голос. Я потом четыре года откладывала на билет, чтобы съездить могилу найти.
Катя сидела и смотрела в пол.
– Я вам это говорю не чтобы вы его бросили, – сказала Марта. – У вас ребёнок. Я вам говорю, потому что вы спросили, правда ли я его выгнала.
– Он кредит брал на сервис, – вдруг сказала Катя. – Я знаю, он в двадцать втором сервис открывал. Он говорил, у него от отца осталось. Отец, говорит, погиб.
– Отца у него не было вообще, – сказала Марта Валерьевна. – Я его для себя родила. Это моя история, не его.
Катя встала, постояла и пошла к двери. У двери обернулась.
– Он приедет. Я ему сказала, что иначе я к маме уеду с Мишкой и он меня тут не найдёт. – Она усмехнулась криво. – Хотя чего не найти-то, тёща вот она.
Славик приехал во вторник, ближе к вечеру, на белой «Тойоте». Марта Валерьевна как раз собирала у песочницы бумажки от мороженого. Он вышел из машины и остановился метрах в пяти.
Он стал шире в плечах и в лице. Борода, короткая стрижка, часы. Куртка хорошая, тёмно-синяя. Марта поставила совок к стене и вытерла руки о штаны.
– Мам, – сказал он.
– Ты живой, – сказала она.
– Живой.
Они постояли. Мимо прошла женщина с коляской и посмотрела на них.
– Пойдём, – сказала Марта Валерьевна. – Тут дети.
В комнате он сел на табуретку и сразу занял собой половину помещения. Смотрел на плитку, на вёдра, на окно с чужими ногами.
– Ты тут живёшь?
– Тут.
– Я не знал.
– Ты и не спрашивал.
Он потёр лицо ладонями.
– Мам, я всё отдам.
– Ты мне сначала скажи, ты чем болел.
– Ничем.
– Скажи полностью.
Славик поднял голову.
– Я должен был. Букмекерам, потом людям, потом ещё людям. Миллион с чем-то. Мне телефон обрывали, мне в общаге двери ломали. Я не знал, как тебе сказать.
– Так и сказать, – ответила Марта. – «Мам, я влез в долги».
– Ага. – Он усмехнулся. – Ты бы мне что, из зарплаты дворницкой отдала?
– Я бы квартиру продала, – сказала Марта Валерьевна. – Ровно так же продала бы. Только ты бы тогда остался живой.
Он замолчал. Потом сказал, глядя мимо неё:
– Я думал, я за полгода поднимусь и всё верну. Я сервис открыл, потом второй бокс, потом Катька забеременела. Первый год я вообще жить не мог, я снотворное пил. Потом привык.
– Ты попросил кого-то позвонить.
– Серёгу. Он теперь в Краснодаре.
– И сколько тебе заплатило это, что мать четыре года считает тебя покойником?
Славик встал, достал из внутреннего кармана конверт и положил на стол.
– Тут триста пятьдесят. Всё, что сейчас есть налом. Машину продам — ещё восемьсот, может девятьсот. Остальное частями, мам, я не отопрусь.
Марта Валерьевна посмотрела на конверт, но не притронулась.
– Возьми бумагу, – сказала она. – В коробке под кроватью тетрадка. И ручка на подоконнике.
– Зачем?
– Расписку напишешь.
Он засмеялся, коротко и нехорошо.
– Мам, ты чего? Ты в суд собралась? Срок давности вышел уже, если что.
– Я не знаю, что я собралась, – сказала Марта Валерьевна. – Я знаю, что ты один раз мне уже пообещал, что будешь звонить каждую неделю из Москвы.
Он постоял, потом достал тетрадку сам. Писал долго, спрашивал, как её паспортные данные, переписывал строчку про сумму. Расписался. Марта Валерьевна прочитала, сложила листок вчетверо и убрала в коробку, туда же, где лежала бумажка из клиники.
– Ты есть будешь? – спросила она. – У меня макароны и котлеты.
– Буду, – сказал Славик.
Они ели за тем же столом. Он рассказывал про сервис, про то, что развал-схождение окупается за полгода, про то, что Мишка не выговаривает «р». Марта Валерьевна слушала и подкладывала ему котлету. В какой-то момент она поймала себя на том, что смотрит, как он ест, — точно так же, как смотрела, когда ему было десять.
Он уехал в одиннадцатом часу. Конверт остался на столе. Ночью Марта его пересчитала, положила в жестянку к тридцати восьми тысячам, и жестянка не закрылась.
Неделю после этого ничего не происходило. Марта Валерьевна ходила на работу в четыре, мела, красила бордюры у входа в парк, потому что подошёл срок, ругалась с мужиком из шестого дома, который выкидывал в парковые урны строительный мусор из своего ремонта. В пятницу прорвало трубу в подвале, и она два дня таскала воду вёдрами вместе со слесарем Ринатом. Семён Львович с Витязем проходил каждое утро и каждое утро спрашивал одно и то же:
– Ну как?
– Никак, – отвечала Марта. – Расписку написал.
– Это уже что-то, – говорил Семён Львович.
В следующую субботу Катя привезла Мишу к бабушке, и Славик приехал с ними. Позвонил с утра:
– Мам, мы в парке будем часов в двенадцать. Ты выходи.
Марта Валерьевна с восьми утра гладила блузку, которую последний раз надевала на похороны сестры. Потом сходила в магазин у остановки и купила машинку — жёлтый экскаватор с ковшом. Потом подумала и купила ещё коробку зефира в шоколаде, потому что не знала, любит мальчик машинки или нет.
Они сидели на лавочке у фонтана — той самой, где лежал телефон. Миша оказался маленький, круглый, в комбинезоне, и правда не выговаривал «р». Он сразу залез в лужу у бордюра и стал возить по ней палкой.
– Миш, иди сюда, – позвал Славик. – Смотри, что тебе подарили.
Мальчик подошёл, взял экскаватор, повертел и спросил у отца, показывая на Марту:
– А это кто?
Славик не запнулся ни на секунду.
– Это тётя Марта. Мамина знакомая, она тут работает.
Катя резко повернула голову. Марта Валерьевна сидела, положив руки на колени, и смотрела на мальчика, который уже утащил экскаватор обратно к луже. Она ничего не сказала. Просто сидела.
– Слава, – тихо сказала Катя.
– Что? – так же тихо ответил он. – Что я ему объясню? Ему четыре года. Он бабушке Тамаре расскажет, та полдома обзвонит.
– Он и так расскажет.
– Ну расскажет, что тётя Марта подарила экскаватор.
Мимо прошли двое подростков с колонкой, и с минуту было слышно только их музыку. Потом Катя встала и пошла к сыну, вытаскивать его из лужи.
– Мам, ты не обижайся, – сказал Славик. – Я постепенно. Я ему потом всё объясню, когда он подрастёт.
– Угу, – сказала Марта Валерьевна.
– Я вообще о чём хотел. – Он придвинулся, заговорил быстрее, как говорил в детстве, когда ему было что-то нужно. – Катьке на работу надо выходить, у нас ипотека, а садик только с пяти лет нормальный, до этого частный, это двадцать тысяч в месяц. Переезжай к нам. У нас комната освободится, мы кладовку разберём, там окно есть. Будешь с Мишкой сидеть. И мне спокойнее, чем ты тут в подвале.
Марта Валерьевна смотрела, как Катя оттирает мальчику варежку.
– А зовут меня в этой комнате как будут? – спросила она.
Славик отвёл глаза.
– Мам, ну не начинай.
– Я не начинаю. Я спрашиваю. Ты Кате что скажешь соседям? Няня? Мамина знакомая?
– Через полгода привыкнут, и будешь бабушка.
– Через полгода, – повторила она.
Он разозлился.
– А что ты хочешь? Чтобы я по двору ходил и рассказывал, как я у матери деньги взял и сдох понарошку? Мне тут жить. У меня клиенты. Мне Катькина родня и так теперь…
– Я тебя не прошу ходить по двору, – сказала Марта Валерьевна. – Я тебя вообще ни о чём не прошу. Ты сам приехал.
Мальчик подбежал и стал совать ей в руки мокрый экскаватор, и Марта взяла и вытерла его рукавом. Мальчик посмотрел, как она вытирает, и побежал обратно.
– Так что? – спросил Славик через минуту. – Насчёт переезда.
– Нет, – сказала она.
– Почему?
Марта Валерьевна долго молчала, и он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но она успела первой:
– Потому что я один раз всё отдала и осталась в подвале. Второй раз не хочу.
– Я тебе деньги верну! Я расписку писал!
– Верни, – согласилась она. – Я на них квартиру возьму. Маленькую, какая выйдет.
– Тебе шестьдесят один год, ты собралась в однушке одна куковать?
– Собралась.
Он встал, прошёлся до фонтана и обратно. Потом сказал уже спокойно, почти по-деловому:
– Машину я в среду отдаю, деньги сразу привезу. Только ты, мам, имей в виду: я тогда весь в кредитах буду. Могу месяца три ничего не платить сверху.
– Я подожду, – сказала Марта Валерьевна. – Я четыре года ждала.
Славик поморщился.
– Ну вот зачем ты так.
– А как?
Он не ответил.
Уезжали они в воскресенье вечером. Катя позвонила ей перед выездом, сказала: «Вы звоните, если что. Мой номер у мамы есть». Марта Валерьевна поблагодарила. Больше они друг другу ничего не сказали, и обеим это было легче.
Деньги Славик привёз в среду, как обещал, — восемьсот пятьдесят тысяч, перевёл на карту, чтобы не возить налом, и приложил фотографию договора продажи «Тойоты», хотя она не просила. Он вообще с тех пор стал присылать ей фотографии: то чек, то Мишку в новых сапогах. Марта Валерьевна смотрела все.
Квартиру они с Семёном Львовичем поехали смотреть в ноябре, когда выпал первый снег и его пришлось три дня подряд скидывать с дорожек. Он сам вызвался, сказал, что один раз она уже подписывала бумаги без него и хватит. Однокомнатная была в доме у кольца, на четвёртом этаже, без лифта, окно на трассу, в ванной висел чужой синий халат. Хозяйка, замотанная женщина с двумя телефонами, торопилась и всё повторяла: «Тут ремонт нужен, я поэтому и цену такую поставила, миллион двести пятьдесят, дешевле в городе нет».
Семён Львович проверил, как открываются окна, постучал по батарее, спросил про долги по коммуналке и попросил показать выписку. Марта Валерьевна стояла посреди комнаты, в куртке, и смотрела на трассу. Колено с утра ныло к погоде. От кольца до парка было пятнадцать минут пешком, она специально засекла, пока шли.
– Вы подумайте, – сказала хозяйка. – Только недолго, у меня ещё показ в шесть.
– Чего думать, – сказала Марта Валерьевна. – Беру.
