— Павлуше нужнее. У него семья, двое ребятишек, а с работой нынче туго. Куда им идти?
— А мне куда? — тихо спросила Вера, чувствуя, как внутри ледяной волной оседает пустота. — Мама, мы же пять лет назад договаривались. Я вложила в этот дом все свои сбережения. Крышу перекрыли на мои деньги, фундамент укрепили, газ провели. Вы с отцом говорили, что дом останется пополам.
— Ой, ну что ты сразу счет предъявляешь! — поморщилась Анна Семеновна. — Разве родной матери деньгами попрекают? Мы тебя растили, выучили. Пашка пропадет без угла. А ты... ты у нас кремень. Сама справишься. Всегда справлялась.
Вера сидела на старом стуле и смотрела на свои руки. Загрубевшие пальцы, коротко остриженные ногти.
Все последние годы ее жизнь состояла из смен в проектном бюро, подработок и переводов матери: «на ремонт веранды», «на батареи», «на лекарства папе». Отца не стало два года назад, и тогда мать плакала у нее на плече:
«Только на тебя, Верочка, вся надежда».
Оказалось, надежда была исключительно расчетливой.
Из прихожей послышался шум двери и звон ключей. В кухню вошел Павел, следом — его жена Света с пятилетним сыном.
— О, Верка тут! Здорово, сестренка! — Павел плюхнулся на табурет. — Мы из города. Света обои присмотрела. Мам, чайник согреешь?
Света едва кивнула Вере:
— Мы на следующей неделе бригаду зовем. В мансарде перегородку снесем, детскую сделаем. Ты свои коробки из чулана не заберешь? Нам вещи складывать некуда.
Слова падали, словно комья мерзлой земли на крышку гроба. Все уже было решено за ее спиной.
Вера медленно поднялась.
— Мои коробки? — переспросила она.
— Книги, чертежи, зимнюю одежду, — небрежно бросил Павел. — Мы там гардеробную хотим. Мать сказала, ты не против. Ты же комнату в городе снимаешь, перевези к себе.
— Я не против, — эхом отозвалась Вера. — Конечно. Я заберу. Все заберу.
Она не стала кричать или требовать выписки из счетов. Скандал стал бы для них удобством: в крике легко обвинить человека в истеричности, меркантильности и эгоизме.
Вера молча прошла в прихожую и застегнула пальто. Мать засеменила следом.
— Вер, ну ты посиди, чаю выпей. Обиделась, что ли? Надо же по-человечески рассудить. Ну куда Пашке с семьей?
— Я все поняла, мама, — Вера завязала шарф. — Ты права. Я сильная. Я справлюсь.
На улице стоял промозглый ноябрь. Дождь вперемешку со снегом хлестал по лицу, смывая слезы, которые Вера позволила себе только за калиткой.
Этот забор она красила прошлым летом своими руками. Теперь это было чужое.\ Все чужое.
Дорога до города показалась вечностью. В автобусе Вера смотрела в холодное окно и думала: почему сила всегда наказывается? Почему тот, кто тянет лямку без жалоб, оказывается обязанным всем, а слабость становится оправданием для паразитизма?
В съемной однокомнатной квартире стояла тишина. Вера включила только настольную лампу. На столе лежали чертежи сложного проекта реконструкции старинного особняка.
Раньше она утешала себя тем, что заработает денег, достроит родительский дом, перевезет туда книги, посадит розы.
Теперь точка опоры исчезла.
В ту ночь она не спала. Сидела на диване и перебирала в памяти свою жизнь.
С тринадцати лет, когда родился Павел, она стала «старшей».
«Верочка, посиди с братом».\ «Уступи Павлику, он маленький».\ «Ты должна учиться на бюджете, у нас нет денег».
Она поступила на бюджет.\ Окончила с отличием.\ Сама нашла работу, снимала жилье и никогда ни у кого ничего не просила.
Но каждый раз, когда у брата случалась очередная катастрофа — разбитая машина, прогоревший бизнес, долги, — спасательным кругом становилась Вера.
«Ты же старшая. Ты же сильная».
Утром Вера встала, приняла ледяной душ и сварила крепкий кофе. Лицо в зеркале осунулось, под глазами лежали тени, но взгляд изменился.
Из него ушла детская надежда на материнское одобрение. Остался только сухой, твердый расчет..
В бюро Вера пришла раньше всех. Включила чайник, разложила распечатки по столу и до девяти успела закрыть узел примыкания, который висел на ней третью неделю. В десять зашла к Виктору Сергеевичу и сказала, что берет на себя авторский надзор по особняку — выезды, согласования, переписку с подрядчиком. Он поднял брови, посмотрел на нее поверх очков и спросил, потянет ли она вместе с основной нагрузкой. Вера ответила, что потянет. Надбавку обсудили за две минуты: тридцать тысяч в месяц, полгода, потом посмотрим.
Марина из соседнего отдела в обед достала контейнер с гречкой и котлетой и между делом дала телефон юриста — у нее муж судился с братом из-за гаража.
— Сходи хотя бы проконсультируйся, — сказала Марина. — Ты же переводы делала. Там все видно.
Юрист оказался мужчиной лет пятидесяти в кабинете с чужим запахом кофе, консультация стоила три тысячи и заняла двадцать минут. Он посмотрел выписку, где пять лет тянулись переводы матери — то восемь тысяч, то сорок, то двенадцать с подписью «на батареи».
— Расписки есть? Договор займа? Хоть что-нибудь письменное?
— Нет.
— Чеки на материалы?
— Часть на мою карту. Кровля, окна, котел.
— Чеки доказывают, что вы купили кровлю. Они не доказывают, что вам обещали половину дома. — Он положил ручку. — Переводы близкому родственнику без обязательства суды почти всегда считают даром. Плюс срок давности три года, а у вас основное раньше. Можно попробовать неосновательное обогащение, потратить год, госпошлину, экспертизу. И судиться придется с матерью. Вы к этому готовы?
— Нет.
— Тогда не надо, — сказал он и подвинул ей квитанцию.
Она вышла на улицу, постояла у перехода и почему-то впервые за неделю почувствовала не обиду, а облегчение. Вопрос закрылся. Не надо было больше думать о том, что можно отыграть.
На карте у Веры лежало два миллиона сто. Она собирала их четыре года — на достройку, на второй этаж, на теплый пол в маленькой комнате, где собиралась когда-нибудь поставить стол и чертить у окна. В понедельник она подала заявку на ипотеку, а в среду поехала смотреть квартиру на Чапаева: тридцать четыре метра, третий этаж кирпичного дома шестьдесят восьмого года, кухня шесть метров, окна на юг, проводка алюминиевая, обои в цветочек, запах чужой старости. Риелторша начала было рассказывать про развитую инфраструктуру, но Вера уже щупала подоконник и смотрела, как заходит дверь коробки.
— Три четыреста, — сказала риелторша. — Хозяева торопятся.
— Три двести пятьдесят, и я выхожу на сделку в декабре.
Сошлись на трехстах тридцати. Ставка была людоедская, кредит взяла на миллион четыреста, платеж вышел тридцать одна тысяча в месяц против двадцати двух за съем. Вера посчитала все на листе в клетку, дважды, и подписала. После этого денег на чужие веранды у нее не оставалось, и это было не оправдание, а факт, который она себе сделала сама.
В последнюю субботу ноября она наняла газель. Водитель Саша всю дорогу слушал радио и на повороте к поселку сказал, что тут летом красиво. Коробки стояли не в чулане, а в сарае, сложенные горкой у стены. Нижняя отсырела снизу — крыша сарая текла с осени, Вера это знала, отец собирался чинить. В ней были книги и папка с дипломным проектом, и еще конверт с отцовскими фотографиями, где он молодой, в клетчатой рубашке, стоит у недостроенного крыльца. Фотографии слиплись по три-четыре штуки. Вера разложила их на верстаке, подержала в руках и сунула обратно в конверт.
— Ой, а мы думали, там тряпье, — сказала Света, стоя в дверях сарая в куртке поверх халата. — Пашка перетаскал, я даже не смотрела.
— Понятно.
Света постояла, потопталась и ушла в дом.
Вера поднялась в мансарду. Не потому, что ее туда звали, — ноги сами понесли по знакомой лестнице, где четвертая ступенька всегда скрипела. Перегородки не было. Вместо нее в воздухе висела балка, а на ней лежали стропила, и над одним местом штукатурка на потолке уже пошла тонкой линией, будто карандашом провели.
— Паш, — сказала она, когда брат поднялся следом, — ты видишь, что прогон лежал на этой стене?
— Да перегородка это была, — Павел махнул рукой. — Мужики смотрели. Она даже до конька не доходит.
— Она держала балку. Поставь под нее хотя бы две стойки из бруса, вот сюда и сюда, до нормального ремонта. Брус у отца в гараже лежит.
— Стойки я ставил, — сказал он с досадой. — Одну. Она аккурат посреди детской торчала, Светка чуть меня не убила. Убрал.
— Поставь обратно.
— Слушай, ну не учи, а. — Он засунул руки в карманы. — Тебя всю жизнь в пример ставили, хватит уже.
Вера спустилась, попрощалась с матерью в прихожей и не стала снимать пальто. Анна Семеновна суетилась, звала обедать, говорила, что котлеты еще теплые. Потом сказала:
— Ну ты хоть на Новый год приедешь? Игрушки на елку в кладовке, я достану.
— Посмотрим, — ответила Вера.
Сделку провели одиннадцатого декабря. Ключи выдали в тот же день, и первые две ночи Вера спала на матрасе на полу, потому что диван привезли только в четверг. Она отодрала обои сама, за пять вечеров, слушая подкасты и отковыривая шпателем чужой цветочек. На кухне обнаружилась старая плитка, а под ней доска, и Вера обрадовалась доске, как чужому подарку. Сосед по площадке, пенсионер Григорий Ильич, бывший электрик, взялся переложить проводку за двенадцать тысяч и бутылку, от бутылки Вера отговорилась, добавила еще две тысячи, и он полтора дня штробил стены и жаловался на алюминий.
Мать позвонила двадцать третьего.
— Верочка, тут такое дело. Мне зубы надо, протез. Сорок тысяч просят, представляешь, что творится.
— У меня нет сорока, мам.
— Как нет? У тебя ж зарплата.
— У меня ипотека. Тридцать одна тысяча в месяц. Я квартиру купила.
В трубке помолчали.
— Какую квартиру? — голос у матери стал другим, обиженным. — Зачем тебе квартира, ты же одна. Надо было сказать, мы бы... Пашка бы тебе комнату выделил, живи сколько хочешь.
— Я могу дать пять, — сказала Вера. — Сейчас переведу.
— Не надо мне твоих пяти, — сказала мать. — Что я с пятью сделаю.
Вера перевела пять. Через день деньги списали, а еще через день мать написала в мессенджере: «С наступающим, дочка. Приезжай, пирог испеку». Вера ответила «спасибо» и не приехала. Новый год она встретила у Марины, в чужой квартире с гирляндой на карнизе, ела оливье и в двенадцать вышла на балкон смотреть, как над районом бьют чужие салюты.
Январь и февраль ушли на особняк. Подрядчик тянул со сводами, Вера ездила на объект по средам, лазила по лесам в каске и один раз чуть не поругалась с прорабом из-за самовольно заложенного проема. Она возвращалась домой в семь, ела что-нибудь наспех и до одиннадцати шкурила откосы. В квартире пахло грунтовкой, на полу лежала фанера, и все это было медленно и по средствам.
Павел позвонил в конце февраля, в половине двенадцатого ночи.
— Не спишь? Слушай, тут это... потолок треснул. И дверь в мансарде не закрывается, перекосило. Может, дом садится?
— Дом стоит с семьдесят четвертого. Он уже сел.
— Ну ты приедь посмотри. Ты же инженер.
Она приехала в субботу. Автобус шел час двадцать по мокрому шоссе, от остановки до дома было триста метров каши из снега и глины. В мансарде трещина расползлась на два с лишним метра, и штукатурка вдоль нее висела бугром, а коробка двери стояла ромбом. Вера померила рулеткой прогиб, посветила фонариком в угол, где стропильная нога отошла от прогона, и полчаса ходила по этажу, наступая на скрипящие доски.
— Балка прогнулась, — сказала она потом на кухне. — Нужно вывешивать домкратами, ставить металлическую подбалку и две стойки вниз, на нормальное основание, не на чердачный пол. Кровлю частично придется разобрать. Это не халтура на выходные, это бригада на неделю и расчет.
— И сколько? — спросила Света.
— Двести пятьдесят. Скорее триста, если по-человечески.
Павел сидел, положив локти на стол, и крутил в пальцах зажигалку. Он с осени работал на пилораме в Комарово, до этого полгода искал место после того, как их фирма закрылась, и на лице у него было уже привычное выражение человека, который каждую неделю ждет плохой новости и почти не удивляется.
— Вер, — сказал он. — Дай двести. В долг, до осени. Мы летом шабашки возьмем, отдам.
— У меня нет двухсот.
— Ну возьми кредит. Тебе дадут, у тебя белая зарплата.
— У меня уже есть кредит.
— То есть на себя ты взяла, а на мать не возьмешь, — сказал он, не поднимая головы.
Вера достала из сумки блокнот и минут за двадцать начертила узел: разрез, размеры, сечение балки, две стойки, подкладки. Вырвала лист и положила на стол.
— Это бесплатно. Отдашь любому нормальному мужику, который умеет варить, он поймет. Денег я не дам.
— А если крыша сядет? — Света смотрела на нее в упор. — У нас Тимка там спит.
— Значит, перенесите Тимку вниз, — сказала Вера. — Сегодня.
Мать все это время стояла у плиты и мешала что-то в кастрюле, хотя мешать там было нечего. Когда Вера пошла в прихожую, мать вышла за ней и тихо, как в детстве, когда просила не говорить отцу про разбитую вазу, сказала:
— Ну Верочка, ты же можешь.
— Могу, — ответила Вера. — Не буду.
Домой она добралась к восьми, легла на диван прямо в свитере и полежала минут сорок, глядя в потолок. Потом встала, разогрела вчерашний суп и села проверять сметы по особняку.
Тимку вниз перенесли. Стойки Павел поставил — не по чертежу, из бруса, без подкладок, но поставил, и трещина хотя бы перестала расти. В середине марта, в оттепель, потекло по коньку, и они кинули на крышу баннер, прижав его покрышками. Все это Вера знала со слов матери, которая теперь звонила чаще и говорила больше обычного, а денег не просила ни разу — видимо, решила, что так вернее.
В конце марта позвонила Света. Она никогда раньше не звонила.
— Вер, привет. Ты извини, что я так. — Слышно было, как у нее на фоне телевизор и ребенок. — Я хочу продавать. Уже нашла вариант, двушка на Гагарина, там ремонт нормальный, школа во дворе. Кира с сентября во вторую смену ездит автобусом, я с ума схожу. А он уперся.
— И что ты хочешь от меня?
— Поговори с ним. Он тебя слушает.
Вера чуть не засмеялась.
— Он меня не слушает.
— Ну хоть что-нибудь. — Света помолчала. — Слушай, я в этот дом не просилась вообще. Это Анна Семеновна придумала, а Паша подхватил. Я ему сразу сказала: там крыша, там колонка, там до города сорок минут. А он — родовое гнездо, мать одна. Теперь вот гнездо с трещиной. — Еще пауза. — И за коробки твои извини. Я правда не посмотрела.
— Я не буду в это лезть, Свет, — сказала Вера. — Это ваш дом. Решайте сами.
Мать приехала в середине апреля, в четверг вечером, без предупреждения. Позвонила в домофон, поднялась на третий этаж с клетчатой сумкой и пакетом, в котором были банки с огурцами и завернутая в полотенце курица. Встала в прихожей, оглядела фанерный пол, стол с чертежами, диван и голые лампочки на проводах.
— Так ты еще и не доделала ничего, — сказала она.
— Не доделала. Проходи.
— Я на пару дней, — сказала мать, снимая пальто. — Поживу у тебя, ладно? Я не помешаю, я тихо.
Вера постелила ей на диване, сама легла на матрас в кухне. Всю пятницу мать мыла окна, хотя Вера просила не трогать, наварила борща на три дня и переставила посуду в шкафу по-своему. В субботу утром за чаем она наконец сказала то, за чем приехала.
Дом продают. Покупатель нашелся, но торгуется из-за мансарды — трещину видно от двери, и он привозил своего мастера. Сбрасывают четыреста. Павел со Светой берут двушку на Гагарина, и мать они, конечно, забирают с собой, комната будет ее.
— Только они ее на себя оформят, — сказала Анна Семеновна и стала поправлять клеенку на столе. — Света уже говорила: маткапитал, доли детям, все такое. Я спрашиваю — а я? А она мне: мама, ну вы же с нами.
— Ты же и дом на Пашу оформила. Целиком.
— Так то дом, — сказала мать. И, помолчав: — Вер. А купи ты.
Вера поставила кружку.
— Что купить?
— Дом. Он тебе три двести отдаст, а то и три, он же родной сестре. Ты его всегда любила, ты там каждую доску знаешь. Крышу починишь, ты же умеешь. И я бы у себя осталась, в своих стенах, никому не мешала.
Вера посчитала вслух, потому что иначе разговор пошел бы по кругу. Три миллиона — это вторая ипотека под ту же ставку, при том что первая еще на восемь лет. Плюс триста на кровлю, плюс котел, которому одиннадцать лет. Плюс сорок минут до города в одну сторону и объекты по средам. Мать слушала, кивала и явно не слышала ни одной цифры.
— Ты же умная, ты придумаешь, — сказала она. — Ты всегда все вытягивала.
— Мам. Дело не в том, что я не могу. — Вера собрала со стола крошки в ладонь и стряхнула в раковину. — Я не хочу. Пять лет я туда возила деньги, и мне было хорошо от мысли, что это мое тоже. Теперь мне от этой мысли плохо. Я не хочу этот дом.
— Значит, мстишь, — сказала мать.
— Нет.
— А похоже.
В воскресенье Вера отвезла ее обратно. Взяли такси, потому что с двумя сумками и пустыми банками в автобусе было тяжело, шестьсот рублей, мать всю дорогу молчала и смотрела в окно. Во дворе Павел колол чурки на зиму, хотя зимовать здесь уже было некому. Он воткнул топор в колоду и вытер руку о штаны.
— Ну что, наговорились?
— Паш, отойдем.
Они отошли к воротам. Вера говорила недолго. Что при покупке квартиры доля матери должна быть оформлена на мать — хоть комната, хоть четверть, как выйдет по деньгам, и что сделать это нужно сразу, а не потом, потому что потом не бывает. Что если он этого не сделает, мать останется без единого метра, и все равно будет жить у него, только уже совсем ни с чем, и что через три года они со Светой могут решать что угодно.
— Ты меня за кого держишь? — сказал он. — Я мать на улицу выкину, по-твоему?
— Я держу тебя за человека, у которого двое детей и нет работы на постоянке, — сказала Вера. — Я не про совесть говорю. Я говорю: сходите к нотариусу и напишите.
Павел посмотрел на дом, на баннер с покрышками на коньке, потом снова на нее.
— Съездим, — сказал он. — Ладно. Съездим.
Вера вырвала из блокнота лист и написала на нем три строчки: что именно должно быть в договоре, и что подписывать нужно до сделки, а не после. Отдала матери в руки.
— Если он до продажи к нотариусу не поедет — позвони мне. Юриста я тебе найду и оплачу. Больше от меня ничего не будет, мам. Ни денег, ни дома.
Мать взяла листок двумя пальцами, посмотрела на него, будто там было написано по-иностранному, и сунула в карман плаща.
— Приедешь на майские? Сирень зацветет.
— Приеду, если позовете к нотариусу.
Она вышла за калитку, ту самую, которую красила позапрошлым летом, — краска на верхней доске уже начала шелушиться, — и пошла к остановке. Мать еще стояла у ворот, Вера чувствовала это спиной, но не обернулась. До автобуса было двадцать минут, и она успела прикинуть, что циклевка пола с лаком встанет ей тысяч в семнадцать, если делать самой и брать машинку в аренду на выходные.
