Свекровь сунула тёте Наде верёвку и рулон скотча, затем подтолкнула её к тёмному проёму морозильной камеры.
— Свяжи её, рот заклей и подними на крюк. Только не возись!
Лидия Павловна говорила шёпотом, оглядываясь на коридор. Близилась полночь. Внутри камеры было минус двадцать. Мне она приготовила там трое суток.
Домработница стиснула верёвку дрожащими пальцами.
— Страшный грех на душу берём, Лидия Павловна. Я боюсь даже войти туда.
Свекровь придвинулась к ней вплотную.
— Не сделаешь, как велено, — выгоню. И дом ваш в деревне мои люди разнесут.
Тётя Надя опустила голову и шагнула в темноту.
Вскоре из глубины камеры донеслись звуки борьбы. Что-то глухо ударилось о пол. Раздался сдавленный стон, и Лидия Павловна нетерпеливо подалась к двери.
— Руки за спину, потом на трос. Быстрее, я тут уже замёрзла!
Наконец домработница выбралась наружу.
— Всё. Она висит. Я больше не могу там оставаться…
Свекровь сама захлопнула тяжёлую дверь и задвинула наружный засов. Постояла, прислушиваясь. За толстым металлом ничего не было слышно.
— В семь утра придёшь со мной открывать. Ни единого слова никому.
Уже в половине седьмого она торопила помощницу: требовала пальто, ключи, сердилась на каждую задержку. В её голосе звенело радостное нетерпение.
— Я от радости всю ночь глаз не сомкнула. Одевайся скорее!
Во дворе тётя Надя предупредила, что плитка обледенела. Лидия Павловна только отмахнулась и поспешила к пристройке.
Перед дверью она ещё раз повернулась к домработнице:
— Полиции скажем: несчастный случай. И плачь правдоподобно.
Замок поддался со скрежетом. Свекровь убрала засов и позвала Надю помочь с дверью.
Лидия Павловна всё ещё улыбалась, когда они открыли камеру. Холод ударил ей в лицо. Мигнула лампа.
Она шагнула через порог, приблизилась, всматриваясь в глубину, — и вдруг истошно закричала…
На поддонах у дальней стены, под куском старого брезента, лежала её дочь. Вера. В моём красном пуховике, с руками, примотанными скотчем за спиной, с заклеенным ртом. Волосы примёрзли к доске. Лидия Павловна дёрнула брезент, схватила её за плечо и стала трясти, будто будила в поезде.
— Вера! Верочка! Ты чего тут? Ты чего тут лежишь?
Надя стояла в дверях и не входила. Потом молча повернулась, дошла до щитка в предбаннике и снова щёлкнула автоматом — тем самым, который выключила ночью. Зачем она его включила обратно, она сама потом объяснить не смогла. Руки сделали.
Скорую вызвала соседка, Тамара Ивановна, — она услышала крик через забор и вышла в халате поверх куртки. Лидия Павловна к тому времени уже сидела на полу камеры и держала дочь за голову.
Всё это я знаю не потому, что видела. Я в то утро была в Твери, у сестры, на седьмом этаже, и спала в одежде, потому что раскладушку Оля мне так и не достала.
Чтобы было понятно, откуда всё взялось, надо вернуться назад.
Мы с Артёмом прожили одиннадцать лет. Девять из них я вела бухгалтерию цеха. Цех стоял пристройкой к дому в Медном: пельмени, котлеты, фарш, четырнадцать человек в две смены, поставки в три местные сети. Оформлено всё было на Лидию Павловну — так решили ещё при отце Артёма, и никто потом не переоформлял. В четырнадцатом году я продала отцовскую квартиру в Ржеве за два миллиона девятьсот и отдала эти деньги на реконструкцию: новая линия, камера, полы, электрика. Свекровь тогда написала мне расписку на тетрадном листе в клетку. Написала сама, без разговоров, даже с каким-то удовольствием: «Вот тебе бумага, Мариночка, спи спокойно».
Спала я спокойно семь лет. А потом мы с Артёмом стали жить в одном доме, как две смены на одном станке: он приходит — я ухожу. В ноябре я подала на развод и на раздел. Не на цех целиком — на свои деньги и на долю в том, что на них построено. Юрист сказал: дело небыстрое, расписка поможет, но рассчитывать надо на компенсацию, а не на кусок производства. Первое заседание назначили на третье февраля.
Лидия Павловна восприняла это как объявление войны.
— Ты мне цех разберёшь по кирпичику, — сказала она мне на кухне. — Я его с нуля, а ты придёшь с бумажкой.
— С вашей бумажкой.
— Дура я была, что написала.
Разговор был в декабре. Больше мы с ней не разговаривали — только через Артёма и через Надю.
Надя работала у них двенадцать лет. Убирала, готовила, летом закатывала, зимой чистила дорожки. Жила то у нас в маленькой комнате при кухне, то уезжала к себе в Ямок, там дом и внучка на ней. Лидия Павловна давала ей деньги в конверте и никогда не спрашивала, хватает ли. Года три назад Надя просила аванс на крышу — свекровь не дала, дала я, тридцать тысяч, и потом сама забыла про них.
В ту ночь, четырнадцатого января, Надя постучала ко мне без двадцати одиннадцать.
Я лежала одетая, читала в телефоне. Она вошла, закрыла за собой дверь и осталась стоять у неё спиной, как будто её держала.
— Мариночка, вставайте. Собирайтесь и уезжайте прямо сейчас.
— Куда я поеду в одиннадцать?
— Куда угодно. К сестре езжайте.
— Надя, что случилось-то?
Она не ответила. Она посмотрела на мои тапки, потом на окно и сказала:
— Лидия Павловна велела. Я не могу вам сказать что. Уезжайте, я вас прошу.
Я не стала спорить. Я почему-то не стала спорить — вот это я потом вспоминала чаще всего. Взяла сумку, документы, ключи от «Соляриса», вышла через веранду. Ворота открывать не стала, чтобы не гудеть, — выкатилась через боковую калитку, машина стояла у магазина.
В телефоне остался вызов: 23:47, «Оля». Не 112. Оле.
— Ты чего? — сказала сестра, когда я приехала. — Ночь же.
— Поругались.
— Опять из-за цеха?
— Из-за всего.
Мы выпили чаю, она постелила мне на диване и ушла спать, потому что ей в семь на смену в поликлинику. А я лежала и придумывала, как утром позвоню участковому и что ему скажу. «Домработница попросила меня уехать» — вот и весь состав преступления.
Что было в доме после моего отъезда, я потом слышала раз двадцать: сначала от Нади, шёпотом, на кухне у следователя в коридоре, потом в протоколах, потом в суде.
Вера приехала около десяти вечера из Твери. Она у них занималась сбытом, договорами, и перед заседанием собиралась забрать из сейфа папку — те самые бумаги по реконструкции. Мать её не вызывала, Вера приехала сама. Машину бросила у магазина, там же, где потом стояла моя.
Они с матерью сидели на кухне. О чём говорили, обе потом излагали по-разному. Надя говорила, что слышала одну фразу Веры: «Мам, ну пусть она просто уедет, ну зачем это всё». Значит, что-то она знала. Не про камеру, наверное, но что-то.
В половине двенадцатого Вера сказала, что поедет обратно, вышла в предбанник, накинула мой красный пуховик — он там висел у двери, рабочий, я в нём в цех ходила, — и пошла в пристройку. Свекровь решила, что дочь уехала.
Вера зашла в камеру. Там ещё с вечера был приготовлен трос на крюке. Зачем она туда пошла — посмотреть, поверить, отвязать, — она не сказала никогда.
Через десять минут Лидия Павловна сунула Наде верёвку и скотч.
Надя вошла с фонариком и увидела Веру. Вера сказала:
— Ну наконец-то. Свет не включай, мать увидит.
И Надя сказала ей, что Марина уехала.
— Как уехала?
— Я ей велела. Веруш, иди домой, скажи матери, что меня не нашла.
Вера пошла к двери. Надя потом объясняла это так: «Она пошла к двери, а там Лидия Павловна стоит. И я поняла, что сейчас всё». Что именно «всё», она не расшифровывала. Дом в Ямке, внучка, сын с одной рукой после аварии, двенадцать лет конвертов.
Она схватила Веру за плечо, та вырвалась, и они сцепились. В темноте, в минус двадцать, на бетонном полу. Вера упала на пустой бидон. Надя села ей на спину и замотала руки скотчем.
Снаружи, из-за двери, свекровь торопила:
— Руки за спину, потом на трос. Быстрее, я тут уже замёрзла!
На крюк Надя её поднимать не стала. Про крюк она соврала. Она перетащила Веру на поддоны, сверху накинула брезент, вышла и сказала, что всё сделано.
Дверь закрыла сама Лидия Павловна.
В третьем часу ночи Надя спустилась вниз и стояла у засова минут пятнадцать. Засов она не тронула. Она прошла в предбанник и выключила автомат — тот, что на холодильную. Всё, что она сделала за ту ночь, было ровно посередине: не убила и не спасла.
К утру в камере было около минус восьми.
Мне позвонил Артём в двенадцатом часу дня. Он возвращался из рейса, вёз пустую «газель» из Смоленска, и ему позвонила Тамара Ивановна.
— Марина. Ты где.
— У Оли.
— Ты когда уехала?
— Ночью. Артём, что случилось?
— Веру нашли в камере. Она живая. Её в Тверь повезли, в реанимацию.
Я села на кухонный табурет, и он был холодный, потому что стоял у балконной двери.
— Артём…
— Ты знала? — сказал он. И это был не крик. Он спросил тихо, как спрашивают у поставщика, точно ли ушла машина.
— Нет.
— А почему ты уехала ночью?
Я могла соврать прямо там, по телефону, и потом врать дальше. Я сказала правду:
— Меня Надя выгнала. Сказала — уезжайте немедленно.
Он помолчал.
— Следователю это не говори.
— Почему?
— Потому что я тебя прошу.
Первый допрос у меня был в тот же вечер, в Калининском отделе, в кабинете, где батарея была горячая, а окно не закрывалось, и следователь, мужчина лет сорока, всё время поправлял стул — у стула шаталась ножка. Он спрашивал по порядку: во сколько уехала, кто видел, звонила ли кому.
Я рассказала всё. Про Надю, про одиннадцать вечера, про расписку, про заседание третьего февраля, про то, что свекровь мне сказала в декабре на кухне.
— Почему вы не позвонили в полицию ночью?
— Не знаю.
— А как думаете?
— Я думала, она преувеличивает.
Он записал и дал подписать.
Надя написала явку с повинной на вторые сутки. Сама, без адвоката, семь страниц крупным почерком с ошибками. Там было всё: верёвка, скотч, «выгоню и дом разнесут», «в семь утра придёшь со мной открывать». Она не выгораживала себя нигде, даже там, где могла бы.
Лидию Павловну задержали шестнадцатого. В её версии всё выглядело иначе: домработница из корысти напала на Веру, чтобы залезть в сейф, а она, Лидия Павловна, ничего не знала и утром пошла в пристройку, потому что дочь не отвечала на звонки. Про засов она сказала, что засов «всегда так закрыт».
Ей избрали содержание под стражей. Наде — домашний арест в Ямке, потому что явка, потому что возраст, потому что она сама привела следствие ко всему.
Вера пришла в себя на третий день. Переохлаждение, воспаление лёгких, отморожение кистей — скотч был затянут туго. На левой руке ей ампутировали два пальца.
Я приехала в больницу через две недели, когда её перевели в общую палату. Привезла воду, салфетки, зарядку — Артём сказал, что у неё сел телефон, а он за рулём и не успевает.
Она лежала у окна. Левая рука в повязке, лицо шелушилось.
— Здравствуй, — сказала я.
— Здравствуй.
Я поставила пакет на тумбочку. Надо было что-то говорить, а говорить было нечего.
— Артём сказал, зарядку надо.
— Ага. Спасибо.
Мы помолчали. Мимо провезли тележку.
— Меня уже допрашивали, — сказала Вера. — Я сказала, что ничего не помню.
— А помнишь?
— Не помню, — сказала она и посмотрела в окно. И потом, через минуту: — Я думала, ты в Тверь уехала. Ещё вечером думала. Я матери так и сказала — пусть она просто уедет, и всё.
Я поняла, что сейчас она мне почти всё сказала. И что больше не скажет ничего, ни мне, ни в суде.
— Вер, тебе апельсины можно?
— Можно.
Я вышла и пошла к лифту. В коридоре у окна стоял Артём с курткой в руках и разговаривал по телефону с поставщиком фарша. Он кивнул мне и не прервал разговора.
Цех встал в тот же день, когда всё случилось, и стоял одиннадцать дней. Потом Артём запустил его обратно. У него был кредит на линию — четыре двести, платёж сто тридцать в месяц, — четырнадцать человек и договор с сетью, где за срыв поставок штрафуют. Он начал сам возить, сам считать и через неделю понял, что не тянет бумажную часть.
Он приехал к Оле в конце января. Поднялся, снял ботинки в прихожей, сел на ту же кухонную табуретку.
— Выходи обратно. Хоть на полставки. Ты всех поставщиков знаешь, и ты одна знаешь, где что лежит.
— Нет.
— Я тебе оформлю официально, всё как положено.
— Артём, нет.
Он потёр глаза.
— Мать в СИЗО. Вера с рукой. Я один.
— Я знаю.
— Ты можешь хоть неделю?
— Не могу.
Он посидел ещё, потом сказал:
— Ладно. Тогда давай по деньгам решать. Я не хочу ходить по судам, у меня третьего заседание, я туда не поеду, я в рейсе.
— Заседание перенесли.
— Тем более.
Мы договорились не сразу и не по-доброму. Он предлагал миллион двести и «остальное когда пойдёт». Я сказала, что мне нужна вся сумма и график. В итоге сошлись: один и восемь сразу — он продал вторую «газель» и занял у оптовика, — остальное по семьдесят тысяч в месяц до апреля следующего года, всё письменно, у нотариуса, с моим отказом от претензий на цех.
Подписывали в Твери, на Советской, во вторник. Нотариус читала вслух, Артём смотрел в стол. Когда вышли, он спросил:
— Ты на суд к матери пойдёшь?
— Меня вызовут — пойду.
— Ты скажешь то же самое?
— Да.
Он застегнул куртку.
— Она старая женщина.
— Артём.
— Что «Артём»? Ей шестьдесят три.
— Она отправила Надю меня связать.
Он не стал отвечать. Он никогда не говорил мне, верит он или нет. Думаю, он верил и не мог с этим ничего сделать. Он ездил к ней на свидания, возил передачи, нанял ей адвоката из Москвы за деньги, которых у него не было.
В феврале я сняла однушку в Твери, на Склизкова, с газовой колонкой и соседским ремонтом сверху. Устроилась бухгалтером в фирму, которая торгует запчастями для спецтехники, — зарплата вдвое меньше, зато в шесть я выхожу и иду домой пешком.
В марте мне позвонила женщина из Ямка, представилась соседкой Нади.
— Мариночка, вы извините. Надежда сама не звонит, стесняется. У неё адвокат по назначению, мальчик молодой, он на суд один раз приехал и всё. Она говорит — мне и не надо.
— А что надо?
— Ну как что. Ей же дают сколько-то. У неё Настька, внучка, в девятый класс идёт.
Я положила трубку и три дня к этому не возвращалась. Потом нашла телефон адвоката, с которым работала наша фирма, и спросила, кто у него берёт уголовные. Он дал контакт, женщина, Ирина Сергеевна. Сказала: соглашение на стадию следствия и суд первой инстанции — сто десять тысяч, плюс выезды.
У меня на карте лежало миллион восемьсот, из которых сто пятьдесят я уже отдала за квартиру вперёд.
Я перевела ей сто десять.
Артём узнал через месяц, от Веры, которой сказала соседка. Позвонил вечером.
— Ты Наде адвоката наняла?
— Наняла.
— Ты вообще как? — он говорил громко, за рулём, было слышно поворотник. — Она тебя чуть не подвесила на крюк. Она мою сестру в морозилке заперла.
— Она меня выгнала из дома в одиннадцать вечера.
— И что?
— И всё.
— Это деньги из цеха, вообще-то.
— Это мои деньги, вообще-то.
Он выключил поворотник и сказал уже тише:
— Ты понимаешь, что её адвокат будет топить мать?
— Понимаю.
Он отключился.
Ирина Сергеевна потом сказала мне одну вещь, которую я не просила говорить: срок Наде всё равно дадут реальный, вопрос только в том, какой. Я ответила, что мне не надо отчитываться, пусть работает.
Один раз я к ней съездила. В апреле, в Ямок, — сорок километров по грейдеру, потом деревня в двенадцать домов. Надя была ещё под домашним арестом, во двор выходить можно. Она стояла у сарая в той же телогрейке и кормила кур.
Мы не обнялись. Я поставила пакет на крыльцо: чай, сахар, конфеты, колбаса, тетрадки для Настьки.
— Не надо было, — сказала она.
— Надо.
Она посмотрела на пакет и не взяла его.
— Мариночка, вы зря адвоката. Мне не отмоешься.
— Я не отмываю.
— А зачем тогда?
Куры ходили вокруг её сапог. Она бросила им ещё горсть.
— Я в ту ночь у двери стояла, — сказала она. — Долго стояла. И не открыла. Вот это мне и будет.
— Вы меня разбудили.
— Разбудила, — согласилась она, как будто речь шла про будильник.
Я постояла ещё немного. Спрашивать было нечего, всё уже было в семи страницах крупным почерком.
— Вы им не говорите, что я приезжала, — сказала Надя. — Ни Артёму, ни Вере. Им и так тяжело.
— Не скажу.
Она подняла пакет с крыльца, заглянула внутрь и сказала:
— Тетрадки в клетку взяли? Ей в клетку надо, у них по алгебре.
— В клетку.
— Ну спасибо.
Я дошла до машины, развернулась во дворе по грязи и поехала обратно на трассу. По дороге вспомнила, что забыла спросить, когда у неё заседание, и решила, что позвоню Ирине Сергеевне в понедельник.
